Бесценный

      В каморке, непредназначенной для проживания, холодно, а под утро совсем невыносимо, и все же лучше, чем в казарме, полной нечистоплотных солдат.       Первое время Леви, вымотанный тренировками по экономии газа, падал спать в кровать. Кутался в тонкое одеяло, сворачивался в калачик и змеиные узлы, ежедневно совершал подвиги, восставая по утрам из чуть теплого гнезда постели в холодный и недружелюбный мир.       Потом забил.       Засиделся случайно до рассвета над чашкой остывшего чая, и понял, что отдохнул ничуть не хуже, чем в кровати. Ведь нет разницы, где именно и на чем он не спит.       По новой привычке, не раздеваясь, устроился на хлипком стуле, уступив кровать свежевымытому лисенку. Малыш заснул, едва голова коснулась подушки, и Леви немного завидовал демону, следя за ним в полглаза, изредка проваливаясь в рваную муть.       Вынырнув из очередного кошмара, поймал на себе пустой взгляд лиса. Неживой и пугающий, такой же, как у Изабель из сна. Леви успокоился, лишь заметив мерные шевеления в такт дыхания.       Смотрел в ответ, кажется, вечность, пока не решил, что так и с ума сойти можно. Спросил тихо:       — Почему не спишь?       — Холодно, — чуть слышно прошелестел в ответ демон.       Леви глянул в окно. Рассвет только-только занимался, и до подъема оставалась пара часов. Самых холодных часов в помещении, продуваемом всеми ветрами. Хорошенько обдумав решение, взвесив все возможные варианты, вроде продолжения игры в гляделки, все-таки пересек комнату, забрался в постель, прижал к себе ребенка.       Лисенок, пытаясь согреться, обернулся по привычке мокрым хвостом. Не удивительно, что совсем замерз.       Демон зевнул, смешно щелкнув зубами, и замер. Леви тоже не шевелился. Лежал, вдыхая запах мыла и влажной шерсти, слушал тихое сопение. Чувство безмятежного покоя разливалось по венам, согревало душу, как теплый чай, наполняя тело легкостью.       Пушистое облачко под щекой слабо зашевелилось. Леви с трудом разлепил глаза, уставился с недоумением в лисье ухо.       Раздался стук в дверь и глубокий голос:       — Леви? Ты здесь?       Смит!       Вот дерьмо.       Леви порывисто сел, уставился в бледную от испуга мордочку, рассеченную следом от подушки. Прикинул, что сам выглядит не лучше, но нет времени привести себя в порядок. Рывком натянул одеяло на лисенка, в два прыжка подскочил к двери.       Выдохнул.       Распахнул.       Ахнул.       Полуденное солнце плясало в траве, вовсю надрывались птицы и кузнечики.       Он проспал.       Легкое волнение на волевом лице сменилось пониманием, но Смит, на всякий случай, уточнил:       — Все в порядке?       — Да… — выдавил оторопело.       Леви потихоньку приходил в себя, понимал, что впервые за долгое время он выспался и не чувствует привычной тоски и отчаяния, а на сердце легко, кажется, он сможет взлететь вверх без тросов и газа. Так… Здорово…       — Хорошо, — мягко, но строго. — Надеюсь, это было в первый и последний раз. Приводи себя в порядок, и…       — Погоди. Мне… — перебивает Леви, пока не передумал. — Мне нужно тебе кое-что сказать.       Вдохнув побольше воздуха, вывалил на Смита новость о внезапном даже для себя решении обрести семью и позаботиться о сироте.       Эрвин, если и удивился, виду не подал. Сказал, что понимает стремление Леви заполнить пустоту в душе, добавил:       — Не беспокойся, я все улажу, — посмотрел на маленькое приведение, приподнявшееся на кровати за спиной Аккермана. Спросил:       — Как зовут?       Леви дернулся, попавшись на незнании, пожал плечами.       — Понятия не имею, — обернулся назад, повторил вопрос Смита.       Горка одеяла не ответила.       — Как видишь, он не слишком болтливый, — фыркнул Леви. — Может, разговорится, когда придет в себя. Не представляешь, из какой жопы я его вытащил.       Смит покивал понимающе, наконец, оставил их в покое.       Леви не питал иллюзий на счет Эрвина, с ним нужно держать ухо востро. На счет остальных разведчиков он волновался куда меньше, рассчитывая на свою «ауру ненависти», она защитит их от любопытных глаз и носов.       Но не от Ханджи.       Уже вечером того же дня сумасшедшая пыталась выломать дверь, порывалась хоть одним глазком посмотреть на воспитанника Аккермана. Лисенок, немного отдохнувший и несколько раз поевший, таращил испуганные глаза то на солдата, то на дверь. Когда петли и замок скрипнули особенно подозрительно, а Ханджи взвыла особенно громко, он пискнул жалобно, и вдруг обратился.       В лисицу.       Леви шипел и плевался ядом на Очкастую, потом на них обоих, пока девушка не ушла, и еще немного, пока вытаскивал демона из-под кровати. Тот сверкал напуганными глазами и тихонько поскуливал, еще не забыл, кто именно дал бочонок мерзкой жижи.       Аккерман тоже это помнил. Говорил:       — Все хорошо. Вылезай. Я больше не буду мыть тебя той гадостью.       В итоге, выманил на жалкий шматок мяса с ужина.       При свете свечи рассмотрел девятихвостую лисицу. Ничего особенного. То же самое тощее недоразумение, только неравномерно шерстяное, похожее на стоптанный коврик.       Леви, конечно, немного порадовался, что для процедуры мытья ему досталась менее пушистая версия, но ждал обращения мальца с нетерпением.       До вылазки оставалось меньше месяца.