Их зелёные глаза

Со времени болезни чиновника прошло полгода. Попов продолжал исправно выполнять свою работу и быть любезным с начальством. Он не изменял своим привычкам, также любовался в пыльное окно на мрачный Петербург и восхищался винтовой лестницей. Чиновник Попов больше не притрагивался к своим заметкам, не всматривался в нищих, просящих милостыни. Только однажды один паренёк заставил его вернуться в то леденящее душу утро и с головой погрузиться бездну своих воспоминаний. «Я удивляюсь только одному», — писал он позже, коряво и размазывая чернила. — «Почему, падая с высоты собственной гордости я не разбился о камни страха и продолжил жить, втягиваясь в трясину воспоминаний?» От настоящего момента, когда чиновнику Попову пришлось вспомнить о содеянном, прошло не так много времени, буквально пара недель. Он прогуливался по набережной ранним утром. Его воспоминания не потрошили душу, когда он смотрел на то место, где недавно лежал мёртвый мужичок, где проходили похороны. Он даже заметил небольшое пятнышко крови и еловую иголку. Он усмехнулся, продолжая ходить дальше, совершенно не подозревая о том, как сильно выдал себя. Он смотрел в мутную воду канала, когда к нему незаметно подошёл высокий парень, лет семнадцати от роду. Он, облокотившись на перила, перелез через них и теперь смотрел чиновнику Попову прямо в глаза. Ему стоило ослабить обе руки, и его тело полетело бы в грязную холодную воду. Чиновник Попов сначала удивился, но потом начал всматриваться в черты лица паренька. Его глаза были мутно-зелёного цвета, но не такие, как у убитого. Мужичок ведь пропил свой блеск в глазах, а этот парень словно родился в такой атмосфере. Хоть он не был пьян, он был из таких людей, которые постоянно кажутся какими-то другими. Его глаза живо бегали по лицу, рукам и шляпе чиновника Попова, но их краснота и сухость создавали странное ощущение. «Он словно выпил, но запаха нет...» Черты лица этого паренька были как и у всех мальчишек его возраста и сословия: худые впалые щеки, выраженные скулы, уголки губ опущены слишком низко от того, что он больше плакал или злился, чем смеялся. Его странно-живые глаза из-за худобы парня было будто на выкате. Худые руки и кисти покрывала холщовая рубаха. Паренёк же внимательно изучал чиновника Попова. Он уже успел оправиться после болезни, но все же худоба была заметна. Дворянские перстни едва держались на пальцах, одежда висела на нем, как на вешалке. Одно оставалось неизменным: из-под старой соломенной шляпы выглядывали пряди чёрных волос, которые слегка завивались из-за сырого воздуха Петербурга. Они смотрели друг на друга, пока парень не сказал: — Это же был не несчастный случай, да? — Попов немного приблизился, заглянув пареньку в глаза. В них собирались слёзы. — Его кто-то подставил под лошадей! К концу предложения паренёк почти кричал. Было видно, что ему хотелось рыдать, кричать и бить чиновника Попова, но он не мог. Он был обессилен и едва держался на ногах. Ветер начинал сдувать его с ног, но он стоял и ждал ответа. — Нет, — ответил чиновник Попов, саркастично улыбнувшись, показывая своё моральное превосходство. — Вы не в себе, а я, напротив спокоен. Хотите утонуть — тоните. А если желаете поговорить, для начала успокойте своих внутренних демонов. Мужчина аккуратно поправил шляпу и начал двигаться в сторону своего дома. — Нет уж, выслушайте, — паренёк перелез обратно и теперь бежал за чиновником. — Вы появляетесь тут каждое утро, а именно в это время отца сбила лошадь! Если вы до сих пор не явились в контору, чтобы дать показания как свидетель, значит вы и есть убийца. Чиновник Попов остановился и злорадно усмехнулся, словно вся ситуация доставляет ему удовольствие. — Вы весьма умны, несмотря на то, что являетесь низшим слоем населения. Паренька явно разозлило то, что какой-то чиновник так явно выказывает своё превосходство. Он тяжело дышал, его ноздри раздувались все сильнее, брови были сдвинуты так сильно, что казалось, будто скоро они составят одну линию. Паренёк злился, но эта была детская злость: ещё пару мгновений и он бы заплакал. Чиновник Попов постепенно перестал радоваться своей победе и теперь внимательно и с беспокойством смотрел на паренька. — Послушайте, — начал он, положив руку на плечо парня, но резко дернул плечом и отступил на шаг. — Я не хочу... Ему не дали договорить. Паренёк вскрикнул: — Это я не хочу больше слушать о том, что любая псина превосходит по роду крестьян! Это я не хочу, чтобы моих родных и друзей били богатые студенты ради забавы или того хуже: сбивали лошадьми! У чиновника внутри все похолодело и сразу же расцвело вновь: его бросило в жар. Он вспомнил, как отец ласково называл крестьян "свояками", как он, маленький Арсений, бегал с Машей по полю с одуванчиками и как они на берегу реки плели венки. Чиновник Попов вспомнил себя, маленького, живого, в такой же одежде, что и крестьянские дети. Он выдохнул и посмотрел пареньку в глаза, уже извиняясь, сознавая, что он отобрал у него. «Не отца я под лошадь толкнул, я его веру в людей погубил. Кто я теперь? Я не человек, не творец и не бог, я никчемная вошь, которую надо бы раздавить!» — Сударь, — он пытался говорить уверенно, но его голос дрожал. Также дрожит травинка, на которую упала слишком большая капля дождя. Она дрожит, но потом сгибается пополам, роняет каплю и выпрямляется вновь. — Этот разговор... Простите, умоляю вас, простите меня! Чиновник Попов согнулся, как травинка. Подул ветер и унёс с собой по всему Петербургу мольбу чиновника. — Бог простит, — чуть улыбнувшись ответил парень. Его грустная улыбка будто осветила заваленное тучами небо. Чиновник Попов встрепенулся. — Пойдёмте ко мне в квартиру, я вас напою чаем, я вам расскажу, я... — он замялся и робко взглянул пареньку в глаза. «Какой господь! Нет его на небе, нет его там, в раю, он здесь, среди нас, он прощает, он верит в людей, он... Несёт наши грехи и мучается за весь род крестьянский, потому что дворянство давно умерло морально, погрязло в своих невысоких чинах» Паренёк часто заморгал и кивнул. Так чиновник Попов узнал бедного паренька Антошку, отца которого он ради смеха, ради потехи собственного эго толкнул под тройку. Антошке шёл восемнадцатый год, он иногда подрабатывал в трактире: носил ящики с выпивкой за копейку-две. Отец его, ныне покойный, чаще побирался, но иногда находил себе работенку. — Да и сложно стало в последнее время, — говорил Антошка, любуясь в пыльное окно, как некогда это делал Попов. — Помещикам помощь в погрузке багажа не нужна, в трактирах тоже все сами таскают, так и не знаешь куда податься. Чиновник Попов кивал, но многое, что рассказывал паренёк пролетало мимо него. — Так что же мне делать? — спросил он, когда Антошка закончил свой рассказ. — Сдаваться вам надо, сударь. Пойти в контору, сознаться, срок свой на каторге отбыть... очиститься перед богом. Да что перед ним! Он-то все простит, вам нужно перед собой извиниться, перед землей своей, на которой вы грех такой совершили. Чиновник Попов встал со стула и сделал пару шагов к Антошке. Он недолго смотрел на него, а после, не отрывая взгляд, опустился на колени. — Прости меня, грешного, — он схватил его руку, слёзы уже подкатывали к горлу. — Не знал я, что делал, не ведал! — Что вы! — Антошка поспешил поднять чиновника. — Я прошу вас, я вижу душу в вас, деятеля... Отчаявшегося в конце концов. — На каторгу теперь мне одна дорога, прав ты. Хочешь я тебе денег дам, все жалованье! Ты проживешь с семьей ещё месяц или даже дольше. Хочешь я... — Мне ничего не нужно, — перебил парень. — Оно мне не понадобится там. — Ты за мной поедешь? Что ты задумал, Антошка, какая тебе каторга? — Вы же загнётесь там, загрызете себя. Совесть вас замучает, а душа-то ваша чиста, вы уже покаялись. Я поеду, чтобы рядом быть, если вдруг демон какой-нибудь в вас вновь вселится. Глаза Антошки впервые приобрели блеск, и чиновник Попов ещё долго не мог забыть этого счастливого лица, ярких солнечных лучей и пыли, летающей в комнате. Он любовался на паренька и его прекрасные глаза, в которых он видел спасение, прощение. Они отбыли на каторге три года, но им эти года показались ничем по сравнению с тем, что открывалось им потом: душевное спокойствие. Чиновник Попов узнал о том, что его родная тетка по линии матери скончалась как раз в тот год, когда заканчивался его срок. Она жила в Пермской губернии, но сравнительно далеко от их бывшего родового имения. У неё было небольшое поместье, 50 душ и несколько человек прислуги. Все это она завещала ему. Было жаркое лето, когда чиновник Попов вернулся в родную губернию. Повсюду цвели одуванчики. Вдыхая этот аромат, он перенесся в детские воспоминания, нырнул в них с головой и теперь уже ничего не осталось от чиновника Попова. В поле, усыпанном одуванчиками, стоял маленький Арсений, держа за руку своего спутника — Антошку. Теперь он был Попову приемным сыном, ведь за три года его отсутствия в Петербурге его мать скончалась, а детей забрали в интернат, да неизвестно в какой. Имение назвали «Венком», так как в первый же день Арсений сплёл пышный венок из одуванчиков и, грустно улыбаясь, смотрел на него. — Красивый, — сказал Антошка и надел его на себя. Его глаза блестели в свете солнца, а Арсений вдруг понял, что роднит их: огромнейшая боль утраты. Оба потерянные во времени, они нашли друг друга в Петербурге и выбрались из этого тумана неопределенности в залитую светом Пермскую губернию.