Их зелёные глаза

«Сегодня я почти не пил таблетки. Не знаю, может это и к лучшему, а может, наоборот, это затишье перед бурей. Один мудрый человек сказал мне, если всегда жить настоящим, возможно, и не узнаешь красок жизни. Мне кажется, я никогда их не увижу. Над моим городом словно нависло свинцовое небо и постоянно идёт невидимый дождь. Никто не чувствует его и не промокает, но лужи у домов никогда не высыхают. Так вот, я почти не пью таблетки, почти не переживаю, хотя есть кое-что похуже — я ничего не чувствую. Ни разочарования, ни душевной боли. Сплошь апатия и металический запах осеннего дождя» За последние несколько дней чиновник Попов много написал, будучи в бреду, однако эта запись будто вырвала его из сна. Он перечитывал ее и смотрел на таблетки, оставленные врачом. — От жара, головной боли и озноба, — повторил он его слова, рассматривая пять белых таблеток, которые аккуратно лежали на крышке от варенья. Попову нужно было допить их и через два дня явиться на службу. За последние дни, когда он, болея, оставлял себе записи, словно напоминание о том, что произошло, он многое переосмыслил. Он слышал, как за окном хозяйка громко вздыхала и плакала, ведь он, примерный чиновник Попов, толкнул под лошадь друга ее мужа. Он уже не раз репетировал речь, почти перестал волноваться, убеждая себя, что никто, кроме мужичка в холщовой рубахе не знает кто убийца. — Наталья Сергеевна, — говорил он, смотря на пыльное окно, где пару дней назад видел хозяйку в чёрной шляпке. — Мне так жаль. Этот вопиющий случай произошёл так неожиданно, но я уверен, что вы и Илья Андреич оправитесь. После он вздыхал, выпивал стакан воды и садился за стол. Он брал перо и писал о том, что ему совсем не жаль, даже наоборот: ему радостно, словно ребёнку, которому привезли хороший гостинец. Он писал о том, что душа его разрывается между человеческой жалостью и суровой реальностью. — Мне невыносимо тяжело думать о том, что... — он часто запинался на середине предложения и думал над ним очень долго, часами или днями. — Что я подставил его, невинного мужичка с зелёными мутными глазами под шумную тройку. Но не ради выгоды, не ради денег я сделал это! Нет! Во благо, ради очищения Петербурга я сделал это. Я... Чиновник Попов остановился. Он нахмурился и прикусил нижнюю губу так, что выражение его лица нельзя было оценить сразу: он вроде размышлял, а вроде и злился, а может даже грустил. — Я не бог, но я забираю жизнь... Кто же я? Это он и написал в своей заметке и, выпив таблетку, лёг на диван в тяжелом состоянии. Ему казалось, будто тяжелый камень упал на его спину и придавил к постели. Он вздохнул и, с трудом перевернувшись, кое-как укрылся и задремал. Ему снилось лето, деревня в Пермской губернии, где он, мальчишка, будущий примерный чиновник Попов, играл с крестьянскими детьми. Ему снились родители. Мать, постоянно радостная, молодая женщина, не имеющая ни морщинки. Отец, толстый помещик с усами и очками, который любит чай с шиповником и читать газеты в своём кабинете. Он видел себя. Маленький веселый мальчуган с чёрными волосами и голубыми глазами. Мать постоянно вглядывалась в его черты лица и, улыбаясь, целовала его в нос, говоря о том, что он — копия отца. Он видел, как сидит на берегу реки и плетёт венок из одуванчиков. К нему подходит дочка старосты — Маша — и садится рядом. — Для кого ты плетёшь? — Да неважно, — отвечал маленький Арсений, чуть улыбаясь. Он плёл для матери. — А что важно? — Важно... — Арсений задумывался и смотрел на мерное течение реки. — Важно быть счастливым. Говорить о своих чувствах... Быть свободным и... — Любить? — Любить. Ему приснилось, как мать зовёт его по имени. — Арсюша, — ласкающий голос матери прорезался сквозь сон и чиновник Попов улыбался. Он плакал, словно ребёнок. Он открывал глаза, вздрагивал, утирал тыльной стороной ладони влажные глаза, щеки. Он всхлипывал, произносил с трепетом и нежностью своё имя так, как произносила его мать. Попов засыпал и снова видел мать. Она улыбалась, подавая к чаю тарелку с блинами. Чиновник Попов часто мысленно возвращался в имение в Пермской губернии. Когда он последний раз уезжал из своего родного дома, имение продавали за долги. Дворянство в России изживало себя, как, собственно, и чиновник Попов. Он представлялся дворянином и доживал свою жизнь в низкой пыльной каморке. Рядом с проданным имением было крестьянское кладбище, где, по воле отца, похоронили его и мать. Два каменных надгробия остались в Пермской губернии. Два каменных надгробия смотрели с холма на разбитое имение, на несчастных крестьян. В тех краях было принято ценить человека, пусть и крепостного, но с уходом Поповых все изменилось. Маша уже не была радостной девочкой. Она прожила недолго. В двадцать лет она кинулась с обрыва в реку. За год до этого она оставила своего ребёнка без присмотра на пару минут, а после жалела всю оставшуюся жизнь: девочка зашла в загон к свиньям и они растерзали ее, оставив только маленькие кисти ее ручек. Перед смертью Маша громко кричала, проклиная бога, но когда она уже летела вниз, в душе она благодарила семью Поповых за счастливое детство. Она оставила на обрыве венок из одуванчиков. Чиновник Попов знал об этом и постоянно корил себя за смерть этой крестьянки. Корил себя за долги отца. Корил себя за смерть родителей, но никогда не чувствовал вины за то, что совершил он сам. Он съедал свою душу за проступки бога, оставляя на его совести свои грехи. — Так кто же я? — говорил он, уже шагая по пасмурному Петербургу на службу. — Умирающий дворянин или повелитель мира?