Queen of Hearts

Этот новый бармен. Как же он раздражает одним своим видом. Весь светится дружелюбием, и глаза такие невинные, совсем не такие должны быть у тех, кто работает в этом заведении. С первого появления Рохана этот парень начал раздражать. Именно потому, что он никак сюда не вписывается. Совсем никак. Богатенькие и состоятельные приходят сюда не для того, чтобы послушать живое пение и уж точно не для того, чтобы выпить парочку коктейлей. Всем важно одно: миловидное личико певицы или певца. А ещё фигурку бы красивую, чтобы приятнее глазу было. Рохан всё ещё к этому не привык. К такому вообще не привыкают. Раздевают глазами и, вроде бы, одежда есть, но лишь формально. Но нужно быть безумцем, чтобы крикнуть в микрофон: «хватит пялиться!». Уж сколько эти похотливые уроды оставляют чаевых — лучше молчать. А о том, сколько дают за ночь — вообще не думать. Рохан никому не даёт себя трогать, а такие желания слышит и видит каждый день. Бесконечные подарки, записки, откровения, от которых тошнит. Если бы деньги не были нужны так сильно, он бы никогда не согласился на такую работу. Но его взяли с руками и ногами. Чёрт его знает, за талант или за те самые изящные руки и ноги, чтобы привлекал больше народа в бар «Queen of hearts». Может и за то, и за другое. Но дела резко пошли в гору, стоило ему здесь появиться. А теперь здесь Хигашиката Джоске. И он раздражает. После четвёртого коктейля, Рохан уже не может скрывать пристального взгляда. И смотрит так, будто Хигашиката виноват во всех смертных грехах. Даже в том, что чувства смешиваются во что-то мутное с яркими пятнами и не дают вдохнуть полной грудью. — Тебе ещё налить? Не говори. Не говори ни слова, мать твою! Уж точно не таким невинным голосом и не с таким выражением лица, будто готов налить ещё и ещё, и ничуть не осудить за такое активное распитие. У Рохана внутри всё полыхает от количества алкоголя, от всё ещё видимых похотливых взглядов, от ярких синих глаз, не выражающих ничего, кроме сочувствия. К чему эта показушная жалость? Показываться здесь должен только Рохан, и только он может притворяться в своих эмоциях, хоть последнее время и не старается этого делать, что лишь больше разгоняет интерес к его личности. Давно не улыбается любезно, не благодарит за прослушанное выступление, не виляет задом туда-сюда, чтобы понравиться. Если бы это помогало отбиться от кучи конвертов и открыток, лежащих даже не открытыми… — Давай два. Рохану уже всё равно. Впереди выходные, и он может отдохнуть по полной, не думая о повторении текста двадцать раз. Сколько здесь работает этот Джоске? Полгода? И всем-то он нравится, такой услужливый и порядочный. Небось, ему перепадают неплохие чаевые. Конечно, другой мотивации для работы здесь и быть не может. Разве что, если он не из тех извращенцев, коим нравится представлять вокалистов без одежды. Вряд ли. Не похож он на такого подлеца. Больше на того вида подлецов, которые готовы состроить глазки как угодно, только бы денег дали. Вот ему-то самое место в рядах выступающих, но петь он не умеет. Умел бы, уже бы давно заставили. А что? Личико вон какое симпатичное: глаза большие, яркие, губки бантиком, с таких одно удовольствие ловить сладкие стоны. Он красивый, и Рохан понятия не имеет, почему подмечает это не первый раз за вечер. А ещё то, что им обоим было бы неплохо уйти отсюда куда подальше, — чтобы без всех этих огней и ламп, — под естественное освещение ночного неба и говорить о том, как они попали в это дурманящее место. Хотя что тут говорить? Рохану уж точно нечего. — Не много? — Джоске кажется обеспокоенным, хоть и смеётся. — Ты и так выпил уже четыре. — Тебя забыл спросить. Рохану больше интересно, что манит сюда таких молодых мальчиков и девочек, у которых на лице написано стремление к большому будущему. Не здесь его нужно искать. Всем кажется это временным прибыльным делом, а потом оно затягивает. Нет, оно засасывает в себя и отвертеться не получается при самом большом желании. Чувство отвращения к себе вряд ли способно угаснуть, но драгоценные бумажки неплохо его перебивают. Податься больше некуда и остаётся торговать собой, хоть и не в прямом смысле. Но некоторые промышляют и прямым смыслом. Рохан фыркает, делает большой глоток и ставит стакан с резким стуком, заполняющим зал звонким эхом. Снова глядит на Джоске, убирающего рабочее место после смены. Почти шесть утра, посетителей уже нет, только они вдвоём, барная стойка и ещё некоторый персонал, которому здесь ещё нужно вычистить весь мусор. Рохану бы такого человека, способного вынести весь мусор из головы и души. Слишком много скопилось, а выкинуть некуда, остаётся срываться по поводу и без. Это почти не помогает, а если и помогает, то на совсем короткий промежуток времени. После сильнее хочется спалить Queen of Hearts дотла. Тогда бы выбора не осталось, и он бы перестал заниматься этими отвратительными вещами. Джоске ставит два бокала с чем-то алкогольным, а следом стакан, похоже, с водой, льдом и лимоном. Неужто не пьёт? Или только держится, чтобы один из них был трезв? Было бы для чего. Рохан и сам в состоянии дойти до дома, даже если выпьет ещё два коктейля, всё равно на автопилоте доберётся. Больше никуда ходить почти и не приходится. Работа — дом, дом — работа. Домом он вряд ли может назвать то место, где ночует. Этот яркий подиум, прожектора, красные оттенки штор, скатертей — вот что давно стало домом. Без этого уже не видится жизни, как бы не хотелось разглядеть её через все ядовитые краски. Синие глаза выбиваются бельмом, не поддающемуся лечению. Мельтешит перед глазами каждый чёртов день. Хоть бери больничный, чтобы выбиться из графика и не совпадать со сменами Джоске. Но Рохан этого не сделает. Ни за что. И дело совсем не в деньгах. Не убудет. Рохану просто нужно присматривать за этим невинным мальчишкой, чтобы тёмные души не добрались до него и не шептали грязные фразы. Что-то светлое должно остаться в этом проклятом месте. — Ты здорово выступил сегодня, — Джоске делает глоток и улыбается… До трезвонов в голове. Сейчас бы разбить бокал о стену или пол, в попытке заглушить невыносимый перелив его улыбки. Рохан разбил бы, но пока не настолько пьян и всё ещё может контролировать себя и то, что делает. Но через полтора бокала за себя не ручается и будет творить всё, что давно селится невыносимыми фантазиями. — Я знаю, — Рохан сильнее стискивает пальцы. Похожие комментарии он слышит каждый день, но именно этот заставляет сжаться. — Бывает по-другому? Джоске кашляет от такой самоуверенности. Но по-другому и правда не бывает. Либо Рохан выкладывается по максимуму, либо вообще не выходит на сцену. Что-что, а пение для него всегда было и будет ответственным делом, над которым невозможно не стараться. Все ценят это. Это ценят даже самые богатые посетители, давно посылающие комплименты в разных формах и проявлениях. — Нет, ты всегда великолепен. Хитрый лис: стреляет глазками, хлопает длиннющими ресницами, подпирает рукой подбородок и продолжает глазеть. Даже злиться на него не получается. Разве что хочется денег за такое обслуживание подбросить. Но ему их и так хватает, обойдётся, пусть даже не старается строить печальный взгляд. — И это я тоже знаю, — Рохан отпивает ещё немного, отставляет напиток в сторону к тому, что ещё не тронут. Радужка затуманивается и становится блёкло-тёмно-зелёной. Ещё Рохан точно знает, что синий слишком контрастирует с красным. А в сочетании они бликуют фиолетовым в искусственном освещении искусственной жизни. Даже эти высокие стулья кажутся ненастоящими. Рохан потихоньку теряет связь с реальностью, но всё ещё хочет проверить её на прочность: перекидывается через барную стойку, встаёт на одно колено, второй ногой опираясь на выступ, служащий именно для того, чтобы забраться на высокое место. Поближе к Джоске, заглянуть глубже в пучину глаз и избавиться от тошнотворных рубиновых оттенков хотя бы на несколько секунд. Джоске чуть подаётся назад, удивлённый такому выпаду. Они не настолько близко, чтобы шарахаться, да и за полгода уж точно не в первый раз с ним происходит что-то подобное, и Рохан хочет надменно цыкнуть этой детской невинности, но молча подаётся вперёд, опираясь на стул уже двумя коленями. Ещё и лицо розовеет от смущения… Это по-настоящему? Без притворства и актёрской игры? Рохан хватает за галстук, не давая Джоске и шанса сбежать, чего он может и не планировал, но нужно контролировать ситуацию полностью. Ещё ближе к себе, чтобы разглядеть мельчайшую искорку, обжигающую восхищением, сейчас уже переплетённым с волнением. — Ты неисправимый льстец, Хигашиката, — Рохан ещё сильнее тянет к себе, заставляя наклониться. — Разве? — Джоске смущённо смеётся, но только больше нервничает, пытается выпутаться из цепких рук, но уже поздно. Он пойман. — Только не делай вид, что не знал, — Рохан усмехается, видя, как неуверенно Джоске качает головой из стороны в сторону. — Ты совсем не умеешь врать. А Рохан совсем не умеет давить в себе желания. Сейчас больше всего он желает уйти из такой жизни хотя бы на пару минут, наслаждаться наивными глазами Джоске, пока они затмевают мерзкое прошлое и настоящее. Но вот никак не может решиться коснуться и пальцем пухлых губ, и, пожалуй, только желание получить поцелуй Рохан может держать в своих фантазиях. У него нет никакого права целовать кого-то столь Настоящего на этой картонной сцене с тремя стенами. Нужно отпустить галстук. Очень нужно. Ещё несколько секунд такой близости, и Рохану точно снесёт крышу, а ведь ещё даже не допил коктейли. Эта мысль буквально за шкирку оттаскивает, и Рохан разжимает пальцы, садится на место, как положено, но в груди тяжелеет с каждой долей секунды. Чтобы избавиться от этого, Рохан хватает бокал и выпивает залпом всё, что в нём осталось. Джоске смотрит на это, даже вздрагивает, мямлит что-то невнятное, мол «не надо». Надо. Ещё как надо. Знал бы он, какие карусели эмоций сейчас вертятся внутри, точно бы поддержал и налил бы больше. За свой счёт. И хорошо, что не знает. Всё из-за него и мягкой синевы, дурманящей лучше любых афродизиаков. — Тебе точно на сегодня хватит. Снова тот же тон без капли осуждения. Рохан готов так же залпом осушить ещё бокал, но делает лишь глоток. Немного полегчало, но картинки возможного не отпускают, и уже кажется неплохим вариантом — дойти до дома под руку с Джоске. Притвориться, что ноги путаются, и вот-вот предательски подкосятся. И будь, что будет. — Больше не нальёшь? — Рохан вскидывает бровь, точно не веря в это. Спросил для галочки. Джоске вздыхает, румянец на его щеках почти пропал, но смущение видно в каждом движении. — Потом не заблудишься? — спрашивает он, поправляя галстук. И так уже заблудился и бредёт наугад в своих решениях. Был бы это кто-то другой — кто угодно — Рохан послал бы куда подальше, не моргнув глазом. Да и можно ли вообще что-то подобное расценивать, как желанное предложение проводить хотя бы до перекрёстка… Нет. Просто ищет то, что хочет найти. Это искомое настолько ярко сияет, что хочется цепляться за любой намёк, не важно насколько он ложный. — Плевать, — Рохан продолжает пить, чтобы опьянеть быстрее, но голова всё ещё хорошо соображает. Нужно было брать что-то более алкогольное. — Лучше бы заблудился. Или всё-таки достаточно, чтобы говорить не подумав. Неосторожная фраза, от которой передёргивает. Джоске тоже заметно напрягается: такой серьёзный, хмурится, даже вода громче, чем до этого (точно холодная, горячая звучит не так звонко). Только улыбаться от его серьёзности хочется. Она с ним настолько не сочетается, что даже красные цвета блёкнут на фоне. Рохан никогда бы не подумал, что его будет так веселить напряжённое молчание (возможно, не нужно было в один раз выпивать больше половины коктейля). — Больше не налью. Как грубо. Но Рохану всё равно, он больше не может скрывать нежной улыбки, даже услышав такой резкий отказ. Не очень-то и хочется спорить и возражать. — Я и не прошу. — И не проси. — И не прошу, — игриво смеётся Рохан, полностью понимая, что делает. Ну или почти полностью. В голову ударяет запоздало, но всё же ударяет. Зря не поцеловал. Нужно было ловить момент, пока он сам шёл в руки. Но Рохан всё ещё не выпускает мысль о том, насколько он имеет право делать что-то подобное. Такой весь искусственный, хоть и безумно красивый, какими и должны быть все, кто здесь работает. Только это стоит хрупкой стеной, вот-вот готовой сложиться горкой кирпичей от неосторожного выдоха. Джоске ловит Рохана у выхода, когда тот уже почти смирился с провалом исполнения своего сверкающего желания. Ноги не заплетаются, даже мысли в порядке. Веселее, чем обычно, но не более. А эти глаза, такие синие, всё ещё не вписывающиеся ни в атмосферу, ни в жизнь самого Рохана, так и не дают отвести взгляда. — Ты точно дойдёшь? — Джоске встревожен, грустно сдвигает широкие брови. Ещё немного. Совсем чуть-чуть. Стена уже дала длинную трещину. — Я в порядке, — Рохан пытается улыбнуться искренне, но вряд ли получается. За столько лет искренность затерялась в притворстве и напускном недовольстве, достать её из-под тяжестей сложно, но не невозможно. Рохан делает попытку и радуется даже такой жалкой и мелкой. — Не волнуйся. — Я не… — Джоске опускает взгляд в пол. «Я не»? Кого он пытается обмануть? Он волнуется. Ещё как волнуется. Даже больше, чем сам может осознать, раз вот так резко перехватил перед самым концом их дня. — Я знаю, — Рохан кладёт ладонь ему щёку, чтобы в последний раз схватить яркий контраст красного настоящего и синего будущего. Он пьянит гораздо больше любого коктейля. Даже улыбка приходит сама собой и не нужно пытаться состроить её специально. — Я буду осторожен. Всё ещё грустный, и это тяжёлым грузом тянет в самые сложные раздумья. Когда в последний раз Рохан видел истинную грусть? Слишком много лет назад. А теперь она снова здесь, и ему жаль, что он понятия не имеет, как её развеять. — Позвони, как дойдёшь, — просит Джоске, накрывая его руку своей. Этого хватит. Не продолжай. — Я же не усну, если не узнаю, что ты дошёл до дома… Но он продолжает, и Рохан замирает на месте со всем тем, что успел надумать за эту ночь. — Я позвоню. Можно не контролировать собственный огонёк в глазах и не отпугивать строгим взглядом. Джоске смущён, его руки дрожат, они заметно горячие, но с объятиями стоит повременить. Не сейчас. Он совсем мальчишка. Рохан едва-едва чмокает его в щёку и отстраняется, чтобы не позволить себе большего. Но он позвонит. Обязательно позвонит.