Свистулька

Вечером, когда я шел с лесопилки, господин окликнул меня. — Завтра я собираюсь в город, Кен, — коротко сказал он. Долгие объяснения мне и не требовались. Когда господин ездил в город, он всегда брал меня с собой. Надо признаться, что для меня это было радостью. Да, это нехорошо, неправильно, усердный раб должен одинаково радостно исполнять любой приказ господина… Но ведь врать — тоже нехорошо. А сопровождать господина в город, понятное дело, легче и приятнее, чем работать на лесопилке. В имении господину прислуживают другие рабы. Помоложе меня, на лицо посимпатичнее, и манерам обучены. Зато я очень сильный. Не то чтобы господину нужен был телохранитель, но мало ли… Дорога до города неблизкая, но мне же не пешком идти! А стоять на запятках коляски — это одно удовольствие, просто отдых. Когда мы проехали полдороги, пошел дождь. Ничего страшного, я как промокну, так и высохну. Но господин велел кучеру остановиться на минутку и дал мне дерюгу, накрыться. Повезло мне в этот раз с господином. Уж я-то знаю, есть с чем сравнивать. О прежнем и не хотелось бы вспоминать, да не забудешь — пальцы на левой руке не гнутся толком, это уже насовсем. А господин Талор — добрый и справедливый. Наказывает только по делу и не калечит. Какие заботы были у господина в городе, я не знал и не интересовался, не мое дело. Мое — проводить его от коляски до двери, дождаться, проводить обратно. Одна дверь, другая дверь… А под самый конец мы с господином оказались на рынке. Торговля в тот день была не сказать, чтобы бойкая. Ну правильно, что за нужда под дождем на рынок идти! Это господину далеко ехать, и с утра не угадаешь, какая днём погода будет — а кто в городе живёт, тем и переждать можно. Потому я их и заметил. В другую-то погоду в невольничьих рядах потеснее было бы. Сначала я увидел покупателя. Невысокий, в неприметной одежде… Только одно в нем было особенное — нашивка на рукаве. Нашивка с двумя скрещенными кирками. Я похолодел. Мало что больше страшит рабов, чем быть купленным человеком с такой нашивкой. Мне-то бояться нечего, господин добрый, никого ещё в рудники не продавал, а все равно жутко стало. А потом я увидел, кого он хочет купить. Раб был выше меня, а это редкость, зато я в плечах пошире буду. В кандалах. А на лице такое выражение… не знаю даже, как сказать. В общем, неудивительно, что больше никто к нему не приценивается. Сам не знаю, чем он меня зацепил. Раб как раб, много я таких видел. А тут… сердце сжалось. В рудниках дольше года не живут. И умирают так, что лучше сразу удавиться — да только и того не дадут. Сам не знаю, как мне на такое наглости хватило. Я тронул господина за рукав и взглядом показал на раба. — Купите его, господин, пожалуйста! — Зачем? — удивился господин. — Он мне не нужен. — Пожалуйста! — безнадежно повторил я. Пусть я буду потом наказан за такую дерзость, не страшно! Господин внимательно посмотрел на меня. Подошёл к продавцу, спросил о чем-то. Вернулся. И неожиданно предложил: — Что, Кен, жалко тебе его? Ну так давай ты его и купи! Когда господин шутит, положено улыбаться. Я улыбнулся. А господин, оказывается, и не шутил. — Что у тебя есть своего, Кен? Из вещей? Я знаю, есть хозяева, которые считают, что у раба ничего своего быть не должно. Раб принадлежит господину, значит, и все его имущество тоже. Господин Талор не такой. Он разрешает рабам иметь личные вещи — подарки, или что-то самодельное, или даже деньги. Вот один раб по вечерам, после лесопилки, плел корзины на продажу — и накопил себе на выкуп, я теперь иногда его в городе встречаю. Вот только у меня ничего своего не было. Копить мне было незачем, подарков получать — не от кого… Нет, было. Глиняная свистулька, игрушка детская. Не знаю, каким чудом я ее сохранил, сменив столько хозяев. — Давай я ее у тебя куплю, а ты на эти деньги его купишь! Наверное, господин всё-таки шутил. Моя свистулька не стоит столько, сколько молодой здоровый раб… да она вообще ничего не стоит! Ни для кого, кроме меня. Для меня она — дороже всего на свете. Память о детстве, о матери… Дороже человеческой жизни? — Я согласен, господин, — поспешно сказал я. Честно говоря, я до последнего не верил, что это всерьез. И продавец, похоже, тоже так думал, и раб по имени Линк тоже. Но потом мне в руки сунули купчую, а раба заставили опуститься передо мной на колени… — Ну хватит время терять, Кен! — окликнул меня господин. — И так долго провозились. Пойдем! Я растерянно оглянулся. Потом сообразил, скомандовал своему рабу: — Иди за мной! — Да, господин, — в его голосе явно была насмешка, но мне было не до того, чтобы разбираться. Хорошо, что на запятках коляски хватает место для двоих, иначе мне пришлось бы бежать рядом. Именно мне, потому что в кандалах Линк не угнался бы за коляской, а без кандалов — сбежал бы. В имении я опять растерялся, не зная, что мне делать. Господин окинул Линка задумчивым взглядом и сказал мне: — Я думаю, Кен, можно снять с него кандалы. Сбежать он все равно не сможет, от собак не убежит. И, само собой, с тебя теперь двойная выработка. Господин был, конечно, прав. Раба надо кормить — а еду надо отрабатывать. То есть работать-то Линк должен был сам — но господин спросит не с него, а с меня. А как же иначе! За раба отвечает хозяин. Я снял с Линка кандалы и рассказал ему про собак, которые охраняли имение. Это были страшные твари, свирепые и сильные, а главное, специально обученные. Чем пытаться бежать от них — проще самому себе горло перерезать. Время было уже позднее, ужин закончился давно, но мне, конечно, оставили миску каши да ломоть хлеба. На двоих этого было мало. Я покосился на Линка. — Ты есть хочешь? Вопрос был глупый — как же не хотеть, после того, как целый день на рынке простоял! Линк посмотрел на меня как-то странно. Враждебно, что ли, или презрительно. И ответил коротко: — Как скажете, господин. Как говорится, какой вопрос, такой и ответ. Я отдал ему хлеб. Он, кажется, удивился. Но промолчал, разумеется. И умял весь кусок единым духом, не жуя. Видно, сильно изголодался. В бараке у меня была отдельная каморка. Крохотная, там, кроме моей койки, ничего не помещалось, а все же своя. Теперь — на двоих. Вот только вторая койка туда не влезла бы, даже если бы мне ее дали. Я подумал, что надо будет завтра хоть соломы достать. И велел рабу ложиться на пол, отдав ему одеяло. Наутро я проснулся как всегда, одним из первых в бараке. Меня будить не надо, я привык просыпаться рано. Я встал с койки и чуть не наступил на спящего Линка. Своего раба. А я уж успел подумать, что мне это приснилось! Вот ведь ерунда какая — мой раб! Да зачем он мне, что я с ним делать-то буду? За него ведь отвечать придется, если что… Я разбудил Линка. Позавтракали. На этот раз Линку полагалась отдельная порция. Я посмотрел, как он ест, и опять отдал ему свой хлеб. Пусть отъедается, я-то давно не голодаю. С тех пор, как попал к господину Талору. После завтрака я позвал Линка на работу. Он опять посмотрел на меня тем же непонятным, враждебным взглядом. И вдруг ответил: — А если я не пойду? Я растерялся. Это было неправильно! Раб не должен так говорить. — Ты должен, — ответил я. — Я тебе приказываю. Ты мой раб и должен подчиняться. — А если не подчиняюсь? — в его голосе была насмешка. — Что ты сделаешь? Убьешь меня? Ну, убивай! Я не знал, что делать. Спорить мне с ним было некогда, а то бы я и сам опоздал. Я решил отложить все до вечера и пошел работать, а он остался в моей каморке. До сих пор работать на лесопилке мне было не тяжело. Я сильный, а господин не требует лишнего. Но сегодня я должен был сдать двойную выработку, и это оказалось нелегко. Я здорово устал, прямо не помню, чтобы я так уставал. Разве что в первые дни, когда господин только купил меня. Я тогда голодный был, прямо как Линк сейчас, да и работа на лесопилке была мне непривычна. Сила силой, а навык тоже нужен. А ещё меня все время отвлекали мысли о своем рабе. Я должен был что-то сделать… да понятно что — наказать его. Так, как наказали бы меня, если бы я работать отказался. Я думал об этом все время, и пока работал, и за ужином. Плети у меня, понятное дело, не было. Зато был ремень, широкий, кожаный, с пряжкой. В имении я, как и все рабы, штаны тесемками подвязывал. Но мне случалось сопровождать господина в город, и для этого у меня был приличный костюм, как у городских слуг. И башмаки, и ремень. Мы вернулись в каморку. Линк смотрел на меня выжидающе. А я тянул время. Мне ещё не приходилось делать… такого. — Ты не подчинился своему господину, — начал я, — отказался работать. Ты должен быть наказан. На миг на его лице вспыхнула радость. Наверное, мне это показалось. Ну, не может же быть такого! — Ну, давай, господин, — в его голосе мешались насмешка, презрение и ненависть. — Давай! Хоть насмерть забей! Я велел ему снять рубашку и встать на колени, и он подчинился молча и быстро. Я все медлил. Драться мне случалось, а вот так бить человека — никогда. Но так было надо. Это же мой раб, а господин должен отвечать за раба. И наказывать его, если тот не понимает по-хорошему. Рубцов у него на спине хватало. И совсем свежих, и подживших. Ну понятно, если он всегда так себя ведёт… Странно, что он вообще ещё жив. Я ударил. Он дернулся. Молча. Он тоже сильный. И терпеливый. Я ударил ещё и ещё. Он все молчал, только вздрагивал и выдыхал резко, сквозь сжатые зубы. Не сопротивлялся, не уклонялся, не пытался защититься. И я знал, что могу бить так сколько угодно, хоть бы и правда до смерти, никто мне ничего не скажет, это же мой раб… Мне вдруг стало страшно. На самом деле, это же правда страшно, если подумать — то, что я могу сделать с человеком что угодно. Он был в таких же серых штанах, что и я, и такая же, как у меня, рубаха валялась рядом. Так же, как и у меня, коротко обрезанные темные волосы. Моложе меня лет на десять. И спина вся исполосована, совсем как у меня десять лет назад. Я же говорю, мне есть с кем сравнивать господина Талора. Мне показалось вдруг, что мои удары не на его спину падают, а на мою собственную. Я отбросил ремень. И лег на свою койку. Я чувствовал себя очень усталым. Ну ещё бы, за двоих отработал. Линк все стоял на коленях и ждал. Потом повернул голову, спросил через плечо: — Это что, все? Я не ответил. Он встал, пошатнулся. И сказал все так же дерзко: — Это не слишком много, господин. Столько я могу терпеть каждый день. Я опять промолчал. А что тут скажешь? Я знал, что больше не смогу его ударить. *** Это была моя пятая попытка побега. Четвертый год в рабстве и пятый побег. Такой же отчаянный и безнадёжный, как и предыдущие четыре. Честно говоря, я сам не знаю, на что я в этот раз надеялся — на удачу или на то, что меня убьют. Но меня даже бить слишком сильно не стали. Сначала я удивился, потом понял — раз уж меня решили продать, то зачем же товар портить! Когда ко мне стал прицениваться тот тип из рудников, я даже обрадовался. В рудниках долго не живут, и это хорошо. Потому что все равно это не жизнь. А потом вмешались те двое. Мне казалось, что я уже достиг предела, до которого может упасть человек. Раб, вещь — куда уж ниже? Оказывается, есть куда. Меня поставили на колени не перед тем человеком, что торговался с посредником. А перед его рабом! Раб раба — вот где, оказывается, предел… Интересно, за какие заслуги ему сделали такой подарок? Потому что платил за меня, конечно, не раб. У раба таких денег быть не может, а если бы появились, то он бы сам выкупился. Чем же мой господин своему так угодил? Наверняка какая-то мерзость. Подчиняться рабу я не собирался, конечно. Пусть бьёт, стерплю, не впервой. Убить — это вряд ли. Не для того его хозяин на меня деньги тратил. А убьет, так опять же все равно это не жизнь. Мой новый господин обитал не в общем бараке, а в отдельной комнатушке. Размером чуть больше сундука, но все равно… Мне он сразу указал на мое место — на полу, у его ног. Плевать. Такие мелочи меня уже не задевают. Спросил, голоден ли я. Хороший вопрос! Сам он, конечно, не догадывается. Что ответить? «Да» — покажу слабость, «нет» — нарвусь на наказание за враньё. А вот не дождется! Хочет он надо мной поиздеваться — его право, а только я ему не помощник. От хлеба я отказываться не стал. Гордость гордостью, а голод голодом. Я не просил, не унижался, но если уж дали… Потом мой господин заснул, а я все лежал и думал. Бежать отсюда не удастся, это точно. Меня даже не вид собак убедил, а то, как мне про них мой господин рассказывал. Не запугивал, а просто сообщал. Как о том, что по ночам бывает темно. И это убеждало больше всякого запугивания. Бежать — невозможно. А оставаться здесь, всю жизнь так жить… Лучше сразу в петлю. Нет, в петлю я всегда успею. Может, окажусь не по нраву здешнему хозяину, не рабу, а настоящему, и он меня перепродаст. А там, глядишь, попаду туда, где собак нет, можно будет опять попробовать бежать… Или просто убьют наконец. Тоже не страшно. С этими мыслями я уснул. Чуть ли под утро. Это даже хорошо, что ночь прошла без сна. Потому что иначе мне было бы страшно дожидаться вечера — и того, что со мной вечером сделают. А так я просто лег на освободившуюся койку и уснул. Уж и не помню, когда высыпался в последний раз. Меня, может, убьют сегодня, так хоть высплюсь напоследок…