Позорище

      Приврать отцу о сложности подготовки к Ж.А.Б.А. в километровом сообщении не вышло. Он сразу раскусил мой почти хитроумный план одним коротким «Нет» и заставил вернуться в поместье вместе с Люциусом. Северус прав, этого и следовало ожидать, да и отец у нас, к сожалению, абсолютно не наивный человек. Хотя мог бы хоть в раз в жизни таковым притвориться.       — Как тебе роль старосты школы, Авелин? — поинтересовался он за обедом так, как обычно спрашивал это у брата.       — Утомительно, — ответила я без лишнего приукрашивания и «красивых» формулировок. — Пустая трата драгоценного времени, которое можно было бы распределить на что-то более полезное.       Абраксас вскинул брови, про себя определив это самое «полезное». И оно было ему очень неприятно.       — Но твоя репутация изменилась, — поспешно добавил Люциус, чтобы сгладить острые углы. — Тебя уважают и даже считают снисходительной, раз ты не снимаешь баллы с провинившихся студентов…       — Я просто забываю надеть значок, — возразила я флегматично. Ещё бы я отбирала у застуканных парочек факультетские баллы за то, чем занимаюсь сама. К тому же, они периодически подкидывают мне «материала». — И «изменилась» не совсем правильное слово. Скорее преобразовалась. Раньше меня считали дурной и сумасбродной, а теперь — просто высокомерной.       От прямоты моих слов отец поперхнулся вином, а матушка на другом конце стола застыла с вилкой и ножом в руке, хотя до этого делала вид, что даже не слышит нашего разговора. И что я такого сказала? Это же правда, они и так об этом знали.       — В таком случае, — начал Абраксас, прикрыв рот салфеткой, — тебе стоит продолжать достойно исполнять обязанности. К тому же, людям проще назвать кого-то высокомерным, чем признать своё собственное низкое положение. В вашем возрасте я тоже часто с таким сталкивался.       Я хмыкнула неожиданно даже для себя самой. То ли от того, что это звучало как родительская поддержка, то ли потому что Абраксас Малфой себя таковым не считает.       — Вы правы, отец, — поспешно согласился с ним Люциус, и как будто воспрял духом. — Большинство однокурсников просто завидует тому, что мы — Малфои, поэтому талантливее и лучше других от природы…       Брат увёл разговор в безопасное русло, продолжая этот бред про «лучше других», на что отец довольно кивал и соглашался, а матушка уже не могла скрыть довольной улыбки от его сладких речей. Он мог бы и дальше заливаться соловьём, пока отец не решил подойти к основной части этой «милой» семейной трапезы.       — В этом году Рождественский приём устраивают Блэки в своём загородном поместье, — оповестил он с едва уловимой брезгливостью в тоне. — Очевидно, что их убранство намного скромнее нашего, но подготовкой занимаются Сигнус и Друэлла, поэтому мы не можем пренебречь их приглашением.       — Они хотят обсудить детали будущей свадьбы? — поинтересовалась мама, переходя к десерту. Люциус снова оживился и как будто стал чуть выше на своём стуле.       — Скорее подтвердить договоренности, — ответил Абраксас. — Этим летом пройдёт свадьба Беллатрисы и младшего сына Лестрейнджей. Мероприятие обещает быть… громким. Думаю, в следующем году, как только Нарцисса закончит школу, нам нужно будет устроить празднество с большим размахом.       — Естественно, дорогой, — Кейтлайн просияла, и я уже давно не видела её такой воодушевленной. — Можешь не переживать, ведущие организаторы Британии только и ждут нашего письма. Это будет лучшая свадьба столетия… не считая нашей, разумеется.       Отец хмыкнул, бросив на неё выразительный, довольный взгляд. Люци рядом тоже выглядел таким умасленным, что бери и намазывай на тосты. Неловко, конечно, портить атмосферу, но придётся.       — Мне обязательно присутствовать на этом приёме? — спросила я как бы невзначай, придав голосу будничный тон.       Отца этот вопрос, на удивление, абсолютно не смутил.       — Если это мешает твоей… подготовке к экзаменам, — Абраксас сделал акцент на последних словах с толикой недовольства, — то лучше останься дома. Люциус весь вечер будет с Нарциссой, а ты не можешь присутствовать без сопровождения. Иначе… младший Блэк вновь решит, что может занимать тебя пустыми разговорами.       Я внутренне выдохнула. Вот так просто? Мерлин, кажется, я только что выиграла в лотерею. Остаться в поместье, в тишине, с книгами, камином и возможностью писать Северусу, не боясь, что кто-то заглянет через плечо? Это даже лучше, чем можно было надеяться.       — Но должен присутствовать Рабастан Лестрейндж, — уведомила его матушка, заводя уже знакомую шарманку. Я невольно сжала чашку в руке сильнее, чем нужно. — Он несколько старше, но ещё не женат.       На моём лице появилась гримаса такого отвращения, что не получилось скрыть её за напускной вежливостью. Честно говоря, уже и не хотелось. Мы ходим вокруг этой темы бесконечно, и каждый раз у меня возникает желание проверить, не зациклили ли её каким-нибудь проклятием повторения.       Рабастан Лестрейндж. Я мысленно произнесла это имя и почувствовала знакомый холодок под ложечкой. Тошнотворное ощущение, будто наступила в что-то грязное и теперь никак не отчистить подошву. И дело даже не в том, что он старше — мама права, это не самый страшный недостаток. Дело в нём самом.       В его глазах — вечно бегающих, маслянистых, с прилипчивым интересом, от которого хочется проверить, не оставил ли он на мантии следов. Однажды на приёме он рассматривал меня так, будто я экспонат на аукционе или породистая кобыла — прикидывал стоимость, проверял на наличие недостатков и решал, стоит ли делать ставку. Спасибо, не попросил открыть рот, чтобы проверить зубы.       И всё, на что способен Рабастан Лестрейндж — это пересказывать последние слухи о квиддиче или обсуждать, у кого из чистокровных невест более выгодное приданое, тратя его на свои нужды в фантазиях перед сном. И самое неприятное — он абсолютно уверен, что делает всем одолжение. Хотя на самом деле Рабастан не женат, потому от него шугаются дочери всех благородных домов.       — Провести время в компании старшего сына Лестрейнджей — это всё равно что прогуляться по кварталу красных фонарей, — мой голос прозвучал на удивление ровно, учитывая, что внутри всё скручивалось в тугой узел. — А мы не можем снова опустить мою репутацию до критического минимума, не так ли?       Матушка замерла с чашкой на полпути ко рту. Люциус перестал быть похожим на масло, удивленно выпучив светлые глаза. Видимо, не ожидал, что я скажу это вслух. Отец прочистил горло, прежде чем вынести вердикт.       — Да, не стоит… поднимать эту тему, — произнёс он почти благосклонно. — Рабастан не лучшая партия, как и компания для юной леди. Люди подумают, что мы… отчаялись. Поэтому Авелин лучше остаться дома.       Кейтлайн недовольно хмыкнула, отведя взгляд к заснеженному саду за окном, но возразить не посмела. Её пальцы на секунду сжали салфетку сильнее допустимого — я заметила, как побелели костяшки. Потом она медленно, с королевским достоинством, расправила её обратно и положила рядом с тарелкой. Идеально ровно. Будто ничего не случилось.       — Благодарю, отец, — я позволила себе победную улыбку. — Рада, что мы с вами пришли к такому… взаимопониманию.       Мама стрельнула в меня взглядом, полным такого убийственного холода, что им можно было создать условия для жизни императорских пингвинов. Если бы взгляды могли убивать, я бы уже лежала под столом с табличкой «скончалась при загадочных обстоятельствах».       — Взаимопонимание, — повторила она с расстановкой, смакуя каждую букву, будто это было ругательство. — Какое интересное слово ты выбрала, Авелин.       Я мило улыбнулась в ответ, демонстрируя идеальный оскал чистокровной леди.       — Мне казалось, оно вполне уместно, матушка.       Люциус под столом меня пнул и очень даже больно, но я проигнорировала.       Кейтлайн открыла было рот, чтобы сказать что-то ещё — судя по выражению лица, что-то очень язвительное и окончательное, — но в этот момент эльф появился с ещё одной десертной тележкой, и магия светской беседы вступила в свои права.       — Попробуй шоколадный мусс, сестра, — любезно предложил брат, натянуто улыбнувшись. Кажется, он был готов силой впихнуть мне его в рот, лишь бы я его больше никогда не открывала. — Он сегодня особенно удался.       — Спасибо, дорогой брат.       Я взяла ложку, чувствуя, как внутри разливается тёплое, пушистое удовлетворение. Но краем глаза я всё равно следила за матерью. Она сидела прямая, как статуя в атриуме Министерства, и методично кромсала десерт на идеально ровные кусочки. Ни одного лишнего движения. Ни одной эмоции на лице. Только взгляд, устремлённый в одну точку на скатерти, говорил о том, что внутри идёт работа.       Она не сдастся. Матушка никогда не сдаётся — она просто перегруппировывалась, выбирая новую стратегию, и ждёт удобного момента. Как дракониха, которая затаилась в норе и только делает вид, что ей всё равно.       Однако в этот день вместе с приторным шоколадным муссом я ощутила ещё и пьянящий привкус победы. И так будет продолжаться до тех пор, пока у Люци не родится наследник и он, имеющий в семье более весомое слово, не отпустит меня из дома на все четыре стороны. Мой будущий племянник даже не подозревает, какие огромные надежды я на него возлагаю.       Но не только это подняло мне настроение. За два дня до Рождества пришло сообщение от Северуса, которое показалось мне лучшим подарком их всех возможных.       «Опробовал Langlock. Результат стабильный, сработало без осечек»       Я тут же воспылала энтузиазмом.       «Здорово! А на ком?»       Ответ пришёл быстро. Даже слишком — будто он ждал моего вопроса. Будто специально приберёг самую вкусную деталь напоследок.       «На Поттере»       Перечитала и прикрыла рот рукой, пытаясь скрыть подкативший хохот. Представила эту картину: Джеймс Поттер, король коридоров, любимец профессуры и вообще «золотой мальчик» Хогвартса, пытается что-то сказать — и не может. Открывает рот, закрывает, мычит, злится, краснеет... А Северус стоит рядом с этим своим непроницаемым лицом, за которым прячется тихое, глубокое, абсолютно заслуженное удовлетворение.       Но обидно, что меня не было в этот момент рядом с ним! Ну почему мне вечно не везёт?!       «Это прекрасно, Северус! Я тобой горжусь»       Я отправила сообщение и откинулась на спинку кресла, всё ещё улыбаясь. За окном падал снег, а на душе было так тепло и светло, будто я сидела не в промозглом декабрьском поместье, а в оранжерее Хогвартса в разгар лета.       Пергамент на столе оставался неподвижным всего несколько секунд. Потом чернила снова поплыли, складываясь в новые буквы. Я подалась вперёд, впитывая каждое движение пера, которое представляла так отчётливо, будто видела его собственными глазами: его сосредоточенное лицо, склонённое над пергаментом, тёмные волосы, падающие на лоб.       «Спасибо»       Всего одно слово. Одно-единственное, короткое, почти скупое. Но я знаю этот почерк слишком хорошо, чтобы не заметить: буквы выведены чуть твёрже обычного, нажим сильнее. Он смущается.       И от этого внутри разлилось что-то такое сладкое и тягучее, что я зажмурилась на секунду, позволяя себе просто прочувствовать этот момент. Потом открыла глаза и снова взяла перо. Улыбка стала шире, хитрее, с тем самым оттенком, на который Люциус обычно выдаёт «прикрой немедленно своё хулиганское лицо, Авелин».       «Но ты слишком добр к нему, Северус. Furnunculus был бы эффектнее»       Несколько дней молчания — это, конечно, замечательно, но гнойники на физиономии главного мародёра? Это, конечно, тоже слишком уж снисходительно, но вполне могло бы подпортить его репутацию.       Ответ пришёл не сразу. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы я начала сомневаться — не перегнула ли? Не слишком ли кровожадно для «воспитанной леди Малфой»? Но потом чернила дрогнули, и я выдохнула.       «Я знал, что ты так скажешь»       Я фыркнула, закусывая губу. Конечно, он знал. Знал и явно был доволен.       «Оставим до следующего раза»       Вот теперь я рассмеялась вслух — коротко, счастливо, запрокинув голову. Подушка приглушила звук, но всё равно пришлось прикрыть рот ладонью, чтобы эльфы и прислуга не настучали матушке, что у наследницы едет крыша прямо перед Рождеством.       «Хорошо. Я буду ждать»

***

      Отец сдержал слово, и на приём Блэков я, к своему искреннему счастью, не поехала.       День тянулся медленно и почти приятно — той особенной, ленивой тишиной, которая в Мэноре выпадает редко. Я сидела в своей комнате, разбирала записи по зельям, отвечала на письма и несколько раз успела перекинуться с Северусом парой фраз о домашних заданиях. Мы даже поспорили о корректности одной формулы для стабилизации — он, как всегда, цеплялся к мелочам с дотошностью, от которой хотелось одновременно закатывать глаза и улыбаться. И это было настолько нормальным, настолько нашим, что на несколько часов я почти забыла, где нахожусь.       Разумеется, спокойствие в Малфой-мэноре никогда не длится долго. На следующее утро дом вдруг сошёл с ума. Я почувствовала это ещё до того, как увидела — в воздухе появилась та самая лихорадочная вибрация, которая бывает только перед большими приёмами. Эльфы носились по коридорам с такой скоростью, будто за ними гнались дементоры. Подсвечники полировались до состояния, в котором могли бы отражать души, с картин смахивали пыль, которой там отродясь не было, а ковры выравнивали с ювелирной точностью, словно от этого зависела чья-то судьба.       Я ещё не знала, что происходит, но интуиция уже запустила под рёбра противные холодные иголки.       Ответ материализовался в виде Люциуса. Он вплыл в гостиную с таким сияющим видом, будто его только что объявили министром магии.       — У нас сегодня гость, — объявил он тоном, каким обычно сообщают о прибытии коронованных особ.       Я почувствовала, как внутри что-то резко оборвалось и полетело вниз, в ледяную пустоту.       — Кто?       — Сам Тёмный Лорд, — слова прозвучали почти как молитва. Благоговейно. С придыханием.       Брат продолжал говорить — что-то о великой чести для нашей семьи, о доверии, о том, как важно произвести впечатление. Я кивала в нужных местах, но слова проходили сквозь меня, не задерживаясь.       Том Реддл. Сегодня. В нашем доме. За ужином.       Мне предстояло сидеть с этим существом за одним столом. Улыбаться. Есть, продавливая через горло каждый кусок мимо подступающей тошноты. Поддерживать светскую беседу, пока каждая клетка моего тела будет орать «БЕГИ».       И самое мерзкое — я слишком хорошо понимаю, что он прийдёт не просто так. Наш разговор в розарии не закончен, и он намерен его продолжить. Хочу я того или нет.       Подготовка к ужину началась с того, что мама взяла ситуацию под полный контроль.       Она лично выбирала мне наряд — перебрала штук пять, прежде чем остановилась на тёмно-сером платье с высоким воротом и длинными рукавами. Строгое. Дорогое. Ровно настолько неброское, чтобы не выглядеть вызывающе, но при этом каждая складка ткани кричала о нашей древней крови и безупречном вкусе. Никакой излишней роскоши, никаких фамильных бриллиантов — только идеально выверенная аристократическая сдержанность, которая стоит дороже любых драгоценностей.       Причёску мне соорудили такую, будто я собиралась не на семейный ужин с одним гостем, а на коронацию. Волосок к волоску. Ни единого намёка на естественность.       Честно говоря, даже если бы к нам заявился министр магии в компании королевы, они бы вряд ли старались сильнее. Министр — это просто должность. А тут — нечто иное.       Реддла мы встречали у входа, выстроившись идеальной шеренгой. Отец и Люциус впереди, мы с матерью чуть позади. Прямые спины, застывшие лица, ни одного лишнего движения.       Отец и брат поклонились. Мы с матерью сделали реверанс — синхронно, отточенно, будто репетировали этот момент всю жизнь.       — Это большая честь для нашей семьи, милорд, — произнёс отец с безупречной вежливостью, в которой не было и намёка на подобострастие. Только уважение. Равный равному, хоть мы все понимали, что никакой он ему не равный. — Что вы решили нанести нам личный визит.       Реддл улыбнулся. Той самой мягкой, почти отеческой улыбкой, от которой у меня внутри всегда всё переворачивалось. Слишком тёплой для тех глаз, что за ней прятались.       Он протянул руку, и отец приложился к ней лбом в знак почтения. Коротко. Достойно. Но сам жест... от этого зрелища свело желудок.       — Как же я могу не навестить своего старого школьного друга и его семью в столь чудесный день? — голос Реддла лился мягко, создавая иллюзию искренности.       Я едва удержалась от кривой усмешки, спрятав её за безупречно вежливым выражением лица.       Друг. Подчинённый — возможно. Инструмент — куда вероятнее. Пешка в большой игре, которая развернётся совсем скоро и сожрёт всех, кто окажется слишком близко.       Но уж точно не друг. У Тома Реддла не может быть друзей, ведь люди вокруг для него не более, чем расходный материал.       Когда отец вежливо указал в сторону коридора, приглашая гостя проследовать в парадный зал, Реддл задержался на мгновение. Всего на секунду. Его взгляд скользнул по моему лицу — лёгкий, почти невесомый, но я почувствовала его физически. Если бы глаза могли ранить, на моей переносице сейчас красовался бы глубокий шрам.       Я опустила ресницы и сделала вид, что рассматриваю узор на мраморном полу.       Ужин накрыли не в нашей обычной столовой — той, где мы проводили скучные семейные вечера под тяжёлые взгляды предков с портретов. Для такого гостя подготовили парадный зал. Хрусталь, серебро, фарфор, который достают только по самым торжественным поводам. Стол ломился от угощений — от запечённой птицы до изысканных десертов, от которых любой нормальный человек должен был прийти в настоящий восторг.       Я смотрела на всё это великолепие и думала только о том, что аппетит у меня исчез окончательно и, кажется, навсегда.       Отец сел во главе стола. Реддл — напротив него, на самом почётном месте. Мы с Люциусом заняли места слева от отца, мать — справа. Всё чинно, благородно, безупречно.       Люциус сиял. Честно, открыто сиял, как начищенный галлеон. Матушка — тоже, хоть и сдерживалась чуть лучше. Отец, конечно, держался сдержаннее, но даже в его голосе проскальзывало то самое напряжённое удовлетворение, которое появляется у людей, когда они чувствуют себя приближёнными к чему-то по-настоящему важному. Возвышенными. Избранными.       Начался обычный светский разговор. Политика. Министерство. Какие-то новости, имена, события — всё это лилось мимо меня, не задерживаясь. Я кивала в нужных местах, улыбалась, когда требовал этикет, и почти перестала слушать, погрузившись в спасительную внутреннюю тишину.       А потом Реддл вдруг повернулся ко мне.       — Авелин, — произнёс он мягко. Так мягко, что мурашки побежали по позвоночнику. — Почему же тебя не было вчера на празднике? Тебе нездоровится?       За столом стало тихо. Даже свечи, кажется, перестали потрескивать.       Все посмотрели на меня. Отец, мать, Люциус. И Реддл — с той самой приветливой, почти участливой улыбкой, будто спрашивал о погоде или о том, понравилось ли мне платье.       Я не подняла глаз. Смотрела в свою тарелку, на идеально разложенные приборы, и старательно удерживала окклюменцию на месте.       — Нет, милорд. Отец позволил мне провести праздник в уединении, чтобы подготовиться к экзаменам. — Мой голос звучал ровно, спокойно, без единой дрожи. — Благодарю вас за… беспокойство.       Люциус, разумеется, немедленно вмешался. Он просто не мог не вмешаться.       — Сестра очень увлечена учёбой, милорд. — Он подался вперёд, и в его тоне зазвучали горделивые нотки. — Она проводит почти всё время в библиотеке. И… она лучшая по академическим результатам на Когтевране — если не во всей школе…       Я едва заметно выдохнула. Под рёбрами всё сжалось в тугой узел, но это отрезвило барьеры. Отлично. Вот этого мне сейчас только не хватало.       — Брат мне льстит, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал достаточно легко. — Пожалуйста, не воспринимайте его слова слишком серьёзно.       Но было уже поздно. Реддл смотрел на меня с тем же лёгким, изучающим интересом, что и в розарии. Как на любопытный экземпляр в коллекции. Он слегка склонил голову, и в этом движении было что-то змеиное.       — Вот как? — его голос оставался мягким, почти ласковым. — Сложности в практической магии этому не мешают?       Я пожала плечами — насколько это вообще позволял сделать этикет за столом.       — Да, я плохо колдую, но тесты…       И тут Люциус решил окончательно закончить мою социальную карьеру. Видимо, ему показалось, что я недостаточно эффектно представила семью.       — Когда сестра не использует палочку, у неё выходит куда лучше.       Тишина. Та самая тишина, от которой начинает физически звенеть в ушах. Густая, вязкая, как болотная жижа.       Матушка медленно повернула голову к Люциусу. Её лицо оставалось безупречно спокойным, но я знаю это выражение — она примерялась, как именно будет его убивать после ужина, несмотря на то, что он её любимый сын.       Отец тоже замер. Всего на мгновение, но я заметила, как дрогнули его пальцы около тарелки.       Я даже не сразу осознала, что произошло. Слова Люциуса повисли в воздухе, тяжёлые и необратимые, как приговор.       Брат только что вслух произнёс то, о чём в нашей семье не принято говорить. Ни при каких обстоятельствах. Ни с кем.       Он сообщил Тёмному Лорду, что младшая дочь Малфоев колдует без палочки.       В мире магов нет людей, которые не умеют пользоваться палочкой. Таких просто не бывает. Это противоестественно. Это — повод для изоляции, для страха, для «лечения». Это то, что слишком легко превращает тебя из «странной» в «опасную». Почти в чудовище.       И Люциус только что выложил это на серебряном блюдечке самому опасному существу в Британии.       Реддл нарушил тишину первым.       — Как интересно, — он улыбнулся без капли тепла. — Может, продемонстрируешь?       Спокойно, будто речь шла о фокусе на детском дне рождения. Но отец попытался перехватить разговор.       — Обычно Авелин выбивает окна, когда чем-то недовольна... — его голос звучал ровно, но я слышала в нём попытку свести всё к шутке. Сделать мою… особенность безобидной. Не стоящей его внимания.       Однако Реддл уже доставал палочку. Движение было плавным, почти ленивым, как у кота, который играет с мышью, прекрасно зная, что та никуда не денется.       — Отлично. С этого можно начать.       Он сделал лёгкое движение рукой, и стекло взорвалось. Звук ударил по ушам — резкий, рваный, как предсмертный крик. Огромные окна парадного зала брызнули внутрь тысячами осколков, и вместе с ними ворвался декабрьский воздух — ледяной, колючий, с хлопьями снега, который только начал оседать на рамах. Снежинки закружились в свете люстр, смешиваясь со стеклянной пылью, и на секунду это выглядело почти красиво.       Но осколки тысячью острых сколов рванули к столу — прямо в спину матери. Она сидела ближе всех к окнам — идеальный угол, просчитанный до миллиметра. Потом задели бы отца. Нас с Люциусом тоже. Лица, шеи, руки — всё, до чего смогли бы дотянуться.       Отец схватился за трость, где была спрятана палочка. Я видела, как побелели его костяшки, как дёрнулись пальцы, пытаясь вытащить её — но было поздно. Слишком поздно. Осколки уже летели, они были в считанных дюймах от маминой спины, и он, не практикующий боевые и защитные чары, не смог бы ничего сделать.       Я не думала совсем. Рука взлетела сама, пальцы раскрылись, и слова вырвались из горла раньше, чем мозг успел их осознать. Прежде чем вообще подумала о том, насколько дорого мне будет это стоить:       — Arresto Momentum!       Голос сорвался на последнем слоге — в нём не было силы, только отчаяние и этот проклятый инстинкт, который всегда срабатывал быстрее разума.       Осколки замерли. Сначала замедлились — словно погружаясь в густой, тягучий сироп. Их стремительный, смертоносный полёт стал вязким, неестественным. А потом они остановились застыли в воздухе прозрачной стеной — сверкающей, острой, бесконечно красивой и бесконечно страшной.       Снежинки тоже остолбенели. Кружево из льда и стекла повисло в тишине, и, смотря на него, я не сразу поняла, что это я держу их. Что Том Реддл видит, как я остановила их без палочки, которой у меня даже не было с собой.       Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбилось окончательно — я не могла сделать вдох, не могла выдохнуть, только смотрела на эту застывшую смерть и чувствовала, как дрожит рука.       Сделала ещё одно движение. Просто взмахнула ладонью — резко, будто отгоняла назойливых мух.       Стекло послушно поплыло обратно. Осколок за осколком, кусочек за кусочком — они возвращались на свои места, складываясь в идеальные рамы. Снежинки тоже исчезли — остались только лужицы талой воды на подоконниках.       Последний осколок встал на место с тихим, почти музыкальным звоном.       Я опустила руку. И только тогда поняла, что пальцы дрожат. Что в груди всё горит и холодит одновременно. Что по спине течёт холодный пот, а во рту — металлический привкус, будто я только что пробежала марафон или чуть не умерла.       В зале было тихо. Мама побелела до синевы и смотрела на меня так, будто я превратилась в кого-то другого прямо у неё на глазах. Её пальцы вцепились в край стола с такой силой, что костяшки стали белее скатерти.       Отец застыл с палочкой в руке, которую так и не успел поднять. На его лице — смесь ужаса, неверия и чего-то ещё, чему я не могла подобрать названия. Он смотрел на меня, и в его глазах я впервые в жизни увидела не оценку — а растерянность. Он смотрел на меня как на человека, которого никогда не знал.       Люциус открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл — и снова закрыл. Ни звука. Только побелевшие губы.       Реддл тихо хлопнул в ладони. Звук прозвучал в тишине как выстрел.       — Великолепно, Авелин. Чудесное исполнение.       Голос мягкий, с довольными нотками где-то глубоко внутри, которые он даже не пытался скрыть. Но от него холод разлился под кожей, добираясь до самого сердца.       Отец сглотнул. Кадык дёрнулся, и я вдруг отчётливо увидела, как он постарел за этот год. Или это просто свет так падает?       — Это немного...       — О, не волнуйся, мой друг, — перебил его Реддл почти успокаивающим тоном. — Разумеется, я бы не причинил вреда твоей замечательной семье.       Он улыбнулся так обворожительно, что захотелось плюнуть ему в лицо. Ложь. Чистая, абсолютная ложь. Он чуть не убил нашу матушку, не моргнув и глазом.       — Но тебе стоит быть более уверенным в талантах своего ребёнка.       — Да... — Отец кивнул слишком быстро и покорно. — Я учту ваши слова, милорд.       Реддл снова посмотрел на меня. Медленно, изучающе, как змея на полевую мышь.       — И какие же ещё чары ты можешь творить без палочки?       И в этот момент я поняла одну простую вещь: он не остановится. Он будет продолжать проверять. Провоцировать. Тянуть ниточку, пока клубок не размотается до конца. Пока я не выложу перед ним всё, что умею.       Я почувствовала знакомое скольжение по барьеру окклюменции. Тонкое, почти невесомое — как если бы кто-то провёл пальцем по воде. Он пытался читать мысли. Как бы невзначай, будто проверял, замечу ли я.       И от того, что у него ничего не выходило, его взгляд стал внимательнее. Намного внимательнее. Подобно интересу охотника, который наткнулся на дичь, способную дать отпор. На мышь, что оказалась крысой.       Я подняла глаза, и встретила этот взгляд. Сердце колотилось, но я заставила себя дышать ровно.       — Любые, милорд.       Он слегка приподнял брови. Всего на долю секунды — но я заметила.       — И абсолютно все без палочки?       — Да.       Коротко. Чётко. Ни одного лишнего слова.       — И можешь использовать их невербально?       — Только те, что не требуют особых затрат.       Он посмотрел на окна. На идеально вставленные стёкла, за которыми всё ещё кружился снег.       — То есть восстановить такие большие окна для тебя пустяк?       Я помедлила достаточно, чтобы это выглядело естественно.       — Да, милорд.       Его улыбка стала другой. Глубже. Любопытнее. Как у алхимика, нашедшего философский камень в собственной печи.       — Прекрасно.       Он повернулся к отцу. Движение было плавным, почти театральным — как и весь он сам. Каждый жест, каждый взгляд, каждая чёртова улыбка — всё было выверено, отрепетировано, сыграно. Он не разговаривает с нами. Он ставит спектакль, в котором мы — не зрители, а реквизит.       — Абраксас, неужели ты столько лет не замечал, что в твоей семье есть такой неогранённый алмаз?       Отец вновь сглотнул. Его плечи напряглись, а пальцы сжались на трости, что он так и не выпустил из рук. Не знаю, он просто забыл это сделать или же готовится к следующему удару.       — Таланты моей дочери имеют... болезненную природу. — Голос папы звучал нарочито ровно, но казалось, что он пытается оправдаться. — Мы с женой беспокоимся за её здоровье. Врачи говорят, что… злоупотребление этой силой может пагубно сказаться на её сердце.       Реддл кивнул. Понимающе. Даже соучастливо. И от этого понимания мороз прошёл по коже. Он умеет быть кем угодно — заботливым другом, мудрым наставником, справедливым лидером. Любая маска ложится на его лицо идеально, без единой морщинки фальши.       — Я понимаю твои опасения, Абраксас. — Его тон стал мягким, как подушка, которой душат. — Но оставить это без внимания мы не можем, не так ли?       Тишина уже звенела, а дребезжала. Отец смотрел на Реддла. Реддл смотрел на него. Я — на них обоих, но холод всё равно сдавливал грудь. После короткой паузы отец ответил:       — Да... вы правы, мой Лорд.       Голос у него был спокойный, и от этого только сильнее хотелось кричать. Но ситуация вынуждала держать на лице ту самую улыбку — едва уловимую, светскую, безупречную.       Реддл снова перевёл взгляд на меня, припечатав к стулу.       — Скажи мне, Авелин… тебе интересно узнать предел своих возможностей?       В комнате вновь стало тихо. Я опустила взгляд, чтобы собрать мысли в холодную, непроницаемую стену, по которой уже скрежетали его когти, проверяя на прочность. Потом подняла глаза, подавив глубокий вдох, который обычно делала для решимости.       — Я знаю предел своих возможностей, милорд.       Реддл смотрел на меня несколько секунд. Улыбка на его лице не исчезла, но стала тоньше. Острее.       — Вот как? — один из уголков его губ дёрнулся.       — И стараюсь не выходить за него без необходимости.       Его внимание скользило по барьеру окклюменции — медленно, терпеливо, методично. Как пальцы, ощупывающие стену в поисках трещины. Он проверял каждую мою мысль, каждую эмоцию. И не находил ничего, куда бы мог запустить свои цепкие руки. Затем он тихо усмехнулся. Звук мог показаться приятным, если бы предательские мурашки не побежали в районе позвоночника.       — Какая… взрослая рассудительность. — Он откинулся на спинку кресла, позволяя себе на секунду расслабиться, и перевёл взгляд на Абраксаса. Скрежет по моему барьеру на мгновение стих, словно он утратил интерес. — Похоже, твоя дочь унаследовала не только талант, но и осторожность.       — Мы старались воспитать в ней это качество, — отец медленно кивнул, но его пальцы дёрнулись. Ведь он никогда не считал это «талантом». Скорее проклятьем.       Реддл снова посмотрел на меня. Но теперь уже с другим интересом. Не хищным — оценивающим. Как смотрят на актив, который собираются вложить в долгосрочный проект.       — Осторожность — полезная вещь. Но иногда… она мешает увидеть истинный масштаб собственных возможностей, — Он сделал короткую паузу. Достаточно, чтобы его слова повисли в воздухе, тяжёлые и въедливые. — Надеюсь, со временем ты позволишь себе немного больше любопытства, Авелин.       — Я буду помнить ваши слова, милорд, — Я слегка склонила голову. Ровно настолько, чтобы жест можно было счесть почтительным.       — Я в этом не сомневаюсь, — Реддл вновь довольно улыбнулся, приложив бокал с вином к губам.       После этого он спокойно взял нож и вилку, будто он просто поинтересовался погодой и получил удовлетворительный ответ.       — Что ж… думаю, теперь мы можем продолжить ужин.       Абраксас тут же кивнул, словно от его шеи убрали гильотину. Люциус поспешно подхватил разговор о делах Министерства, о новых назначениях, о чём-то ещё, что обычно занимало его мысли. Тон был ровным, но срывался на последних слогах. Матушка коротким жестом велела эльфам подать следующее блюдо.       Светская жизнь снова вступила в свои права. Безупречная сервировка, тихие разговоры, звон серебра о фарфор. Только теперь никто за столом не чувствовал себя спокойно.       Я взяла вилку, хотя аппетит исчез окончательно. Куски застревали в горле, но я жевала, улыбалась, кивала в нужных местах. Серебро тихо звякнуло о фарфор, когда я отрезала кусочек мяса, который всё равно не смогла бы проглотить.       Интонация Реддла утратила проступившую хищность. Маска отточенного дружелюбия и харизмы снова легла на его безупречное лицо, скрыв всё, что я успела увидеть.       Иногда я ловила на себе его взгляд — слишком коротко, чтобы это можно было назвать неприличным. Но слишком внимательно, чтобы это было случайностью. И каждый раз хотелось принять горячую ванну, чтобы выжечь это внимание.       Наконец, ужин подошёл к концу. Мы все поднялись из-за стола, и отец с матерью проводили гостя к выходу. Люциус шёл чуть позади, я замыкала шествие — как и положено младшей дочери, которая должна знать своё место.       В холле горели свечи. Их свет отражался в мраморном полу, создавая иллюзию тепла, которой здесь не было и в помине.       Реддл остановился у дверей и повернулся к отцу.       — Благодарю за прекрасный вечер, Абраксас. Твоё гостеприимство, как всегда, безупречно.       Отец склонил голову.       — Для нас большая честь, милорд.       Реддл пожал ему руку. Потом повернулся к матери — она сделала реверанс, он слегка кивнул. Люциусу досталось тёплое рукопожатие и одобрительный взгляд.       — Рад видеть, что новое поколение Малфоев растёт достойным своих предков.       Люциус просиял. Я видела, как он буквально светится изнутри от этой похвалы. А потом Реддл посмотрел на меня.       — Авелин, — Он протянул руку, но не для рукопожатия. Ладонью вниз, чуть согнув пальцы — жест, который я видела уже не раз, но которого мне удавалось избегать.       Он ждал. Внутри всё оборвалось. Это не прощание, это проверка. Реддл хочет, чтобы я склонилась перед ним. Хочет увидеть подчинение — то, что беспрекословно получал от моего отца, от брата, от всех — и чего я посмела не дать ему тогда, в саду по собственной инициативе.       Теперь — в присутствии моей семьи, у порога нашего дома — он решил получить это сполна.       В груди вспыхнуло что-то горячее, злое. Унижение обожгло изнутри — острое, липкое, отвратительное. Я — Малфой. Мы не становимся на колени. Мы не прикладываемся к чужим рукам, как вассалы перед сюзереном. Даже перед ним… хотя здесь уже не следует обманываться.       Он смотрел на меня с этой своей мягкой улыбкой, кричащей громче любых угроз. Если я откажусь, если сделаю хоть шаг назад — последствия лягут на мою семью. На отца, которого он назвал его другом. На Люциуса, который мечтал служить. На матушку, которая и так едва держалась после случившегося за столом, учитывая её нервозность.       — Благодарю за чудесный вечер, милорд. — Я сделала шаг вперёд и улыбнулась почти благоговейно. — Для нас большая честь принимать вас в нашем доме.       Взяла его руку. Кожа была холодной, мёртвой. Такой же, как в прошлый раз — когда я впервые прикоснулась к ней на том приёме. От этого прикосновения по позвоночнику пробежал холод, к горлу подступила тошнота, но я не позволила себе даже дрогнуть.       Я приложила его ладонь ко лбу ровно настолько, сколько требовал ритуал. Когда отпустила, мне показалось, что на лбу остался след — ледяной и липкий. Я спрятала руки в складках платья, сжала пальцы в кулак, впилась ногтями в ладонь. Только бы не побежать мыть их прямо сейчас.       — Береги себя, Авелин, — на лице Реддла появилась довольная усмешка. — Уверен, мы ещё увидимся.       Вспышка — и его фигура исчезла, оставив после себя только лёгкий запах дыма и тишину. Я стояла, не двигаясь, чувствуя, как колотится сердце, как дрожат пальцы, как тошнота подступает к горлу. На лбу горело то место, которого коснулась его рука. Мне кажется, я никогда не смогу отмыться от этого прикосновения.       — Я пойду к себе, — оповестила я родителей с братом и сразу метнулась к лестнице, не дожидаясь даже одобрительного кивка. Ванная. Мне нужна горячая ванная и хотя бы час тишины, чтобы всё это переварить. Чтобы смириться с тем, что по милости Люциуса все мои планы полетели к чертям.       Я уже почти дошла до лестницы, когда за спиной раздались быстрые шаги.       — Авелин!       Ну разумеется. Кто же ещё. Не призрак же покойной совести семейства Малфой.       Я обернулась не сразу. Честно говоря, сильнее всего мне сейчас хотелось запереться у себя в комнате, снять это проклятое платье, распустить причёску, сжечь к Мерлиновой матери чулки, в которых невозможно нормально дышать, и минут двадцать просто смотреть в стену. В идеале — с бокалом чего-нибудь покрепче, чем семейное лицемерие.       Но шаги Люциуса уже настигли меня, и я всё-таки остановилась. Он выглядел взволнованным. Даже воодушевлённым, что в данных обстоятельствах уже тянуло на диагноз.       — Ты чего? — спросил он с искренним недоумением. — Всё же прошло удачно. Тёмный Лорд… он признал тебя.       Я медленно выдохнула и посмотрела на брата. Вот в этом и заключается главная трагедия нашей семьи: Люциус действительно хочет как лучше. Просто его «лучше» и моё различаются примерно так же, как целебная настойка и качественный яд. Оба могут быть прозрачными, но последствия почему-то всегда разные.       Он и правда так ничего и не понял. Не понял, что этот монстр только что едва не убил нашу маму, просто чтобы посмотреть, как я среагирую. Не понял, что его чёртово «признание» — это не честь, а клеймо. Не понял, что если на тебя обратил внимание Том Реддл, то радоваться стоит примерно так же, как известию о неизлечимой болезни. Но сейчас важнее было другое.       — Люциус, — произнесла я тихо, — ты ведь не обсуждаешь с Северусом наши семейные дела?       Он замолчал. На секунду мне даже показалось, что вопрос его задел сильнее, чем я ожидала. Он смотрел на меня внимательно, уже без прежнего восторга, словно пытался понять, куда именно я веду.       — Нет, — ответил он наконец. — Не обсуждаю. Но… — его брови сошлись к переносице, — ты не хочешь, чтобы он знал об этом?       — Дела семьи должны оставаться в семье.       Мы некоторое время просто смотрели друг на друга. И вот тогда — впервые за весь этот бесконечный, вывернутый наизнанку вечер — я увидела в его глазах хотя бы проблеск понимания. Не всего. Даже не половины. Но хоть чего-то. А это уже достижение.       Я развернулась, намереваясь закончить разговор.       — Тогда доброй ночи…       — Ты что, не рада? — почти шёпотом спросил он.       Я остановилась, не оборачиваясь. Шаги приблизились. Он подошёл ближе — не вплотную, но достаточно, чтобы я снова почувствовала на себе его ожидание, как тяжёлую ткань мантии.       — Тебя наконец-то признали, — продолжил Люциус тише, но с тем же внутренним жаром. — И не абы кто, а сам лорд Волан-де-Морт. Разве… разве тебе не надоело оставаться в тени? Быть…       Он не договорил. Но я и без того прекрасно знала это слово. Оно слишком долго жило в нашем доме, чтобы нуждаться в произнесении. Позорищем.       — Позорищем? — Я медленно повернулась к нему. — Люциус, а кто меня им сделал?       Он дёрнулся едва заметно.       — Кто первый повесил на меня это клеймо? Кто с детства дал мне понять, что я — досадная ошибка в безупречном семейном портрете? — я чуть наклонила голову. — Правильно. Моя семья.       — Но…       — Нет, — перебила я. — Ты знаешь, что здесь нет никаких «но».       Голос звучал слишком спокойно. Но именно это спокойствие удерживало меня от того, чтобы не расхохотаться ему в лицо — зло, истерично, с тем самым дребезгом, после которого люди обычно зовут целителей.       — Мне никогда не было нужно чьё-либо одобрение, — продолжила я уже тише. — Не нужно, чтобы мне заглядывали в рот. Не нужно, чтобы передо мной благоговели только потому, что у нас больше земли, золота и фамильного серебра, чем у половины страны. Мне…       Я запнулась. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило, чтобы следующая фраза резанула уже не его — меня саму.       — Мне нужна была семья.       Он открыл рот, будто хотел что-то сказать. Наверное, возразить. Или оправдаться. Или, что вероятнее, сказать, что всё это и было заботой — просто в правильной, взрослой, чистокровной форме. Я не дала ему такой возможности. Хотя бы не сейчас.       — Я благодарна тебе за то, что ты не препятствуешь моим отношениям, — сказала я, глядя прямо ему в глаза. — Правда. Но прошу тебя… больше не вмешивайся в мою судьбу, думая, что так будет лучше.       На этот раз он не перебил, потому что наконец понял: я не прошу. Я ставлю границу. Поздно, коряво, с опозданием лет на семь — но всё же ставлю.       Я отвернулась первой. И пошла к лестнице, не ускоряя шаг, хотя внутри всё ещё трясло так, будто меня не отпустило после заклинания. Спина горела от его взгляда, но он больше не окликнул.       Ну и прекрасно. У меня не осталось сил ни на семейные драмы, ни на братские озарения, ни на чужое запоздалое понимание. Только на горячую ванну, запертую дверь и, возможно, сообщение Северусу, если после всего этого у меня не откажут остатки нервной системы.