Kunst is ondeugd

[Ты хочешь взять time out, я выдыхаю дым. Мы продолжаем портить нервы. Порочный твой background меня почти убил, Но я пойду с тобой наверх…]

Все сложилось бы куда лучше, не попади ты в случайную перестрелку около семи лет назад. Если бы кто-то из вашей же бандисткой обоймы не прихватил кое-что персонально твое с собой, ты мог бы прожить более счастливую, спокойную, узаконенную и принципиально приличную жизнь. И хоть в том, что с тобой случилось дальше виноваты только ты и твое желание отомстить, ты до сих пор винишь в произошедшем не себя. Ее исчезновение стало некой границей — адекватного и счастливого тебя, и твоей былой тенью прошлого сейчас, которую с каждым днем все сильнее размывает настоящее. Почти семь лет ты не покидаешь столицу Нидерландов, отсиживаясь в особняке, едва ли законно выкупленным тобой почти задаром у какого-то голландского бизнесмена в обмен на выход на ваш черный рынок, где можно толкнуть и приобрести все, что вздумается, даже английскую разведку, если хватит денег. Почти семь лет ты ищешь выход из замкнутого круга собственной убитой препаратами психики, и еще самую малость — украденную у тебя во время перестрелки. Почти семь лет ты плотно сростаешься с живой моделью Нидерландов, с ритмом города, подпольными встречами с дилерами и покупателями твоего нелегального антиквариата, оплетая собой Амстердам путами потерянного в себе хранителя города. Пасмурная красота твоего рабочего кабинета и особняка, в целом, наслаивается на твою память о солнечной Родине, но то, что отдает тебе на языке вкусом Северной Европы нравится тебе намного больше. Мрак, только серые настольные лампы и никакого верхнего света — единственный твой источник света внутреннего, переплетение тонкого вычурного искусства и полной безвкусицы. То, что заставляет тебя держаться за память и себя, пока ты почти реально ощущаешь ее пристальный взгляд за своей спиной и сходишь с ума, когда думаешь, что ее эфемерная тень из воспоминаний заговорит с тобой человеческим голосом — голосом полным любви, боли и безмерного скучания по тебе. Но ты не поворачиваешься лицом к серой стене за своей спиной, хоть холодок надежды и ползет по твоему загривку, облизывая мурашками позвоночник. Ты знаешь, что за тобой ничего нет. Там пустота. И эту пустоту не развеять. Герт вплывает в твой кабинет слишком свободно и развязно. По-нидерландски. Без единого, даже едва слышного, стука в дверь, заставляя тебя в очередной раз вспоминать, почему не следует нанимать телохранителей по наводке знакомых, а тем более не стоит связывать себя с ними чем-то большим, чем бизнесом — дружбой, пожалуй. Герт сбивает тебе ясность взгляда своей нидерландской бледной красотой, когда свет настольной лампы бьет в его платиновые волосы, а его серые, почти бесцветные, глаза упрямо смотрят в твои темно-карие. Ты не выдерживаешь такого европейского прищура и его рунических тату-рукавов, что пляшут отвлекающим маневром у тебя в зрачках, когда ты отводишь удар его проницательности от собственного лица на бутылку водки, которую Герт упрямо покупает по оптовой цене в каком-то захудалом русском магазине в самом сердце чопорного Ама. «Русский стандарт» — то, что раздражает тебя больше самого самодовольного Герта, который уже семь лет смотрит, как ты медленно, но верно губишь себя «лекарственными препаратами» и алкоголем в мареве душевной боли и приходов, выискивая ее.  — Эта водка — хуйня, Герт, запомни, — разбавляя ее льдом в широком стакане для крепкого, говоришь ты с холодной усмешкой. Лед мгновенно идет трещинами, остужая горечь и крепость напитка, на которым ты и живешь уже несколько лет, а тебе кажется, что трещинами идешь ты, понимая, что с каждым днем она ускользает из твоих пальцев все дальше, что скоро станет одним миражом.  — А чего ж ты тогда убираешь ее по бутылке за день, кэп? — надменно со смешком спрашивает Герт, не раскладываясь на вопросы о твоем душевном равновесии. Сегодня чертово второе воскресенье месяца — его очередь сидеть с дочкой после скандального развода с женой, и уж точно не его очередь томно смотреть, как ты глушишь разбавленную холодом водку и думаешь о том, какой бы еще поддельный антиквариант толкнуть какому-нибудь богатому, но очень тупому голландцу.  — Проваливай, Герт, — с шумом опуская уже пустой стакан на стол, спокойно, но жестко бросаешь ты этому молодому мальчику, что уже достаточно умен, чтобы хамить красиво, — сделок сегодня не будет. Не ты ли это — глубоко богобоязненный протестант, просил меня не толкать Винсента и комоды времен королевы Анны с оксикодином по воскресеньям за бешенные деньги? Он — католик по маме до мозга костей, игнорирует твое едкое замечание, опираясь на стену и гипнотизируя пустые картинные рамы напротив себя, сохраняет каменное выражение лица, больше всего на свете желая выпустить тебе всю обойму в лоб, когда ты начинаешь сочиться ядом, скидывая свою боль на другого.  — Бляденыш… — шипит он сквозь зубы, уходя глазами в пол. Но звучит Герт добродушно, улыбаясь в ботинки, словно твой религиозный психотерапевт, что по воскресеньям нянчит маленькую дочь и молится, а среди недели продает рокси детями за полцены перед лицом Господа у кафедрального собора. И кто из вас большая сука, ты не понимаешь, предлагая Герту выпить из твоего же бокала, в знак твоего полного доверия. Ты ждешь того, что он собирается тебе сказать, сбегая в кусочек Амстердама в тонкой полосе окна. И этот город в очередной раз стынет шедевром мирового искусства в твоих глазах. Герт отмахивается от водки, не планируя шлифовать свое ясное сознание хоть чем-то до двенадцати дня, и отлипает от стены, подходя к тебе ближе, чтобы взволнованно и проникновенно сказать:  — Я нашел ее, Impaler, и нашел, с кем она ушла тогда. От того, как ты — абсолютно ведь искренне — изумляешься, на лице у голландца отражается что-то вроде удивления. Герт всегда считал, что единственное, на что у тебя еще заточены чувства — это информация о ней. Но проходит уже минута, а твои стеклянные от водки глаза до сих пор не трезвеют, и ты сам не проявляешь никаких признаков жизни, кроме тех остатков, которые ты вытягиваешь из растаявшего льда в бокале. Ты думаешь, что ослышался. Что твой мозг, уничтожаемый препаратами, рисует тебе картины, которых нет в реальности. Но Герт так внимательно полоскает тебя своими серыми глазами — цвета Южно-Уэльского океана, что тебя задевает их задорной волной эйфории, но ты не позволяешь себе даже изобразить подобие радости на лице, позабыв за семь долгих лет, каково это испытывать это чувство. Ты осознаешь, что над ее пропажей всегда висела неижбежная разгадка этой тайны и счастливый для вас финал. С самой вашей первой встречи над вашем счастьем висел роковой изъян, что своей предсказуемостью точил ваш совместный жизненный путь, как памятка, что ничто не вечно. Но ты — подпольный антикварщик, и ты мастерски умеешь править сколы и неполадки.  — Где она? — резко приходя в себя, требуешь ты ответ с Герта, едва не хватая его за воротник рубашки, — где она, и какая чертова сука посмела ее у меня забрать? Водка не заставляет бурлить ярость в твоей крови, и внутри ты даже спокоен и ровен, вовсе не планируя убивать «чертову суку», которая лишила тебя покоя на семь блядских лет, но Герт этого не знает и почти жалеет, что позволил тебе выпить прежде, чем «обрадовал тебя».  — В бывшем баре Рича, Дан. Теперь этот бар принадлежит человеку, котрый серьезно прячет ее, раз за семь лет она не вспыла нигде. Ты смотришь на Герта и полагаешь, что он шутит. Пока вы перекапываете все улицы, отсыпая прилично денег в оксикодиновой валюте мудакам из полиции Амстердама, ее даже нет в этом городе. Все это время ты гоняешься сам за собой.  — Ты хочешь сказать, что ответ на мой вопрос находится в баре в Роттердаме? Ты искренне охуеваешь, гадая, почему не додумался сам сместить вектор своего внимания со сгоревшего в тюльпановой лихорадке Ама на что-то более подходящее для хранения твоей самой большой драгоценности. Герт только равнодушно кивает, поправляя ладонью выбившиеся вихры своих платиновых волос. И это ты принимаешь за железное утверждение.  — Мы что играем в «От заката до рассвета»? — равнодушно и, можно сказать, риторически спрашиваешь Герта, застегивая пуговицы на манжетах своей черной рубашки, приводя себя в мало-мальски человеческий вид. Герт смеется вполне искренне, успев своим молодым мозгом оценить уместную шутку, но когда он обращается к тебе, он звучит уже очень серьезно:  — Хуже, в пуля-дура, Lord Impaler. И Герт удаляется, оставляя тебя одного, раньше, чем ты что-то бросишь ему напоследок, потому что этот твой мальчик не идиот, и все знает и так. Его задача сейчас освободить тебе сутки в твоем расписании, сдвинуть и без того двинутых клиентов, дилеров и прочую хуйню, из которой состоят твои семь лет жизни, пока ты едешь на своем ровере в чертов Роттердам возвращать себе то, что твое по праву. Ты медленно ныряешь в ироничную куртку в цветах милитари и открываешь свой оружейный сейф, мгновенно успокаиваясь, когда прикасаешься пальцами к пистолетам отлитым специально для тебя на заказ, и решаешь, какой девятимиллиметровый прокатится с тобой до Роттердама, но, возможно, избежит перестрелки. Собираешься снять бразильский таурус пт девяносто девятый с его почетного места в сейфе, но ты эстет, и сейчас латиноамерика не ложится тебе в руку, поэтому ты все-таки останавливаешься на «магнуме 357», на стволе которого витиевато выбито «не судите, да не судимы будете». И пока ты вкладываешь патроны в магазин, эта фраза плавит тебе чувства своей иронией, которую в данной ситуации ты самодовольно принимаешь за лицемерие. Ты не собираешься устраивать подобие суда, но одновременно с этим ты, чертовски сильно намерен это сделать. Дорога по почти свободной трассе в середине дня до Ротта по твоим рассчетам занимает окола часа, а если быть совсем точным, то пятьдесят одну минуту и сколько-то там секунд. И этого времени катострафически мало, чтобы придумать логичный план действий, чуть менее импульсивный и непрозорливый, чем идея сначала выстрелеть в потолок, а потом сказать «хули, здравствуй!». Ты заранее предполагаешь, кого увидишь за стойкой бара, и эта догадка холодит тебе душу сильнее дула «питона» у виска. Ты откровенно заебываешься переключать одну радиоволну на другую, прыгать по этим пафосным каналам, пытаясь найти классику, а не прибандиченный рэп на голландском про уличных мальчиков, который быстро набирает популярность среди подростков Нидерландов, которые даже не представляют, каково это быть частью подобного мира. Твои губы трогает ледянная усмешка, когда ты останавливаешься на парковке перед тем самым баром, адрес которого тебе торопивливо записывал на салфатке Герт, заключая псевдоконтракт со смертью. Типично голландская узкая улочка, с маленькими верандами ресторанов и респектабельными стариками, читающими газеты за чашечкой кофе, заставляет тебя собраться и вести себя невозмутимо, отточенно, расчетливо. Такая тупая мантра преследует тебя почти пять лет. Но ты подчиняешься ей снова, убирая свой «магнум» во внутрненний карман пиджака и выходя из машины с абсолютно расслабленным выражением лица. Кривая надпись-название «Pulya Dura», написанная латиницей, привлекает твое внимание таким тарантиновским стилем подписывать фильмы, едва ты встречаешься с ней глазами и тогда ты понимаешь, что Герт не проебывается с местом, и она может быть только здесь. Или она, или ключ к ней, или пуля в твою голову. Четвертого варианта нет. Когда ты замираешь перед открытой старинной дверью — ты готов ко всему. Но когда ты делаешь шаг внутрь и видишь за барной стойкой на фоне миллиона бутылок алкоголя ее, но не ту, ты мгновенно столбенеешь. И единственное, что хочешь сделать — это упереть ей в висок «питон» и спросить «ты что, дура, семь лет пряталась от меня всего в часе езды на машине?», но ты берешь себя в руки, надеясь, что твой бесшумный спектакль сработает, и она не узнает тебя раньше, чем ты выпьешь и разговоришь ее. Пока ты шагаешь к ее пламени ближе, мир меркнет, словно ты идешь на эшафот, добровольно бежишь навстречу собственной смерти. Одевшись, как типичный повернутый на деньгах нидерландец, ты не выглядишь странно в этом змеином баре, и даже не собираешь удивленные взгляды себе вслед, когда добираешься до финального места назначения «или-или» — барной стойке и ее поля зрения. Она стоит к тебе спиной и тянет свою бледную руку за бутылкой виски на верхней полке, пока ты усаживаешься на высокий барный стул у стойки и гипнотизтруешь ее прилатиноамериканненый стиль — черных свободных футболок и курток в военный цвет армии Аргентины. Пока ее рыжие волосы волнами спадают по спине, и она не смотрит тебе в глаза — тебе еще беспрестрастно дышишится, и твой «магнум» не упирается в ее голову. Но когда она поворачивается к тебе лицом, тебе стоит больших трудов не сбросить маску невозмутимости со своего лица. И, наверное, прежде, чем ехать к ней, тебе бы стоило принять маленькую дозу рокси, чтобы не стрелять в ее же баре, разом сбрасывая со счетов «переговоры». Ее ледяные голубые глаза, молотым льдом из коктейльных стаканов, проходятся по тебе, и ты хочешь сказать ей не по-нидерландски пошло, но, как раз в ее квентиновском «вестерн» стиле, — «если ты на всех клиентов так безразлично смотришь, мне стоит тебя наказать». Но тебя волнует не ее взгляд, тебя волнует ее память. Если эта девчонка помнит тебя, то ты уже мертв, хоть и еще жив. От того, в какую она превратилась холодную бестрастную красавицу, ты потеряешь дар речи, но твое лицо, к счастью, уже давно не отражает твои чувства, которые ты вытравил из себя кислотой.  — Направляетесь в Амстердам? — игриво, по-барменски, спрашивает она тебя, пока ты бегаешь глазами по характерной обстановке ее вестерн-бара, с ковбоями, наркодилерами и картинами по стенам. Ты ухмыляешься, глядя в ее притворно невинное лицо, которое тебя ни за что не обманет.  — Нет, я как раз оттуда, — больше всего на свете ты хочешь выдать себя ей, начать размахивать «магнумом» и требовать спизженное, но в баре слишком людно и, вряд ли, ты успеешь перестрелять всех ее охранников быстрее, чем чья-то «пуля-дура» влетит в тебя. Она прищуривает оба глаза, убирая руки с твоего поля зрения под барную столешницу, чем нервирует тебя, заставляя слишком невозмутимо нырнуть рукой в карман пиджака и сосредоточиться на его содержимом, располагая пальцы на рукоятке твоего пропуска на волю.  — Хотите чего-нибудь выпить? — она виртуозно владеет голландским, мастерски скрывая свой акцент за правильными вопросами, что не знай ты ее заочно принял бы за местную. Ты сосредоточенно рассматриваешь весь ее бар, гадая в какую бутылку выстрелить, чтобы продезенфицировать ее мозг и отучить играть во взрослые игры. Но тебе слишком редко выпадает шанс выпить нормальной водки, а не отвратительно клишированной дряни, которую так любит Герт, поэтому ты просто указываешь двумя пальцами ей за спину, оформляя заказ:  — Не отказался бы вон от той «столичной». Со льдом, пожалуйста. В этом баре чистую водку или «со льдом, пожалуйста» пьют только редкие русские студенты, поэтому твой заказ настораживает ее, заставляя забыть о маске невозмутимости и всмотреться тебе прямо в черноту глаз, которая лишь подверждает ее сомнения. И по тому, как на ее лице начинает цвести волнение, ты мысленно вдохновляешься, расслабляя пальцы на «магнуме» и упираясь обоими локтями на столешницу. Она настороженно бросает тебе в стакан два крупных куска льда и с характерным звуком вскрывает запечатанную «столичную», слишком советским глазом вливая грамм сто на дно стекла. А после медленно двигает бокал тебе, едва не выплескивая водку на столешницу. Ты с радостным удовлетворием, эстетично отпиваешь почти весь алкоголь одним большим глотком, но практичной своей частью останавливаешься, не планируя пить больше нормы, но планируя доиграть этот спекталь для нее одной. Расслабляешь ее вопросом, спрашивая:  — Вы фанат Тарантино? Пока ты отвлекающим маневром показываешь своим стаканом на флаг за ее спиной, она ищет в твоем неголландском акценте ответы на какие-то свои сугубо личные вопросы, но все еще молчит, а если говорит, то заученно и ответами лишь на прямые вопросы:  — Если честно больше предпочитаю Гая Ричи, — наигранно вооудошевившись темой, уводит она тебя с траектории своей подозрительности, но как-то херово, потому что ты все еще играешь свою роль «проезжего незнакомца». Ты уже семь лет знаешь, чей она фанат в этом вечном споре, хотя бы по тому, как она ведет дела на вашем черном рынке, и кого она цитирует расхаживая перед сном в своей неподозрительной квартире с зубной щеткой в зубах. И вся эта мишура ее заведения — хуевое прикритые ее грязных дел. И хоть твои не чище, но ты соблюдаешь какие-то приличия, имея достаточно моральных принципов приличного человека. И только поэтому ты все еще не целишься ей в лоб из своего пистолета.  — А вы фанат искусства? — кивком головы она отвелкает твой остекленневший взгляд от ее шеи, которую ты хочешь до боли сжать пальцами, на твой же чехол айфона, где простым белым шрифтом на черном написана цитата Дега «искусство — это порок, ты не женишься на этом законно, ты насилуешь это», — это же Эдгар, если не ошибаюсь? Она эротично закусывает губу, делая вид, что пытается вспомнить, что в тебе поднимается легкая ярость от принятого вчера вечером дилуадида, что тебе стоит больших усилий не стреть скромную улыбку с ее лица своей ладонью. Она прекрасно знает, что не ошибается, когда так провально надеется откупиться от твоих намерений темой, на которую ты по идее должен говорить так охотно, что забудешь все остальное. Ты работаешь с ней на одном поле, у вас одинаковые уловки, и друг на друга они не действуют. Она так спокойно упоминает Эдгара, что ты с трудом сдерживаешь себя, остужая огонь в голове холодной водкой, потому что тебя так и подмывает закричать: «Где моя картина, ты, сука?» — и, как это обычно бывает у ее любимого Ричи, выпустить всю обойму в ее алкомаркет. Она, не спрашивая, подливает тебе еще водки, теперь пытаясь тебя напоить, что ты невольно начинаешь забавляться и неожиданно сам для себя останавливаешь ее руку в воздухе за запястье, не позволяя ей влить в тебя «столичную» и победить. Она мгновенно вскидывает на тебя глаза, сверкая ими, но ты слишком невозмутим, когда прижимаешь ее правую руку к столешнице, не позволяя ей уйти от теперь уже прямого допроса. Она шипит, но не вырывается. Ее бедственное положение вызывает ей на помощь охранника, но она отмахивается от него, переходя на немецкий, едва уверенным, а не ломким голосом говорит:  — Alles gut, Marc… Оказывается, ты знаешь не о всех ее талантах. Под твоим взглядом она быстро понимает, что все сделала правильно, но сама собой она недовольна. Слишком быстро угодила в твою ловушку из обходительности.  — Прекрасный немецкий, — с усмешкой бросаешь ей ты, сильнее прижимая ее руку к столу, заставляя ее зашипеть от боли, которую ты причиняешь ей намеренно.  — Кто ты? — отчаянно, но тихо спрашивает она со страхом, но не привлекает к вам больше ничье внимание. Все-таки умеет держать себя она лучше, чем ты. Сейчас не время разговаривать о Дега и его картинах, потому что ее внешний вид и поза в какой-то мере делают ее и саму достойной его творчечтва. Ведь всем известно, как сильно Эдгар любил хрупких и ломких балерин, тонущих в отчаяннии и работе.  — Мне нравится, как ты говоришь по-голландски, Кара, — с ложной мягкостью в голосе, намекаешь ей, заставляя вспомнить. Но она опускает голову в стол, не давая тебе больше в руки козырь — ее меняющееся выражение лица. И тебя раздражает, что ты не понимаешь, догадалась ли она, кто ты.  — Я живу тут уже давно и тоже могу сказать, что ваш акцент странный, mein herr, — давит она сквозь зубы, заставляя тебя улыбнуться. Ты внимательно следишь за ее левой рукой, опасаясь, что она рискнет вытащить свой кольт из-под столешницы, но она только спрашивает, поднимая глаза на тебя, — кто ты, мать твою, pinche rinche? Выходит громко, поэтому ты сильнее впиваешься пальцами в ее запястье, заставляя ее прогнуться в спине, чтобы выдержать неожиданную боль молча. Это самое безобидное, что ты можешь с ней сделать, в случае ее откровенного упрямства, и она это прекрасно понимает.  — Семь лет назад во время перестрелки твои люди прихватили то, что принадлежит мне, и я хочу это вернуть, — когда ты переходишь на русский, она широко раскрывает глаза, понимая, кто перед ней, и такое положение снятых масок пугает ее сильнее, чем то, что ты сделаешь с ней дальше.  — Семь лет назад я жила в Киеве, и из моих людей у меня был только мой гитарист.  — Не пизди, Кара, — сурово бросаешь ей, ослабляя хватку на ее и так покрасневшем запястье. Она издевается, ожидая, что ты прямо спросишь ее, где картина. Она видит этот сценарий так: где картина? — в душе не ебу, — хорошо и нет проблем. Ты видишь этот сценарий так: где картина? — в душу не ебу, — хорошо, какую ногу тебе прострелить первой? У вас разные финалы, а стоило бы сойтись.  — Ты не выйдешь отсюда без меня, гребанный Impaler, — ставит тебя в известность она, намереваясь устроить месиканскую дуэль, одновременно с тобой выхватывая пистолет. Но тебе хватает одного резкого движения ладонью, чтобы обвенчать ее кольт с мрамором пола, выбивая ствол и ее левой руки, со смешком сказав:  — Прости, милая, он предпочел другую, — ты медленно снимаешь свой «магнум» с переходника и упираешь его ей в лоб, гарантируя себе свободный и безопасный выход из ее тарантиновского заведения «пуля-дура», — конечно, я не выйду без тебя, поэтому иду с тобой. Она бросает какое-то голландское ругательство в твой адрес, но ты игнорируешь его, понимая, что у тебя еще будет время поговорить с ней об этом, но не в такой напряженной обстановке, когда Марк тянется пальцами к своему стволу за ремнем. Жестом ты приказываешь ей выйти из-за барной стойки, и твой «питон» оказывается столь убедительным, что она подчиняется, делает то, что велено и намного больше — Она позволяет тебе поставить ее перед собой, как живой щит, и даже обхватить рукой за шею и переместить дуло ей в висок, прокладывая себе дорогу. Ее неопытный Марк рискует достать свой девятимиллиметровый, но не рискует даже прицелиться, пока ты медленно плывешь на выход, пережимая ей дыхание.  — Он что даже не станет тебя спасть? — иронично интересуешься, пожимая мальчишке в ответ плечами, как бы говоря, что сегодня белая королева покидает партер с тобой. Она хрипит что-то нечленораздельное, когда ты выталкиваешь ее за порог, больше не придушивая ее за шею, но удерживая за плечо.  — Что? — переспрашиваешь ты, подводя ее к своему роверу, не планируя запихивать ее в багажник, как истинный джентельмен больше предпочитая открыть даме пассажирскую дверь в салоне. Она не отвечает, неохотно запрыгивая в салон с подножки, и даже не огрызается, когда ты помогаешь ей, обхватив за талию. Когда ты обходишь машину и садишься на свое водительское кресло, она пристегивается, краснея, но похоже смиряется с собственной участью, категорично оценив твой красивый жест — угрожать даме пистолетом, но не заставлять ее лезть в багажник.  — Маркус убьет тебя, — мстительно тянет она, избегая смотреть тебе прямо в глаза. Сейчас ей становится не по себе, как только она покидает свою территорию — свой бар, и вступает на твою — твой дом на колесах. Это бесполезная угроза. И вы оба это знаете. Маркус никогда ее не найдет, если ее возмешься прятать ты.  — Слушай, мне просто нужна моя картина, — примирительно убеждаешь ее, на всякий случай пристегивая ее за одну руку наручниками к двери. Ты не собираешься превышать свои бандитские полномочия, если она пойдет на переговоры. В конце концов, за семь лет она стала намного симпатичнее, и тебе будет жаль стирать такую холодную красоту в пыль.  — Да пошел ты, pinche rinche, — дергает она рукой в наручниках на себя, заставляя металл противно заскрипеть с характерным звуком, от ее резкого решения. Но ты с пистолетом и окси в твоем бардачке влияете на нее благоразумно, и она решает прикусить свой милый язычок, отвернувшись. Видимо, она уже насмотрелась на обдолбанных в хлам мужчин, и ты пугаешь ее больше других. Она смирно сидит и ожидает твоих дальнейших действий, пока ты раздумываешь, куда тебе уехать с таким ценным грузом, чтобы не привлекать лишних подозрений от соседей из твоего катеджного поселка, когда ты заедешь к себе во двор средь бела дня на своем черном ровере, держа скромную девушку на мушке пистолета. К тому же ваша задушевная беседа о творчестве Дега и его пропавших у тебя картинах может принять неожиданный оборот, а пронзительные женские крики обязательно побеспокоят покой респектабельной пожилой пары, которая живет через парочку домов от тебя. Твоя навигация требует тебя взять курс на Амстердам, но ты — конченный прогматик, решаешь рвануть с этой конченной сукой в свой второй дом посреди голландского поля, которое окружает лес. Кара с усмешкой нервно дышит, ощущая все твои тупые сомнения, и ты уже подумываешь о том, чтобы принять свой любимый роксикодин и прочистить мозг от этого пристального ярко-голубого холодного взгляда, но еще держишься, опасаясь полиции на выезде из этого города травы и прочих кайфов жизни. И, пожалуй, это играет на руку той, которая не умеет молчать.  — Ты ждешь, пока Маркус вызовет мне на помощь мою службу спасения? — ее левая бровь скальпом взлетает наверх, виртуально оставляя порез на твоей сосредоточенности, — помнится, семь лет назад ваше знакомство не задалось, pinche rinche. Она улыбается так, словно не боится смерти, и ты хочешь ударить ее, но прохожие на улице и тесное от ее присутствия пространство машины мешает тебе размахнуться, залепив ей по ее наглой щеке, что ты снова сдерживаешься. И так много сдерживать свои эмоции — слишком вредно для твоей убитой психики, что ты холодеешь, почти мгновенно придумывая, как заставить ее замолчать по-другому. Теперь ты победно улыбаешься, устраивая обе руки на руле, и сворачивая с парковки перед ее чертовым баром, следуя маршруту твоего навигатора, все-таки двигаешься на север — в свою резиденцию «пыток». И такое название своему загородному дому ты придумываешь только что. Роттердам исчезает из ваших глаз как-то размыто быстро, в течении пяти минут его развязно пошлые старые улочки остаются позади, и она провожает их глазами в зеркале заднего вида, откидываясь спиной на спинку сиденья, едва не проваливаясь в несдержанную истерику. Ты хочешь сказать ей, что никакое ее самообладание не скроет ее страх перед тобой, на который у тебя уже давно развит нюх, но ты не пугаешь ее еще больше. Тебе хватает душевного равновесия упиваться собственной победой без кровопролития. Выезд из города на трассу готовит тебе сюрприз в виде полиции, которая тормозит каждую машину, что едет в направлении из Роттердама, и ты так явно произносишь «stront», что она мгновенно оживает, радуясь копам на обочине. Перед вами в очереди на опросник стоят еще машин пять, поэтому ты многозначительно убираешь одну руку с руля и, цепко хватая ее за свободное от наручников левое запястье, привлекая ее внимание, внятно говоришь:  — Если ты сейчас хоть что-то кринешь этим клоунам в полицейской форме, я прострелю головы и тебе, и им. Она смелеет и резко вырывает свою руку из твоей хватки, огрызаясь:  — И никогда не узнаешь, где твоя уродская картина. С ангельским выражением лица и таким же голоском едва не поет она в твое ухо, слишком оживляясь, что это не может не привлечь внимание копов на выезде именно из этого города.  — Зато увижу ее гибель, сука! Орешь на нее ты, с силой откидывая ее обратно на сиденье и вжимая в него одной рукой, уложенной в район ее живота. Она не знает, какое значение имеет для тебя эта картина, которая ей нахрен не сдалась, и такое ее отношение к твоим балеринам на холсте очень тебя злит. Ты не успеваешь убедиться в ее понятливости и, набрасывая пиджак на ее правую руку в наручниках, лишь надеешься, что она не настолько бесстрашна и не станет проверять, бросаешь ли ты слова на ветер. Очередь из машин перед вами продвигается чертовски медленно, и Кара выводит тебя тем, как сильно упивается твоим волнением.  — Между прочим, ты меня похитил, — с насмешкой шепчет она, провожая глазами машины, которые выстраиваются в линию на проверку за вами, — это уголовщина. Ты закатываешь глаза, раздумывая, как это будет выглядеть, если вы протяните свои паспорта и нидерландские «айдишки» полицейским с абсолютно разными лицами — она в слезах, а ты с грозой в глазах. Но все-таки возможный доеб по такому поводу от копов, не останавливает тебя от того, чтобы скинуть напряжение, поэтому ты сжимаешь ладонь в кулак и в полсилы бьешь ее в бедро, заставляя вскрикнуть и схватиться свободной ладошкой за место удара. Тебя удивляет, что она только материться от боли, но не стирает пальцами слезы с глаз. Потому что их нет. И таких холодных женщин ты всегда опасался, пока добровольно не связал себя с одной из них.  — Между прочим, карманить чужие шедевры мирового искусства — тоже, — воспитательно говоришь ей ты, мгновенно сожалея о содеяном на расстоянии в три машины плюс погрешность на дистанцию от полиции, которые мучают блонднинку с собакой уже бесконечно долго, прокручивая ее паспорт в руках, словно тот липовый. Твоя «похищенная» мстительно щурится, и ты ждешь от нее угрозы в женском стиле по типу «придушу тебя во сне», но она дама с большого черного рынка, поэтому когда хочет месть — все, что делает, делает в глаза, а не за спиной. И ты отпустил бы ее, не мешал бы ей факультативно алхимить водку со льдом в своем дурном баре, не перейди она тебе дорогу, не отбери у тебя самое дорогое. Но о том, что самое дорогое сейчас сидит справа от тебя, ты узнаешь только через пару недель, пока предпочитая ставить пропавших балерин в центр своего мира. Когда между вами и копами остается только одна машина, ты рискуешь всем, говоря:  — Извини. Она не понимает за что же именно ты бросаешь ничего необъясняющее «извини», но ты не уточняешь, однако и ты, и она — вы делаете одинаковые каменные лица, готовясь плести какую-то правдоподобную легенду и ты молишься на господа Герта, надеясь, что вас не попросят выйти из машины, потому что Кара сростается с ровером линией металла между ними, а ты просто не планируешь обсуждать оксикотон, который обязательно найдут, если она не сможет открыть пассажирскую дверь и выйти. Но тебе фортит, потому что какой-то припадочный парень на литовских номерах отнимает так много времени у копов своим ужасным английским, что тебе достаточно через лобовое стекло показать свою голландскую айди-карту резидента, как парень в форме в звании помладше машет тебе рукой, говоря проезжай. Черт, он даже останавливает встречную полосу, позволяя тебе обогнать литовцев безопасно и уехать к себе домой. Полицейским даже не приходит в голову мысль, что сегодня они остановили на допрос не того и отпустили на волю — того. Твой взгляд в этот момент — одно облегчение. Ее — полное разочарование. И когда вы встаете на скоростную трассу, которая ведет вас к точке невозврата — к тебе домой, ты веришь в судьбу, знаки и собственную фортовость. И сейчас твое расслабленное состояние может разхреначить только ее дерзкая болтовня, поэтому ты вспоминаешь свой план, каким ты собирался выключить ее по ряду причин, первой, из которых стояло в расстрельном списке — твое желание не показывать ей дорогу до твоей «тихой гавани» и двадцать второй съезд у придорожного максдональдса, на который так спокойно может ориентироваться ее Маркус. Жестом просишь ее открыть бордачок левой рукой и вытащить оттуда маленькую баночку с таблетками, а после передать ее тебе. И отчего-то, она не может тебе перечить, хотя бы потому что у тебя в двери вместо бутылки воды, как у нормального человека, лежит «магнум 357», и вы проезжаете никому ненужные недерландские поля. Она безразлично протягивает тебе эту белую банку, что размером не больше желтого яйца от киндера, не осознавая ужас твоих намерений, пока ты вскрываешь тугую крышку зубами, сплевываешь ее на пол и высыпаешь себе в руку три белые круглые таблетки в дозировке двадцать миллиграм каждая. А после сбавляешь скорость, паркуясь прямо на обочине, ты даже не заботишься об аварийке, предпочитая оставить эту остановку тайной даже для проезжающих мимо водителей.  — Серьезно, блять? — спрашивает тебя она, предполагая, что с тобой все настолько плохо, что ты готов принять какую-то дрянь прямо за рулем, и умереть, не найдя свою картину. Но спустя мгновение она в момент бледнеет, догадываясь, что именно ты хочешь сделать. Отрицательно трясет головой, вскидывая к лицу единственную свободную руку и настойчиво повторяет:  — Нет, нет, нет, нет, нет. Лучше выруби меня ударом пистолета в висок. Ее предложение столь же абсурдно, как и твое, но выглядит глупее в твоих глазах, поэтому ты дергаешь ей руку вниз, открывая себе обзор на ее встревоженное лицо, и говоришь:  — Удар в висок не практичен по ряду причин, — ты звучишь, как профессор, словно уже удолбался от одного вида таблеток, но тебе это не мешает, — первое, я бы не хотел убить тебя раньше, чем узнаю, где моя картина, и второе, я планирую сохранить тебя красивой до самой смерти. Вероятно, она хочет перебить тебя и сказать, что ты псих, поэтому ты закрываешь ей рот ладонью, собираясь закончить свою речь:  — Кара, будь хорошей девочкой, съешь таблетку и поспи. Это не предложение, а даже если это и оно, то звучит это примерно безвыходно так — «у меня есть к вам предложение, и я хочу, чтобы вы его приняли», поэтому она покорно открывает рот, позволяя тебе вкинуть в него окси на шестьдесят миллиграм, и глотает препарат быстрого воздействия, смягчая свою участь. Ты смотришь, как она опадает спиной на сиденье, и вдруг надеешься, что не перебрал с дозой, потому что твой организм так давно привык к подобным психоделикам, что ты не можешь здраво расчитать необходимое количество для обычного человека. Даже такая доза рокси не оказывается достаточной, чтобы до конца ее вырубить, но оказывается достаточной, чтобы не дать ей бредить вслух, ворачая языком и обвиняя тебя во всем. Ты видишь, что почти всю вашу поездку она благополучно и с улыбкой на лице ловит кайф, ныряя в сладкую волну дремоты и видений, что та за собой приносит. Пока она летает во снах над кукурузными полями и не отвлекает тебя своими глазами, что выглядят, как два дула кольтов, которые целятся прямо тебе в душу на поражение, ты звонишь Герту, разговаривая с ним по громкой связи. Ты готовишься строить себе новый мир, но твой голландец не спешит радоваться, не понимая за каким хером ты загибаешь ему свой словестный искусный пассаж о роли природы и искусства в повседневности человека, когда вдруг до него доходит. Трезвой вспышкой взрывается в его мозгу догадка, от которой у него ползут по спине мурашки.  — Ты что похищаешь ее в свой загородный особняк? — с отчаяннием кричит он, не понимая, почему ты так пьяно глуп.  — Да, и я хочу, чтобы ты был здесь завтра, потому что, боюсь, я не буду настолько мягко-убедительным с ней, когда начну задавать интересующие меня вопросы. Герт дает паузе затянуться, раздумывая, как быть со всем антикварным хламом, продажа которого запланирована на завтра, а после быстро кидает тебе:  — Хорошо, Impaler, я приеду завтра вечером после того, как скину всю эту чертову утварь покупателю. Но, Дан… постарайся не застрелить ее к этому моменту. И Герт опасается тебя небеспричинно, потому что ты семь лет ждешь возвращения своей картины и бредишь ей во снах, когда она приходит к тебе с кошмарами и пропадает на утро, что никакие силы здравого смысла не остановят тебя от жесткости и кровопролития ради любой, даже мнимой возможности, вернуть ее себе. И ты еще не знаешь, что единственный здравый смысл, который у тебя есть и будет — Кара, что сейчас летает в воздушной подушке безапасности, которую ты ей обеспечил. Но скоро ты это узнаешь.