Kunst is ondeugd

[«Танцовщицы на репетиции» — суть души Эдгара. Главный художественный интерес Дега был сосредоточен на передаче движения. Он любил показывать человека в те моменты, когда он находится наедине с собой и его движения естественны, ракурсы неожиданны. Дега останавливал на мгновение движение в своих произведениях, напоминающих в чем-то фотографию. Он любил безвкусное единение кадров и композиций]

Решаешь выпить водки прежде, чем начинать тяжелый разговор с ней о картинах Дега, потому что полностью трезвым ты этого не выдержишь, но хотя бы двадцать миллиграм рокси сделают тебя однозначно спокойнее. Однако оставшийся в тебе здравый смысл диктует, что догоняться еще больше тебе не стоит, потому что ты всего, как две недели, завязал с таким успокоительным, и это сделало твою жизнь однозначно лучше. Поэтому ты просто толкаешь ее в какую-то большую комнату дома, закрывая дверь на ключ, позволяя выветриться оксику из ее головы, а ей осознать, что разговор предстоит серьезный, и ей лучше говорить только правду, не испытывая твое терпение. Ожидание Герта, телефон которого молчит, сводит тебя с ума, и в ловушке собственного деревянного резного дома тебя ломает по свободе на узких улицах Амстердама, где на голову тебе не давят воспоминания и кусочек пасмурного неба в окне под потолком. Ты не был в этом нидерландском особняке почти столько же, сколько ты ищешь своих «танцовщиц на репетиции», потому что этот дом мысленно возвращает тебя в тот день, когда ты согласился на конченную сделку, оставив в залог свое полотно, по итогу едва не словив пулю в лоб и проебав больше, чем приобретя. В том, что картина все еще у нее, ты уверен. Продать такое окончательное искусство, достойное музея, непросто даже в ваших кругах, его можно только передавать из рук в руки, выкупая себе — свободу, жизнь, оксикодин. Но она расчетливая сука, и пошла бы на такое лишь в самом крайнем случае, если бы теряла все. Залог — мировой шедевр, слишком достойный козырь в рукаве, и тебе стоит его вернуть. Необжитый дом давит на тебя затхлостью и типичной для Северной Европы сыростью, что у тебя сводит скулы от таких унылых абстракций и запыленного оформления интерьера. Но выход из этой резиденции у тебя теперь только один — за картиной. Поэтому ты роешься в карманах, заходя в кухню, намереваясь выпить холодной воды из-под крана и толкнуть себе в горло таблетку, на этот раз разрешенное без рецепта успокивающее, которое пригасит твои эмоции, но не пригасит остроту реакций. Этот допрос ты выдержишь лишь на ксанкасе, что действует быстро, сковывая всю твою ярость в диафрагме, будто льдом. Но при этом не позволяет тебе провалиться в наркотический бред и увидеть то, чего нет. И даже дом больше не душит тебя стенами, когда ты расслабленно дышишь в его холодную для глаза пустоту. Льда тебе на сегодня хватает, поэтому ты бросаешься в пламя и, открывая дверь большой спальни, глазами ищешь чертову суку, из которой по твоим расчетам уже должен был выветриться весь рокс и вернуться здравый смысл. Она сидит на полу, уперевшись спиной в стену и подтянув колени к подбородку, что такая стеклянная она тебя пугает. Но ты не теряешь бдительности, только лишь грубо хватаешь ее за куртку, дергая на ноги, собираясь вытащить ее в гостиную силой и заставить, наконец, признать, что от нее ни черта не зависит, но она вырывается из твоей цепкой хватки и дергает плечом, расправляя куртку.  — Сама дойду, rinche, — бросает она, прожолжая действовать тебе на нервы. Кажется, вы теряете грубое «pinche» по дороге, что ты думаешь, что бандитка с узких улочек Роттердама встает на путь исправления, но это ошибочное мнение. И под наркотой она нравится тебе намного больше, но под ней она не расколется, поэтому ты цепляешься за ее кристальное сознание почти физически.  — Так иди! — толкаешь ее на выход из спальни, повышая голос. Не предупреждаешь ее, что любая попытка сейчас убежать закончится очень плачевно, в лучшем случае пулей в каком-нибудь плече, в худшем в ее ангельском затылке. Но она и так это знает, когда падает на стул в центре гостиной и добровольно без напоминаний протягивает тебе руки, без слов говоря — ну, привязывай. Останавливаясь сзади нее, ты жестко дергаешь ее за обе руки и крепко, но все-таки осторожно вяжешь их узлами за спинкой стула, полагая, что поступаешь с ней, как джентельмен. Но только пока. Веревка даже не натрет ей запястья, если она не станет дергаться. Ты разумно полагаешь, что это будет ее выбор, и ты за него ответственность не несешь. Не торопишься проходить акулой полукруг вокруг нее и рассматривать ее скучающее выражение лица, продолжая нервировать «свою гостью», оставаясь стоять за ее спиной и пальцами пробираться к ее тонкой шее. Она вздрагивает и шипит, когда ты ощутимо сжимаешь на ней руку, наклоняясь поближе к ее затылку, чтобы шепотом предложить сделку:  — Если будешь разумной и скажешь, где моя картина, я лично отвезу тебя в Ротт целой и невредимой. Поверь, мне не доставляет никакого удовольствия избивать упертых девочек. Твой шепот звучит большей угрозой, чем обычный ровный тон человека под успкаивающими, и поэтому по ее позвоночнику ползут мурашки, но она не ломается морально, не собираясь колоть тайну века, едва присев на стул.  — Так поручи это своему мальчику Герту, — в тон твоему шепоту выплевывает в воздух она, заставляя тебя удивиться. Она дергает головой, едва не попадая макушкой тебе в подбородок, потому что ее напрягает такая твоя невидимая и опасная близость к связанной ней. Но ты резко поддаешься волнению, когда она произносит имя твоего близкого голландца, без которого дела в этой стране не провернуть, что ты сам отстраняешься от нее, обходя чертов стул за десятый метр, чтобы только избежать ее рядом с собой. Она довольна произведенным эффектом, ты видишь это по ее глазам и гладкому лбу, потому что половину ее лица скрывает мексиканско-ковбойский платок с характерным орнаметром. Эта сука решила скрыть от тебя самодовольную ухмылку, забыв, что ее с головой выдают ее ледяне страстные глаза? И тебе вдруг резко хочется ее жестко трахнуть прежде, чем отпустить. Такая внезапная мысль поражает тебя сильнее, чем упоминание Герта в правильном контексте, что ты не сразу сосредотачтваешься на продолжении ее фразы.  — Да брось, дурак, все знают, с кем ты работаешь, и что все твои проблемы прикрывает этот мальчишка, пока ты с ума сходишь по своей картине… Из-под платка ее слова звучат глухо и опасно, что даже ксанакс не помогает тебе сохранять спокойствие, заставляя тебя желать необдуманных поступков. Но единственное, что ты себе позволяешь — подойти к ней вплотную и резко дернуть ее белый платок вниз, открывая ее лицо полностью. Ткань красиво падает волной ей на военную куртку и закрывает голую шею, однако не отвлекая твое внимание.  — Ты думаешь, что нацепив этот бандитский платок, скроешь от меня свои реакции на мои слова, — грубо спрашиваешь ты ее, с силой сжимая нежный подборок в пальцах до черных искр боли в ее глазах, — ты знаешь, кто на меня работает, и чем я занимаюсь, но не в курсе, что выражение лица задают глаза? Это не твое дело, преподавать ей урок хороших манер, но твои пальцы на ее подбородке вынуждают тебя договорить, легко встряхивая ее и не позволяя отвести взгляд куда-то еще. И ты решаешь попробовать.  — Кара, где мои танцовщицы? Ты звучишь спокойно, больше не причиняя ей дискомфорт, не ограничивая свободу ее взгляда и подбородка. Ты просто ждешь ответа, давая время ей подумать, впрочем не ожидая внятного ответа с первой же попытки. Поэтому ты заранее снимаешь все кольца с правой руки, демонтративно сбрасывая их на столешницу. Камень и металл с шумом крутятся на ней несколько секунд, а потом падают в тишину, и она понимает, что демо-версия любезностей закончена.  — В Аду, там же, где скоро окажешься и ты, и проклятый Дега! — она выкрикивает эту фразу с достаточной доли злости, пытаясь выпутаться руками из веревки, что больно трет ее запясться, А ты закатываешь глаза, поражаясь ее предсказуемости. Ты живешь с первоклассными лжецами и учишься у них беспощадности, поэтому твои моральные принципы сами по себе подстраиваются под ситуацию, податливо меняясь, и сейчас у тебя есть сомнения по поводу нерушимости утверждения «бить девочек не по-мужски».  — Ты быстрее меня окажешься в Аду, если продолжишь выебываться, сука! — кричишь на нее ты, заставляя вздрогнуть от такой волны отчаянной злости, — следи за языком, если хочешь дожить, хотя бы до приезда Герта. Но она только лишь усмехается тебе в ответ, прекрасно зная, что ты не убьешь ее, по крайней мере, не раньше, чем она скажет, где прячет твой мир.  — Я.сожгу.твою.картину, pinche rinche, — делая акцент на каждом слове, угрожает она тебе. И ты почему-то веришь, что она на такое способна, но не спешишь оправдываться под холодным взглядом пламенного льда ее глаз. Ты вздыхаешь в ответ на ваши взаимные угрозы, которые в данной ситуации очень сложно воплотить в жизнь. На нее не действует твоя обходительность. На тебя не действует ее мнимая сокрушительная сила. Это полный тупик. Но все-таки такое ее отношение к искусству снимает тебе планку с грани приличий и поднимает градус напряжения в комнате, поэтому ты уверенно размахиваешься, очень сильно обжигая пощечиной ее бледную щеку, на которой быстро расцветает бордовый отпечаток твоей руки. Ты внимательно его рассматриваешь, любуясь проделанной работой, словно художник, хотя на самом деле этот удар не приносит тебе ни удовольствия, ни облегчения. Честность — не твое второе имя, иначе бы ты не встал на путь криминала, но бить девушку, у которой даже руки связаны, для тебя все равно слишком. По ее раскрытым глазам ты понимаешь, что ей херово. Ей нужно время, чтобы вновь расставить мысли по порядку в собственной голове, выкинуть громкий звон из левого уха и, возможно, сморгнуть яркие белые вспышки с глаз. Ты гадаешь, насколько неприятно ей сейчас, если даже у тебя от удара чешется ладонь.  — Просто скажи мне, где картина, я отдам тебе взамен любую другую и отпущу на все четыре стороны, — торгуешься ты, понимая, что не пытать же тебе ее по-настоящему. Ну, не сможешь ты так с девушкой, воспитание не позволит тебе играть с ней в травмоопасные игры, — нахрена она тебе? Она что, стоит таких страданий? Ты действительно не понимаешь ее логику, полагая, что торговать наркотой и антикваркой она сможет с любой другой пропавшей для легального мира картиной. Для залога в бандитских сделках сойдет любой подлинник — Ян вон Гойен или тот же Вермеер.  — Она стоит твоих страданий, rinche, — бесстрастно отвечает она тебе, потому что твоя пощечина выбивает ее из эмоционального диалога. А ты понимаешь, что предложи ты ей малыша Гойена сразу, она бы, может быть, немного подумав, и согласилась. Но не сейчас, ни после похищения, допроса, связанных рук и удара. И ты жалеешь настолько, что хочешь закинуться. Уже идет весна твоего тринадцатого года в Амстердаме, в частности, и в Нидерландах, в принципе, а ты за семь лет чистым был максимум три дня кряду. Поэтому сейчас то ли самое время почиститься, то ли упасть в грязь. На опиатах ты расслабляешься, становишься терпимие, не испытываешь желания пустить собеседнику пулю в лоб, но в разговоре с ней любая химия взрывоопасна, поэтому ты думаешь, не ограничиваясь даже водкой.  — Слушай, а что не так с этой картиной? Почему ты себе любую другую не можешь повесить на стену и быть счастливым? — замечая твое отстраненное молчание, интересуется вдруг она, теряя терпение от твоего стального спокойствия.  — О бывшей жене напоминает, — с иронией говоришь ей правду ты, которой она не верит, полагая, что это излишняя для тебя сентиментальность. Она красочно закатывает глаза, не понимая, что из всех подлинников — только Дега для тебя самый подлинный и красочный, потому что подарила его тебе твоя гребанная бывшая жена, когда тонула в порочной любви к тебе очень много лет назад. И ты не врешь об этом сейчас этой пламенной Снежной Королеве, думая, что честность вернет тебе картину. Для пущей сетиментальности ты мог бы виртуозно вытащить откуда-то маленькую мятую фотографию жены и троих блондинистых детей, но даже такой эшелон твоих переиграных чувств к бывшей супруге без, вообще-то, ваших общих детей, не затронет чувства девушки напротив. Да и свяжет ли она здорую нордическую семью на фото с тобой?  — Как думаешь, а бог — шутник, Impaler? — отчего-то хрипит она, замечая твое напряжение, которое сушит горло вам обоим, — он любит жесткие шутки? Она произносит тебе слово «жесткие» так, словно имеет ввиду не шутки, а адреналиновый секс где-нибудь в подпольном баре Роттердама. И ты даже встряхиваешь головой, пытаясь выкинуть подобные мысли о ней из головы. Жалеешь, что все-таки не наебнул чего-нибудь покрепче водки. Просишь мозг невидимым барьером поставить между вами твою блядскую картину, но вдруг видишь совсем другие картины, когда Снежная Королева напротив нервно сглатывает и так пошло говорит о боге, что ты будешь рад, если этот старик никогда не заберет ее себе.  — Я люблю пожестче, Кара, — обрываешь ее демагогию раньше, чем будет слишком поздно, — а этот мужик надеюсь нет, иначе…  — Иначе нам всем, блять, пиздец, — мрачно заканчивает она, так удачно дополняя тебя и твою речь. Вы слишком хорошо дополняете друг друга, этот неоспоримый неприятный для тебя факт заставляет тебя вздрогнуть. Но ты не говоришь ей, что ты свой долгоиграющий семилетний пиздец уже прожил, не собираясь открываться перед живым трупом, потому что тебе легче пустить ей пулю в лоб, чем продолжать спрашивать «где картина?», как идиот. Семь лет назад ты жил в мысленном туннеле, который самостоятельно выстроил перед своим зрением. Ты превратил себя в стекло, промывая чувства и внутренности водкой, как живительной водой. И никакой другой реальности в твоей вселенной не было — кроме этой картины, отмеченной временем и привычкой смотреть на танцовщиц, как на поддержку в делах. Они безмолвным эстетичным маревом краски мылили тебе взгляд. И все эти семь лет ты гадаешь, как привести себя в норму, что для этого сделать, и что принять? Но, в какой-то мере, забрав картину тогда, она сделала тебе одолжение — вскрыла все твои душевные раны. И это не ее вина, что ты предпочел их лечить наркотой и тленом. Но с этим козырем на руках, с таким залогом в сделках, ты чувствовал себя подобным богу, уверенным в себе, более цельным в этом чужом городе — столицы фена. Она стала для тебя иконой, кармой, прикрытием. На ней держались твоя святость и принципы. И глупо было надеяться, что такая подпольная валюта будет твоей всегда, что ты сохранишь ее, что ты сможешь удержать в руках ее временную призрачность. Она смотрит на тебя со странной немигающей расчетливастью во взгляде, какую еще семь лет назад ты в ней раньше не видел. И тебе надоедает. Надоедает повторять один и тот же вопрос о картине и не получать на него ответа, поэтому ты все-таки вливаешь в себя водку из бутылки, которая одиноко покоится на столе перед окном, как ваза, только сосуд — для твоих атидепрессантов. И безо льда она идет тебе туже, словно застревает в горле, но молотой коктейльной приправой тебе сейчас служат ее глаза. И все же ты даешь ей последний шанс, говоря:  — Слушай, ну хватит. Где она?  — Не у тебя. Она чеканит это медленной словестной пулей, почти улыбаясь от удовольствия. Ей нравится ее предсмертный словестный сарказм, а тебя он уже утомляет. Поэтому повторный удар, но уже по второй ее щеке, хорошо обновляет прошивку ее процессору в голове, напоминая нормы криминальной морали. И эта пощечина психологически дается тебе легче первой, без ненужной рефлексии в таком деликатном деле, как вопрос о вопросе. У нее шумит в висках, когда ты вдруг решаешь отвязать ее от стула и переместить на поверхность поудобнее, чтобы развлечься самому и развлечь ее чувство юмора, голос которого не заглушить даже крепкой водкой. Ты дергаешь ее на ноги за рукав куртки, не давая ей времени растереть запястья, что затекли за время вашего сложного общения, и прижимаешь ее к столу собой. Между вами не остается даже свободного миллиметра, и ты мгновенно перестаешь понимать, что делаешь, и что происходит. Она по-волчьи улыбается тебе почти в губы, а потом приближается своими к твоему уху, едва поборов в себе желание обхватить твою шею сзади своими пальцами-путами и совсем затуманить твой здравый смысл. Задушить словами и прикосновения.  — Так ты картину ищешь или у тебя такой фетиш в постели? Секс с похищенными и разговоры об искусстве? Ее голос — сексуальная насмешка, что ты едва сдерживаешься, чтобы не поддаться этой игре, потому что кое-какие моральные нормы и идеология у тебя все еще при себе. Но ты не в состоянии смотреть на ее запал без желания выстрелить себе в голову девять раз и в упор, что впрочем, едва ли, возможно. Она отстраняется от тебя, упираясь руками в стол за собой, давая тебе и воздух, и разум, пока развлекается напротив тебя, закусывая губу. Пока ты мнешься, раздумывая, где чертов Герт, она надменно забирает у тебя лидерство, забивая его похуизмом на собственную жизнь, потому что ты не убьешь ее, не узнав, где картина, а если все-таки трахнешь, то не убьешь и потом. Поэтому когда водка наконец действует, и ты решаешь показательно-холодно объяснить ей, что ты готов похоронить свою картину вместе с ней, чтобы только выйти из этого дома живым и цельным. Медленно ты достаешь свой «ruger GP 100», радуясь, что прихватил с собой и револьвер, а не детский девятимиллиметровый, с которым из всех экстримальных игр возможна только одна — стрельба в десятку. И пока ее брови летят вверх, ты виртуозно открываешь магазин, высыпая все патроны, кроме одного, к себе в карман, а после возвращаешь свое внимание на нее.  — Когда-нибудь гуглила лучший револьвер для русской рулетки? — риторически спрашиваешь ее, с характерным щелчком прокручивая барабан своего любимого «GP», продолжая, — ходят слухи, этот лучший. Выигрывает каждый второй. Ты каждой второй победой называешь смерть, и она это понимает, ощущая, как напряжение накатывает на нее непривычно сильными волнами, пока она головой пытается успокоить себя и свои эмоции тем, что это не «магнум», и магазин этого револьвера расчитан на большое количество патронов, что заметно снижает смертность… если бы не твои слова «каждый второй».  — Хочешь посмотреть, выиграешь ли ты свою картину? — закрывая глаза, когда дуло пистолета упирается ей в сердце и обжигает холодом металла даже сквозь токную ткань куртки, расслабленно спрашивает она, не планируя умирать. Спрашивать ее снова, где Дега, не имеет смысла, поэтому ты тянешь время, подмечая, как сбивается ее дыхание перед тобой, когда ей не удается отключиться от ожидания пули в грудь, и ты, наконец-то, получаешь удовольствие от этого дня, не спеша разряжать обстановку возможным выстрелом. Она не рискует ни дернуться, ни открыть глаза, замирая во времени, будто сама сошла с полотна Дега, отчего ты невольно замираешь и сам, рассматривая ее тонкие бледные пальцы на черном контрастном дереве столешницы. А потом ты рискуешь, мысленно считая на нидерландском до девяти, нажимаешь на курок, замечая, как ее начинает трясти, когда она слышит щелчок разряженного «GP» и не слышит выстрела. Ее отпускает, но это только первый раунд, поэтому ты продолжаешь играть в эту игру — «кому же достанется картина или я убью тебя медленно». На этот раз ты упираешь дуло ей в лоб, нарочно долго вращая барабан револьвера в руках, удерживая его на линии ее глаз, но она больше не отводит взгляд, глубоко заглядывает в темноту твоих темно-карих, сталкивая своим льдом с твоим мексиканским желтым песком пляжа в радужке, и от этих мысленных нелепых сравнений ее пробирает безразличной дрожью.  — Каждый второй, помнишь? — добрым шепотом спрашиваешь ее ты, нежно поглаживая пальцем левой руки по щеке, отмечая, как она побледнела, за паникой растворяя даже красный след от пощечины. Ты слишком спокоен, чтобы застрелить ее, но она видит в тебе решимость. Возможно, тебе даже станет легче, если ты похоронишь картину, и все это она читает в твоих глазах, сжимая свои пальцы в кулаки, чтобы выдержать это стойко. Ты не раскладываешься на эмоции, действуя по схеме — «спусковой крючок — секундное напряжение — облегчение — новая попытка», но когда ты уже укладываешь палец на курок, прищуривая левый глаз, она вдруг хрустальным от напряжения голосом выдает тебе признание:  — Картина где-то в Бельгии, Дан, — она чуть ли не впервые зовет тебя по имени, избегая своего любимого «pinche rinche», — возможно, в Люксембурге, но я в это слабо верю. Она искрит напряжением, но не играет, ты понимаешь это и понимаешь, что она говорит правду, что она сама не до конца уверена, где твоя картина, что она и сама, в какой-то мере, ее проебала. И в этом есть проклятие Дега — постоянно переходить из рук руки веками, не находя должного отклика в сердцах временных хранителей. Однако ты все-таки нажимаешь на курок, позволяя ей услышать еще один тихий щелчок в свой лоб и вздрогнуть, вдруг неожиданно всхлипнув, заставляя тебя удивленно взглянуть ей в лицо, временно опуская револьвер дулом в пол. Она размазывает слезы по щекам и теряет весь свой эротический шарм, оставаясь просто опасной персоной с черного рынка, а не опасной персоной, которую хотелось бы трахнуть. Но ты безжалостен, когда равнодушно комментируешь:  — Не то, что бы я получил ответ, не то чтобы он сузил область моих семилетних поисков, поэтому давай попробуем еще раз, Кара. Ты с ухмылкой вскидываешь револьвер снова, маниакально впитывая каждую ее эмоцию, на которые перед лицом смерти, она не скупится, переходя с простых слез на рыдания.  — Я не знаю, где она! Поблагодари Маркуса, что она не в Германии, иначе ты бы искал ее еще десять лет, — на срыве произносит она, не выдерживая дуло под своим подбородком, — легально ее продать невозможно. Никто ее не купит, чтобы сразу же после уплаты кэшом сесть в тюрьму! Марк спрятал ее, оставив на черный день, если дела будут совсем плохи. Отчего-то ты ей веришь, больше не стреляя в нее наугад, но что тогда делать дальше, ты решительно не знаешь. Вытирая рукой лоб, ты злишься на Герта за то, что его до сих пор нет с тобой рядом, что единственное, что вообще есть в этом доме — рыдающая она. Пока ты меряешь шагами комнату, она тихо сидит на столе и не двигается, прикидывая, как скоро ты догадаешься заставить ее вызванивать Маркуса, но ты не торопишься, понимая, что, вряд ли, это имеет хоть какой-то смысл, вряд ли, он, в принципе, до сих пор в Нидерландах. Ты разбито возвращаешься к столу, продолжая сжимать в руках свой «GP», и она дергается, рефлекторно ожидая прямой теперь выстрел, но ты только тянешься за стаканом водки и напряженно думаешь, опрокидовая в себя разом все, что осталось на его дне. Кажется, только сейчас ты понимаешь целый мир и его устройство, теряя полотно и человечность, рассматривая Снежную Королеву из льда и пламени перед собой. Семь лет ты жил в ваккуме, бродил по любимым местам, городам, улочкам и не узнавал их. Картина — пятном света из неопознанного места происхождения всех вещей вела тебя по туману жизни, неопознанности и тишины. А теперь она кажется ложью. Которая не стоит человеческих отношений. Которая не стоит ничего. И даже «ничего» за нее будет много. И когда ты уже готов совершить окончательное безумство и поцеловать живой лед на столе перед тобой, пытаясь обрести новый смысл, в гостиную плавно, по-голландски заходит бледный Герт. И он бледнее, чем обычно, это ты ощущаешь даже спиной, не отрывая глаз от Кары, которая прекращает плакать, не отводя от тебя своего взгляда с простым, человеческим выражением. Словно теряя картину, вы теряете и криминальных себя.  — Дан, — напряженно начинает твой голландский мальчик, не понимая, как отвлечь тебя. Сейчас Герт звучит подростком, словно собирается весело сказать «я тебе ща такое расскажу, закачаешься», но он слишком правильно воспитан, поэтому выдерживает паузу, подбирая слова и тон. И ты его не торопишь, медленно отсраняясь от Кары, бросаешь ей в руки свой «ruger» и улыбаешься, прося:  — Открой магазин. Она подчиняется, холодными пальцами проворачивая ловкую махинацию, словно собирается перезаряжать ствол, пока на твоем лице расцветает самодовольное победное выражение. Когда она понимает, что барабан пустой и был пустым, когда ты упирал его в нее, ее пробирает злостью, и, возможно, она даже хочет тебя ударить, но не может позволить себе подобного, четко бросая тебе сквозь зубы:  — Мудак!  — Разве? — со смешком спрашиваешь, не думая, что было бы лучше, если бы ты все-таки застрелил ее случайно. Герт по северно-европейски не торопит вас, с изумлением наблюдая, как ты позволяешь себе лишнего, зарываясь рукой в волосы на ее затылке, и целуешь ее в лоб, задерживаясь на ее коже губами на длительное колличество секунд. Однако она даже не возмущается, только кусает губу, опуская глаза в пол, собираясь предложить всем перейти на голландский и не устаривать тут день иностранных языков. Но Герт говорит раньше и говорит с таким удивлением и шоком, что заставляет замереть и внимательно слушать вас обоих:  — У нее нет твоей картины, Impaler, но и у тебя ее никогда не было…