Kunst is ondeugd

/ In wartime, truth is so precious that b she should always be attended by a bodygard of lies// W. Churchill…

*

Правда… Ты мучаешь это слово у себя в голове, мысленно расскладывая его на буквы, с трудом осознавая подлинное значение слов Герта. Подлинник всей твоей сознательной жизни, на самом деле — фальшь. Семь лет ты искал «ту самую» не там. Спустя семь лет ты нашел «ту самую» не ту. В тишине собственной головы поднимаешь глаза на единственный свет в этой затхлой нидерладской сыростью комнаты, и замечаешь, какая живая картина напротив красивая и утонченная без всяких двояких смыслов и бездонной горечи и печали. Эта <не>балерина хотя бы настоящая. Она ободряюще кивает тебе, а ты только сглатываешь мифический ком в горле, что першит ошибкой, и царапается изнутри до скрежета. Из нее выветривается весь «окси», а тебе отчаянно хочется «рокси», и по сути эти препараты — одно и тоже, едины, как и бог, но в твоих глазах для их единения в твоем теле нет ни повода, ни радости. И она это понимает, продолжая сжимать в руках твой револьвер и отстраненно молчать. Ведь и она прекрасно осознает, но не может осмыслить, что значат слова Герта: «У нее ее нет, и никогда не было… Она не может застрелить тебя, но кто сказал, что она вообще сможет? Видя, как рушится твоя картина мира, а твое тело тонет в эфимерной боли, как в воде? Поэтому ты рискуешь повернуться к ней спиной, став совсем беззащитным, и ищешь поддержку в бездонных светлых глазах Герта. — Этого нет, Impaler, — шепотом и по-русски говорит вдруг она тебе, пытаясь вытащить тебя на поверхность воды, которой нет, вытащить на берег, — это не по-настоящему. И даже настоящая картина ненастоящая. Это лишь сгусток того, как ты ее видишь… если любишь ее, отпусти. Отпусти ее образ. Она будто проклята, а мы обречены. Она впервые не саркатстична с тобой, говоря только правду, в попытках дать тебе в руки надежду, что ты плывешь, таешь, веришь ей, чуть опуская напряженные плечи, позволяя ей неожиданно спасти тебя от самого себя, от падения с головой в чертову картину. Герт стоит мраморной статуей, и его нидерландское, ледяное выражение лица не режет, не будоражит ни одна человеческая эмоция, что этот мальчишка, спасавший тебя бесчетное колличество раз, вдруг пугает тебя. До ужаса при взгляде на него. До желания попросить его тебя застрелить. Ты собираешься задать хоть какой-то логичный вопрос и сломать наконец эту тишину гостиной, но Кара вдруг неожиданно легко опускает ладонь на твое плечо, едва ощутимо сжимая его пальцами, что ты теряешься, и Герт вступает первым: — Отпусти ее, и поговорим, — он выразительно смотрит на девушку за твоей спиной, собираясь уверить тебя, что вы все еще можете разойтись на мирной ноте, в конце концов, вы играете в одинаковые криминальные игры, и ее претензии сейчас не уместны, — отпусти ее, и я скажу, что еще можно сделать, чтобы ты не страдал. Герт говорит о мести, а ты только запрокидываешь голову к потолку, своей ладонью накрывая холодную ладонь «не твоего спасения». Тебе наплевать на месть, ты не поставишь ее в центр своей судьбы. Слова Герта текут ледяной водкой, парадаксально отрезвляя тебя, но ты продолжаешь молчать, медленно смиряясь со всеми потерями, провожая свои никчемно прожитые каматозные семь лет жизни. В которых было так мало ударов живого сердца. Кара не вмешивается до последнего, но видит, что ты теряешься сразу весь, а не только теряешь дар речи, поэтому заявляет категорично первая: — Nee! — Она обходит тебя слева, убирая спасительную ладонь с твоего плеча, и ты вздрагиваешь, как от предательства. — Если ты думаешь, что я уйду без информации, ты идиот, Герт! Я не меньше вашего, а может даже и больше, заслуживаю знать, что с ней, как она, где она! Это я думала, что оберегаю единственное ценное и святое, что еще осталось в этой пропитой и криминальной стране! Это я хранила в своем баре дешевую пустоту! Ты удивляешься ее завоевательскому тону, каким она требует подлинной истории об украденных балеринах, и тебе даже кажется, что она хочет мести, но это не так. Она всего лишь хочет знать — почему сгусток чужих эмоций на холсте канул в вечности других стран? Герт щурит один глаз и смотрит на нее так, словно целится в нее из пистолета, что ты почти готов закрыть ее собой, но в твоем голландце больше рационального, чем в таких славянских вас, что ты не двигаешься в места. А Герт думает… За какую команду теперь играет эта лживая девочка? В его глазах она — воровка, в твоих — разрешенное искусство. — Так что хватит смотреть на меня дулом «1911"-го, — она тоже замечает, что его взгляд больше похож на выстрелы, — и поделись уже своим сакральным знанием! Ты с внезапными искорками в глазах подмечаешь, что к ней вернулся сарказм, и ты улыбаешься странно. — Где Дега и его балерины? Кто тут еще бросается словами пулями? Никому не ясно. Однако Герт наконец выходит на дуэль диалог, когда говорит: — Мертвы, — его тон будничен и обычен, словно речь не идет о бесценном, а сам голландец так патриотично галантен, когда подает Каре свой белоснежный платок, намекая, говоря без слов: «мол, вытри остатки слез». И она резко стирает эти лживые следы вашей сломашейся беседы со своего лица, остервеннело сжимает в пальцах шелк ткани, что ты переживаешь, что ослышался, что Герт сказал что-то еще, помимо странного всем известного «мертвы». — Всем известно, что девушки, которых он писал давно мертвы, Герт, но на холсте они вечно красивы, молоды и дышат, — ты наконец-то подаешь голос, вперые с момента прихода этого мальчишки, не замечая, каким потренным бредом звучишь. Герт вздыхает, расстегивая свое пальто, доставая из внутреннего кармана маленькую бутылку водки, понимая, что без ста грамм твою начинающуюся бурю он не выдержит. Но ему нужно, чтобы ты его понял. И она. Вы двое. — Картина в аду, Дан, на нее молятся черти! — в сердцах едва не кричит Герт, открывая бутылку зубами и сплевывая крышку на антикварный ковер очередную фальшь. — Она сгорела пять лет назад во Франкфурте, когда ехала на очередную незаконную сделку! Немцы взорвали твою любовь, Дан! Чертовы нацики! Но знаешь что? Мне надоело за ней бегать, надоело искать ее повсюду, словно она и в правду чего-то стоит, хотя бы в твоих глазах! Я бы хотел, чтобы она сгорела еще раньше! Приходи в себя, Дан, или уезжай из Нидерландов, брат, потому что таким слабым ты здесь умрешь… сдохнешь… а смотреть, как тебя хоронят выше моих сил. Герт выдыхается под конец, но не договаривает главное, что ты и в его молчании понимаешь. Он работал на тебя столько, сколько ты себя помнишь в Амстердаме, но больше не будет. Твой мальчика уходит, сказав напоследок главное — Ты — его брат. Когда смотреть друг другу в глаза становится не выносимо, вы одновременно переводите ваши раненые взгляды на Кару, что с закрытым ртом наблюдает за вашей «перестрелкой», и ты видишь, как широко она раскрывает глаза, понимая, что ты теперь совсем один. И даже без цели. — Значит вот как умирает искусство… — с неподдельной болью говорит она, чем топит твое каменное сердце, и теперь твоя очередь успокаивающе опускать ладонь на ее плечо. Она не договаривает, кусая губу в печали. Но Герт не жалеет ее. Указывая на нее почти пустой бутылкой, он говорит: — Если хочешь отомстить за танцовщиц, которые тебе с неба упали, и туда же и ушли, могу дать тебе список имен, девочка, только смысл умирать за то, что мертво с момента своего создания? Она вздрагивает, а ты не выдерживаешь, прижимая ее к себе. Когда вы так легко бросаетесь на помощь друг другу, вы сдаетесь. Но вы сдаетесь другому искусству, и оно умереть не может. <Спустя дохуллирион криминальных драм вы не разучились чувствовать.> Это всего стоит. И Герт это видит. И Герт видит, что не оставляет тебя одного. А ты даже не можешь его винить за то, что он устал. Просто морально устал держать тебя на плаву, врать тебе, что не все потеряно, искать тебе новые сделки, хранить деньги, пить с тобой в десять утра, курить с тобой в три часа ночи, когда тебе плохо, и водка уже не спасает. Ты тоже устал сам о себя. Ты признаешься, что слаб, когда в этом уже нет никого смысла.  — Наш китаец уже переложил в Ровер сумку со твоими ценными вещами, аблигациями, законным антиквариатом, а так же еще одну сумку с деньгами, Дан. — Тяжело заканчивает Герт, допивая свою дешевую водку, как символ вашего неудавшегося конца, — а я лично положил на дно багажника папку с документами, в ней лежат ключи от твоего нового дома под Копенгагеном. Уезжай, и начни жить нормально, если хочешь просто жить. Это единственное, как я могу тебя спасти, поэтому, пожалуйста, прими спасение. Да, он действительно устал от любви к тебе. И если ты все семь лет деражался за память о картине, то он лишь служил вашей дружбе, и срок его службы равен чувству его собственной усталости — он твой близкий пожизненно, даже когда уходит в дверь. Не обнимая тебя на прощание. Не давая тебе шанса вернуть его к себе словами. Герт все уже для себя решил. Ты слышишь, как хлопает за окном на улице дверь его машины, а после заводится двигатель, и шины шуршат по гравию от движения. Ты понимаешь, что своей обсессией по каким-то танцовшицам, ты лишил себя друга. Поэтому тебя так остро волнует сейчас вопрос: «сколько еще ты потярешь в попытках прийти в себя?». Кара видит, как тебя штормит, но не сбегает с твоими вещами в твой новый город, как в тот роковой день. На этот раз, она обнимает тебя, устаривая твой лоб в районе своего плеча, и гладит тебя тонкими пальцами вдоль позвоночника, тихонечко напевая, пока ты тайно по-мужски не смаргиваешь все крупные осколки слез с ресниц. И ты благодарен ей, предлагая:  — Вернуть тебя в Роттердам? Ты не станешь удерживать еще один смысл, и пораждать еще одно сумасшедствие в своей голове против чужой воли. Поэтому ты отстраняешься от нее, аккуратно выбираясь из спасительных рук, вглядываешься в ее глаза, боясь предложить ей… Уехать в никуда с тобой. Однако она все понимает наперед, улыбаясь, слегка качая головой, говоря бесшумное «нет», а после говорит уже словами:  — Роттердам без Дега стал мал, давай найдем что-то значимое в Копене? Она так же, как и ты, боится твоего отказа, но ты мгновенно киваешь, предлагая ей руку, чтобы вместе выйти из твоего деревянного особняка, что вас одновременно пробирает мурашками, и вы, наконец, испытываете облегчение. Даже не смотря на смерть того, за что вы боролись.  — Спасибо за то, что ты вдруг со мной, Кара, — переступая порог дома и порог неизвестности, произносишь ты, продолжая держать ее близко к себе.  — И тебе спасибо за то же самое. — Ловишь ты краем уха ее ответ, окончательно расслабляясь. И вот так живет искусство. В людях, в честности, в чувствах…