Чаепитие

      Времени с зачисления Виттории Марино в банду Буччеллати прошло не так много. Девушка с тёмными короткими волосами была очень интересна Капо, особенно её неиссякаемое чувство справедливости, что брало своё начало от мрачного прошлого, которое не отпускает её даже спустя долгих шесть лет.       Её история мало чем может отличаться от истории сотни других людей. В детстве столкнулась с проблемой наркозависимости её отца, он влез в крупные долги перед Пассионе, за что его и устранили. Мать недолго горевала и вскоре вышла замуж во второй раз. В семье, казалось бы, идиллия: муж любит свою жену, дарит ей подарки, водит в кафе по выходным, вот только и свою падчерицу он тоже «любит».       Отчим, на деле, оказался тем ещё подонком, позволяя себе распускать руки, когда Виттория подросла. Мать не знала о том, что происходит, и была свято уверена, что её второй супруг ни за что так не поступит. И именно сеньорита Марино стала той, кто отправил за решётку собственную дочь, увидев то, как она пыхтит над уже остывающим телом её супруга. У Тории было достаточно времени подумать над несправедливостью мира, над безнаказанностью людей, подобных её отчиму, и Марино приняла решение: она будет пытаться своими силами восстанавливать порядок в Неаполе. Без внимания банды Буччеллати это не осталось, потому Вита была взята под крыло Бруно.       Марино не воспринималась никем, как женственная фигура в банде. Она сама не давала никому повода думать о себе в подобном ключе. Её образ жизни и её деятельность никак не соприкасалась со всеми «женскими штучками», потому желающих провести с ней остаток своих дней не было. Она — мафиози, она убийца, никаких нежностей и «романтичных соплей». Тория расчётлива, умна, заботлива к своей Сквадре и мыслит всегда критически. Возможно она и кидается из крайности в крайность, однако чаще всего это играет ей на руку. За время пребывание в банде Буччеллати она семимильными шагами добилась расположения всех… Кроме Леоне. Сколько б ни было разговоров Бруно с этими двумя, сколько б раз она сама ни пыталась поговорить нормально с Аббаккио, ничего не выходило. Внутри всё буквально закипало; так дальше продолжаться не может.       Девушка не раз видела странные взгляды, которые бросал на неё Леоне, но предпочитала делать вид, что нет ничего такого во всём этом. Он сам по себе странный человек, довольно мрачный, всем видом пытающийся показать, что его мало что волнует, кроме дел, которые ему поручает Буччеллати, точно одним взглядом больше, одним меньше, это не сделает погоды.       Глубокая ночь погрузила штаб в сон. Не спалось только Тории, Аббаккио и Буччеллати. Девушка долго думала над тем, как улучшить положение дел между ней и пепельновласым. Не сколько для себя, сколько для Бруно, его она уважала, хоть и не понимала до конца почему именно ей предстояло стать их соратником. Время было позднее, спать совсем не хотелось, потому было принято решение выпить чай. «Чай… А это идея, должно сработать», — тусклый огонёк надежды загорелся в холодных серых глазах, Тория покинула свою комнату и двинула по направлении к кухне, останавливаясь напротив двери в кабинет Аббаккио. Тихий стук в дверь. Виттория, несмотря на свою шальную идею в голове, сама не до конца понимала, почему ни с того ни с сего решила предложить ему выпить с ней чашку чая. Учитывая его отношение к ней, впору было игнорировать Леоне, общаясь с ним только в моменты выполнения заданий. Общение у них не заладилось с самого первого дня, когда девушка только прошла испытание, получив станд.       Тишину рабочего кабинета Аббаккио разрезали едва уловимые ноты, идущие из мирно лежащих на широких плечах наушников, загадочных песен. Леоне честно пытался работать. Он честно пытался думать о том, как красиво и без лишних криков прикончить мелкую банду наркоторговцев. То было очень ответственное задание, как минимум — из-за того, что такие группировки плохо сказываются на жизни мирного населения, как максимум — это задание поручил Бруно, к которому Леоне испытывал сильнейшее чувство уважения. Вот только уважение это едва ли не треснуло, когда в банде объявился новый член. Девушка со стервозным характером (и не то, чтобы Аббаккио свой характер таковым не считал).       Новый член банды, новая соратница совершенно не располагала к себе доверие бывшего полицейского. Её надменный нрав совсем не сочетался с сучьим характером Леоне, поэтому не более чем злобу и недовольство Виттория Марино не вызывала. Однако было в её холодных глазах что-то, что ясно давало понять — она пришла сюда не играть в мафию, как это сделал сопляк Джованна, она пришла действовать. По крайней мере, Аббаккио хотелось так думать. Хотелось так думать, чтобы придумать причину Буччеллати брать под свое крыло кого-то ещё.       Кого-то ещё, кто одним своим видом мог потушить внутри Леоне пламя злобы… или, наоборот, подлить в пожар горючего и заставить его сердце гулко биться о грудную клетку, когда на лице вырисовывалось не более чем недовольство. Влюбился? Аббаккио отверг от себя эти жалкие чувства, когда только вступил в банду. Но что-то в леди Марино было, и это заставляло хмуриться. — Открыто, — выдал он на внезапный стук в дверь. Но неожиданный гость торопиться с дверью не желала. «Робкий шибко», — подумал Леоне, красноречиво закатывая голубые глаза и поднимаясь с рабочего места. Наушники остались за столом, а мужчина, потирая виски, широко распахнул дверь. И какого же было его удивление встретить причину несвойственного его витанию в облаках. Аббаккио многозначительно вскинул бровь, скривил накрашенные черной помадой губы в едва уловимой, но весьма гадкой усмешке. — Марино, — говорит он в знак неохотного приветствия, — что же привело тебя в столь поздний час?       Видеть его перед собой довольно близко нервировало, потому Марино отступила на полшага назад, дабы дистанция позволяла чувствовать себя комфортно. Девушка сложила руки на груди и постаралась придать лицу максимально расслабленное выражение. Вита взглянула на Аббаккио. — Решила предложить тебе выпить со мной чашку чая, — отчеканила она, голос её был ровный, без нервозности или сарказма. Виттория и правда чувствовала, что, если всё их взаимодействие друг с другом будет ограничиваться «У нас задание, потому работаем сообща, а после — можешь слать меня куда подальше», то ничего хорошего из этого не выйдет. В результате нехитрых умозаключений единственным возможным вариантом было именно тогда, когда никаких посторонних ушей не будет. — Но, если не хочешь составить мне компанию, то и ладно.       Марино хмыкнула, переводя взгляд серых глаз куда-то в сторону, давая понять, что она ни к чему не призывает Леоне, и преподносит право выбора: согласиться или нет. Девушка чувствовала некую вину перед Буччеллати за то, что он, воодушевлённый её желанием помогать, сталкивается с такой неприятной ситуацией, которую создают двое его камрадов. Она хотела наладить контакт с мужчиной, но не знала с какой стороны подойти к нему, чтобы не усугублять положение.       Все спали, потому Вита не раз мысленно одёргивала себя, задумываясь над тем, почему она не уподобилась остальным, а стоит сейчас перед Аббаккио, предлагая составить ему компанию. Характер его девушке совсем не нравился, однако улавливалось что-то ещё во всём этом отвратном поведении. Что-то, что так и кричало: «Не такой уж он и мудак, как кажется», но всё это разбивалось на осколки об то, что мужчина показывал на публике.       Убеждение себя в том, что «гражданские» чувства, которые свойственно испытывать людям, что не связаны с мафией, было сильным, однако что-то внутри ласково и с издёвкой шептало: «Не ври себе». Это раздражало, однако внешне Марино оставалась спокойна, даже умудрялась выдавать колкие шутки по этому поводу. Она не чувствует любви, просто не может, она ей не нужна… Или девушка сама себе врёт? «Выпить чай?», — Леоне, практически не моргая, внимательно смотрел в серые глаза девушки, искал подвох или тайный смысл такого очень уж неожиданного предложения. Он мельком глянул в сторону часов, одиноко висящих на стене. Час поздний — в такое время Леоне не прочь выпить один-другой бокал красного сухого (для ясности ума и не более!) в гордом одиночестве, прекрасно зная, что никто из банды его не побеспокоит… Но жестокая судьба-злодейка сегодня была определенно другого мнения.       Не то, чтобы бывший полицейский отчаянно желал грубо закрыть дверь перед носом Тории и уединиться с собой и своими витающими, как пчелиный рой, мыслями… Нет, это было бы крайне невежливо по отношению к той, что, несмотря на все отнюдь не самые сладкие отношения и разногласия, решилась первой пойти на контакт, дабы не нервировать Буччеллати вечными перепалками. «Похвально», — подумал мужчина, закрыв за собой дверь, что означало скупое согласие на предложение леди Марино. — Мне как раз нужен перерыв, — Аббаккио, с легким прищуром, мельком глянул на неё, неустанно повторяя вопрос в пепельновласой голове: «Что ей нужно?». Нет, не доверяет (или, правильнее сказать, не хочет доверять?) душа бывшего полицейского таким идеям. Где же подвох? Где же доказательство того, что новенькая Виттория Марино пришла сюда не просто так, попить чай, как с лучшей подружкой? Ведь не может быть такого, что она явилась сюда, под дверь кабинета Леоне, собственной персоной после того, как тот, подобно влюбленному школьнику во время важного экзамена, прогонял её из своей головы.       О, скептический дух Аббаккио никогда не верил в магию, но в последнее время мужчина чувствовал себя так, будто новенькая без стыда и совести приворожила его на последнее полнолуние. Сны, бесконечные мысли… даже алкоголь не мог приглушить их, не давал забыться, как делал раньше, а наоборот, только усиливал бурю чувств. В попытке отвлечься от этой муки, избавиться от неё, Леоне срывался на девушку. Но безуспешно — она засела в его голове (Аббаккио даже думать не хотел о своем пропитом вином сердце), жестоко занимала собой все мысли. Ему не было стыдно. Ему просто было некомфортно от осознания того, что он вообще способен испытывать подобное.       Кухня тоже, как и вся остальная резиденция, была погружена в сон. Тишина давила на широкие плечи мужчины, поставившего чайник закипать. — Какой чай пьёшь? — Едва уловимая улыбка промелькнула на тонких губах, она не характеризовала победу над всей этой ситуацией. Марино была, в какой-то степени, рада, что всё складывается лучше, чем могло. — Чёрный, нам в тюрьме только его и подавали, — хмыкнула девушка, опираясь на крышку стола, периодически поглядывая на бывшего полицейского. Воспоминания о днях заключения всплывали в голове сами собой, от этого Вита лишь немного горько усмехалась, вспоминая, по какой причине ей пришлось чалиться. «Отчим, этот козёл, который распускал руки даже в моменты, когда мать была дома, заслужил разлагаться под землёй», — так рассудила девушка, перебирая между пальцев прядь тёмных волос.       Единственной отдушиной и единственным отвлечением от этих воспоминаний становились только задания, получаемые от Буччеллати, да и мысли насчёт улучшения отношений между Марино и Леоне. Девушка с глазами цвета льда металась в мыслях, пытаясь яростно себя убедить, что она это делает только ради её непосредственного начальника, не более, но голос в голове не унимался, продолжая обвинять Витторию во лжи. Всё-таки полюбила? Если так, то кого, этого мрачного грубияна, который шлёт тебя ко всем чертям при любой попытке нормально поговорить, или тот незримый, неизвестный образ настоящего Аббаккио, что прячется где-то глубоко? — Спасибо, Аббаккио, — в словах благодарности не было подвоха, Вита и правда была благодарна. Благодарна за то, что не отказал с самого начала, поинтересовался предпочтениями. Марино была уверена, что идёт по верному пути, и семимильными шагами они оба к чему-то придут. На слова благодарности мужчина, стоя к девушке спиной, закатил голубые глаза — из собственных взглядов и убеждений благодарности он не принимает и также никогда не благодарит в ответ. Слишком много чести.       Иногда смотреть на мужчину было сложновато из-за странных мыслей. Каков он, что из себя представляет, как вообще пришёл к такой жизни? Ей было интересно, но она знала, что ответов не получит, даже если будет очень сильно просить его поделиться с ней воспоминаниями. «Слишком много думаю о нём. Ненормально это», — думалось Марино, и дело было далеко не в нынешней обстановке. Она и раньше думала о нём, её головы он не покидал почти никогда, иногда перемешиваясь с ночными кошмарами из прошлого. В моменты, когда его черты появлялись перед глазами, кошмары отступали, и Вита даже усмехалась, когда понимала утром, что проснулась не на полу, пока активно ворочалась из-за снов. Он был её спасением, потому забываться в снах, где были пряди пепельных волос, было лучшим моментом. «Всё-таки втюхалась, по самые помидоры, Марино Виттория, не отрицай уже», — навязчивая мысль бесила, на лице была небольшая нотка смятения, перемежающаяся с беззаботной и расслабленной улыбкой.       Вита хотела что-то спросить у Аббаккио, но слова комом застряли в горле, и девушка просто сдалась, вздохнула тихо, вздымая грудь, облачённую в топ. Марино снова опёрлась о стол, подпирая ладонью голову и закидывая ногу на ногу. Всё в бывшей заключённой так и говорило, что ей не нравится напряжение между ними, ей хочется поговорить с ним нормально, но страхи из прошлого просто выставляют напоказ не самые лучшие черты, которые она приобрела, находясь в заключении.       Тем временем, Леоне, для вкуса, горячей водой обдал дорогой — в этой резиденции, похоже, всё дорогое — заварник из фарфора, насыпал две ложки черного, по желанию столь неожиданной и желанной одновременно собеседницы, чая и отставляет будущий чай, настояться. Аббаккио, видно, как никто другой разбирался в искусстве дел чайных (сегодня, к слову, без сомнительных вкусовых добавок) — давнее хобби, сменившееся на вещи посерьезнее с приходом алкоголя в тоскливую жизнь Леоне. Две чашки с блюдцами, ложки, сахарница на случай, если Тория любит послаще, и сам заварник собственной персоной опускаются на кухонный столик, небольшой, предназначенный для поваров, тогда как огромный, до чёртиков дорогой стол для хозяев располагается в одной из больших комнат резиденции.       Аббаккио вновь бросил беглый взгляд на Марино. Она не выглядела так, будто успела отсидеть в тюрьме, но и не выглядела как одна блондинистая с придурковатыми детскими мечтами кукла, которой откровенно хочется нассать в чай, показать своё место, наконец дать ясно понять, что мафия — не детская игрушка и не то, о чем стоит мечтать школьнику. Мыслей об унижении синьоры Марино у Леоне не возникало. То ли потому, что та была достаточно взрослой и, в принципе, осознавала, что делает и на какие риски идёт, то ли потому что раздражение в её сторону затмевало собой всё, что можно и что нельзя. А может, было что-то большее… — Ты что-то хотела? — наконец, прервал тишину Леоне, увидев у девушки неозвученный вопрос… да и стоило бы выяснить её настоящую причину этого полуночного чаепития. Он многозначительно вскинул крашеную чёрным бровь. Голос звучал не сказать, что спокойно, но достаточно размеренно, чтобы не казаться грубым и резким. — Не то, чтобы я против отвлечься от бумажной волокиты, но мне правда интересно, что вынудило тебя позвать кого-то, с кем тебя, Марино, разнимают, как сорвавшихся с цепи собак, и мило попить чай.       Чай был потрясающим, Марино не до конца понимала в чём конкретно дело: в сорте или в чём-то абсолютно несвойственном ей самой, но она отогнала ненужные мысли, пускай и понимала, что это ненадолго. Тепло напитка согревало изнутри, несмотря на довольно тёплую ночь, от этого Вита медленно прикрыла глаза, уголки губ чуть приподнялись и из груди вырвался тихий, едва уловимый выдох. — Я решила, что пора бы нам с тобой уже перестать заниматься хернёй, — честно выпалила девушка, устремляя холодные глаза на Аббаккио. Она долго обдумывала то, что между ними творится, и начинала ощущать: всё то напряжение, что было между ними и походило на оголённые провода под напряжением, было немного странным. Дело было даже не в их несовместимых характерах, дело было в чём-то другом, в чём-то неуловимом для самой Марино. — Слушай, мы оба взрослые люди, а сцепились, будто дети в песочнице. Я хотела выяснить за что ты так сильно ненавидишь меня… Ну, и попить чай.       Виттория была серьёзна, её глаза сияли, она правда хотела докопаться до сути, всё выяснить с ним здесь и сейчас, ибо считала, что лучшего случая уже просто не будет. Марино хотела расставить всё по полочкам, и в этом, как она считала, ей может помочь Леоне, ведь все непонятки были напрямую связаны с ним, и копания в самой себе без участия того, кто сводит с ума (иногда не в не самом лучшем понимании) были бессмысленны. Ей казалось, что проще будет выслушать от него всё, что он думает о ней, возможно и девушке будет что добавить от себя. — Просто хочу понять, на каком моменте я свернула не туда, что пала в твою немилость. Плюс, думаю, ты и сам бы хотел немного улучшить наши отношения, — хмыкнула девушка, делая ещё один глоток чая. Её взгляд переместился на поверхность стола, словно пытаясь найти что-то, что помогло ей в нелёгкой битве с эмоциями, которые вызывает перед ней мужчина. Она хотела быть к нему немного ближе, но было несколько факторов, что тормозили процесс изменения взаимоотношений. Первый и, пожалуй, самый главный: желание иметь личное пространство, держать его от себя подальше, дабы не вспоминать о том, что было так давно. Вторым же фактором было то, что Вита понятия не имела какой реакции ожидать от Аббаккио, потому и предпочитала отстраняться от него настолько, насколько возможно. — Не сколько для себя, сколь для Буччеллати. Мы оба уважаем принятые им решения, потому я не хочу огорчать Капо, дабы не заставлять его жалеть о том выборе, который он принял.       Она блефовала, Марино хотела наладить отношения с бывшим полицейским не только из-за Бруно. Ей казалось, что им обоим будет лучше, если они выскажут друг другу всё, что они думают, дабы больше не мучить свой разум.       Он играл с Витторией в гляделки и несомненно выигрывал. Холодный отточенный взгляд голубых глаз ни на минуту не сходил с таких же холодных серых. Даже наливая в свою чашку ароматный чай, Леоне не сводил глаз — ему была важна каждая деталь, каждое движение, чтобы выявить ложь синьоры Марино. И, что удивительно, пока Аббаккио блефа не замечал, но всё же бросил тихий смешок не сколько злобный, сколько удивлённый. Девушка, и делает первый шаг в попытке разрядить обстановку. Всё ещё впечатляет. Аббаккио выждал паузу, дабы сделать глоток чая и оставить на белом фарфоре чашки черный след от помады. — Знай, в моей немилости весь мир. Это первое, — губы вновь искривились усмешке — Аббаккио сам не знал, шуткой те слова были или нет, но так или иначе Леоне с недовольством, нелюбовью относился не только к одной Виттории. — А второе… — он даже притих на секунду в легкой задумчивости. Хотел ли он улучшить эти сомнительные взаимосвязи, оканчивающиеся громкой перепалкой? Возможно. Но делал ли он что-нибудь, чтобы это изменить? Никак нет. Аббаккио нужен толчок, мотивация, коей всегда являлся Бруно во многих ситуациях. И в данной, видимо, тоже… — Я не ненавижу тебя. Я просто тебе не доверяю, ладно? — раз уж Виттория хотела вывести все на чистоту — Аббаккио не желал противиться. Если она хочет получить ответы на свои наболевшие вопросы, то в чём проблема ей с ними помочь? Некая грубость, резкость проскользнули в его низком голосе. Невольно, конечно же. Тем не менее Леоне поспешил прочистить горло и высказаться в более мягкой — ему откровенно не хотелось создавать конфликт прямо на всю резиденцию — форме: — Буччеллати, как личность, крайне странный. У него, безусловно, как и у многих других здесь, проблемы с головой, но они не затмили его ясный взгляд на людей. Вот только я до сих пор не могу понять, что такого особенного он увидел в этом сопляке Джованне с необсохшим молоком на губах, что такого особенного он увидел в тебе, — какой-то нехороший огонёк мелькнул в голубых глазах. Леоне сощурился, отставил чашку. — Он выбрал тебя, и теперь ты здесь, Марино. Ты здесь, и ты до скрипа в зубах злишь меня. Нет, не своим великим чувством справедливости и даже не тем, что ты здесь вечно крутишься, готовая взяться за любое дело. Ох, ты не хочешь этого слышать.       Он в один глоток допил чай и даже не моргнул — чай не так горяч, как его вновь разгоревшийся болезненный пожар в области сердца. Леоне злился, но пока ещё держал себя в руках, чтобы не показать свои эмоции на накрашенном лице. В глубине души ему стыдно за эти глупейшие эмоции. В глубине души он желает покончить с этим тянущим чувством. Он вновь желает видеть абсолютное ничего короткими ночами, а не женский то хмурый в задумчивости, то улыбчивый лик. Он вновь желает погружаться в работу с головой, а не отвлекаться на навязчивые мысли. — Я понятия не имею, что ты сделала… Нет, я даже знать не хочу, что ты сделала, но прекрати мне сниться, — он глянул на Витторию особенно серьезно — не шутит. — Я отказываюсь от работы с тобой? Я, чёрт возьми, хочу быть подальше от тебя, чтобы ты, Марино, перестала являться мне в мысли в любой неподходящий момент, как Иисус Магдалене.       И Марино застыла с чашкой в руках, пытаясь переварить услышанное. Она медленно перевела удивлённый взгляд на Леоне, пару раз быстро моргнула, но всё ещё не осмеливалась сказать и слова. Что он только что сказал, ей не послышалось? Виттория шумно сглотнула, всё ещё сомневаясь в том, что донеслось до её ушей. — Я… Что? — переспросила девушка, не сводя холодных серых глаз с Аббаккио. Нет, бред полный, но она теперь точно уверена, что ей не послышалось. Осторожно отставив чашку на блюдце, Вита шумно вдохнула и прочистила горло, — так, погоди-ка секунду. Ты намекаешь на то, что я воспользовалась какой-то сверхъестественной тарабарщиной, чтобы привлечь внимание того, кто, чёрт подери, снится мне почти с того момента, как я здесь появилась?!       В глазах девушки горело возмущение. «Что он о себе возомнил?!», — негодовала в мыслях девушка, однако ещё один глубокий шумный вдох привёл немного в порядок бардак в голове. Марино устало потёрла переносицу и тихо посмеялась, осознавая то, насколько глупая ситуация выходит. Она прямо сейчас вбила в крышку своего гроба гвоздь, и вряд ли он будет первым и последним, но отступать уже было поздно.       Чтобы он, мрачный грубый гот, кому-то снился? Вероятно, только в самых страшных снах, учитывая реакцию девушки. Она явно не врёт, но по каким-то причинам Леоне тяжело в это поверить — слишком много совпадений. Если синьора Марино и ведьма, то очень уж некудышная. Настолько, что её чары дали ей неплохой откат. В любом случае, Аббаккио скептично вскинул бровь — ждал подробностей, но, к счастью или к сожалению, девушка свернула на другую тему. — Я понятия не имею, что нашёл во мне Капо, но до тех пор, пока у меня есть силы, я буду помогать каждому из вас, — она не собиралась кидаться пафосными фразами типа: «Враги будут гореть в Аду» или что-то в подобном духе. Виттория просто хотела дать понять, что не знает, по какой причине её почти сразу увели с территории тюрьмы, едва только девушка освободилась, но она точно знала: раз уж она среди банды Буччеллати, значит, это неспроста. — Слушай, мне кажется наши попытки отдалиться друг от друга ни к чему не приведут, поэтому…       Марино протянула свободную руку к Аббаккио, как бы предлагая перемирие. На сердце стало немного легче от того, что им удалось, всё же, выяснить отношения. Возмущение в глазах сменилось снисхождением и… Даже некой теплотой. Виттория услышала достаточно, и теперь готова была сделать первый шаг в физическом плане, готова была перебороть своё нежелание подпускать к себе кого-либо. — Я знаю, я — не подарок, да и у тебя характер не сахар, ты бесишь меня до тошноты своей манерой вести себя, как полный мудак, — криво усмехнулась Вита, однако в долю секунды её лицо снова приняло более приятное выражение, — но я хочу быть ближе к тебе.       На сердце было горячо, хотелось смеяться от всей этой странной ситуации, однако всё, что могла из себя выдавить девушка, лишь улыбку. Теперь Марино не казалось, будто между ними есть недосказанности, они сказали друг другу достаточно, чтобы теперь оба были спокойны, даже лёгкий румянец появился на бледных щеках. — Ты не всесильная, а мы не маленькие дети, чтобы нуждаться в чьей-либо помощи. Помоги вон тем мелким наркоторговцам коль шило в одном месте жмет, — вновь искривил он губы, попутно достав из кармана брюк черный флакон такой же черной помады и сделав пару отточенных движений, заполняя легкие проплешины, оставшиеся на кружке, глубоким черным цветом (даже без зеркала!). — И я не мудак. Это ты неженка, Марино.       Он хитро усмехнулся, коротко пожав девушке руку, что не означало полное согласие, но и отказом тоже не являлось. Золотая середина. Однако последующие слова вызвали у бывшего полицейского сильное недоумение. Он озадаченно щелкнул крышкой флакончика помады, закрывая тот. А не много ли эта молодая особа хочет? Аббаккио по-птичьи склонил голову, всматриваясь в этот столь неожиданный румянец на щеках Виттории. — Чего ещё хочешь? — Леоне, терпеливо выжидая ответа, хитро вскинул бровь, буквально впившись в серые глаза Марино.       Девушка тяжело вздохнула, посчитав, что её сейчас просто напросто обсмеяли. Она была почти уверена, что ситуация стала хоть немного лучше, а то, как Аббаккио назвал её неженкой и вовсе заставило всё внутри кипеть. Залпом осушив чашку, Марино поднялась со своего места и приблизилась к мужчине, наплевав на свои фобии из прошлого, и заставила его посмотреть на себя, ухватив рукой за подбородок. «Достал!», — кровь бурлила в венах, Тория разрывалась на части: одна говорила, что пора бы ему вмазать по его накрашенному лицу, вторая наоборот хотела показать то, что сотворил с ней Леоне и мысли о нём. — Неженка? — холодные глаза опасно сверкнули, на тонких губах появилась усмешка. Девушка не дала возможности Леоне среагировать, прильнув к его губам, одарив грубым поцелуем. Ей было всё равно, что может случиться после, она хотела, чтобы он, наконец, прекратил язвить. Чёрная помада смазывалась о тонкие губы Виттории, из груди вырвался приглушённый рык. Спустя пару минут девушка отстранилась, сбивчиво дыша. — Единственное, о чём я больше всего жалею, что отчаянно жду ночи, дабы твои образы унесли прочь мои кошмары.       Теперь Марино не пыталась прятать глаза, она смотрела на Леоне, не страшась последствий. Он мог ударить её, наорать или просто уйти, вариантов много, и любой из вариантов девушка примет стойко.       Из головы не лезло завуалированное обвинение в колдовстве, однако Виттория искренне верила, что они испытывают схожие чувства, которые им мешают. Она предпочла честность с самой собой, голову одолевал рой разных мыслей, а сердце гулко билось в груди, кровь пульсировала, заглушая окружающие звуки. «Дерзай», — кричало что-то внутри, однако Вита оставалась неподвижной, глядя глубоко в голубые глаза Аббаккио.       Он не успел вовремя отреагировать, нет, правильнее сказать, он не отреагировал вообще, но был готов призвать Moody Blues (не самого эффективного в бою, конечно, но и его было бы достаточно, чтобы, например, схватить неприятеля со спины). Леоне словно из реальности выпал, мысленно желая коснуться губ, на которых, казалось, ещё осталось чужое тепло. Аббаккио не испытывал подобного, наверное, со времён обучения в полицейской академии… Сердце его, с силой, гулко стукнулось о рёбра. — И чего ты этим добилась? — угрюмо глянул он на синьору Марино исподлобья, вытирая тыльной стороной руки смазанную помаду. Как разъяренный бык, он шумно, почти переходя на рык, выдохнул едва ли не весь воздух из легких. Он был одновременно зол, смущён и растерян, и все эти чувства выливались в его, подобно пробудившемуся из глубокой спячки вулкану, импульсивность — Леоне резко поднялся из-за стола и с силой схватил девушку за одежды, притягивая к себе. Его лицо было в считанных сантиметрах, а голос звучал сквозь сжатые зубы. — Надеюсь, ты довольна своей выходкой, ибо теперь твой унылый лик будет видеться мне не только во снах. О, нет, он будет видеться мне везде. И я буду ежесекундно проклинать тебя за то, что ты своим поцелуем пробудила во мне всё то, что я похоронил. «…вместе с товарищем», — едва не вымолвился он, только сильнее сжав кулак с тканью. Несмотря на всю свою злость, он не ударит Марино — не в его стиле бить женщин и детей, тем более посреди ночи. Тем более соратницу. Перебесится и успокоится внешне, но успокоить тот хаос в груди… вряд ли.       А Марино, кажется, была довольна собой, потому её почти не пугали те действия, которые провернул Леоне. Она всё ещё смотрела в его глаза, будто читая его. Нельзя было сказать, что она не удивилась тому, насколько внезапно схватил её мужчина, ведь она ожидала всего, что угодно, но никак не этого. Тёплые ладони легли на предплечья, и Виттория слегка улыбнулась. — Вы крайне импульсивны, сеньор Аббаккио, — промурлыкала девушка, чуть прищурившись, — проклинай меня сколько влезет, однако теперь я уверена, что мы испытываем одно и то же.       Считанные сантиметры были только на руку, и потому Вита решила провернуть подобную выходку ещё раз. Не потому, что хотела посмотреть насколько будет зол Леоне, она хотела снова прикоснуться к его губам. Ощущение его мягких тёплых губ было чем-то волшебным, чем-то, что хотелось ощутить ещё раз, и потому обладательница холодных глаз вытянула шею, мимолётно, почти невесомо касаясь столь желанных губ. Из груди вырвался тихий полустон от досады; девушке не хватало ещё чуть-чуть, чтобы вновь одарить бывшего полицейского поцелуем, однако и такая затравка тоже вызывала тихое ликование.       С другой стороны похороненный стыд внезапно напомнил о себе, как бы говоря: «Скорее всего Буччеллати ещё не спит». Щёки дёрнулись румянцем, однако отстраняться от Аббаккио Виттория даже не думала. Адреналин гулял по крови, громко стуча в ушах, тепло тела мужчины расслабляло, оно было приятным и казалось чем-то привычным. Чем-то, что было с ней рядом всегда. — На самом деле, испытывать к тебе чувства тот ещё геморрой, горе той, кого ты полюбишь когда-нибудь, — прошептала Марино в губы бывшему полицейскому. Пусть понимает, как пожелает, её это уже не волнует. Она была смущена, довольна и… Желала большего. Ей мало было простых касаний губами, она хотела ощутить Аббаккио всем телом, избавить себя от страданий по нему. Возможно даже получится избавить себя от кошмаров и снов о нём, кто знает.       А он будет проклинать. Каждый чёртов раз, когда эта темноволосая бестия будет появляться на горизонте. Каждый чёртов раз, когда он вновь поймает себя на мысли, что снова замечтался, думая, как влюблённый школьник, о новенькой. Каждый чёртов раз… Аббаккио всегда считал себя холодным во всех смыслах. Холоден на мысли (не считая некоторых персон, выводящих его из себя до скрипа зубов), холоден на тело после затяжного алкоголизма — как желание жить и стремиться к чему-либо, растерял всё своё тепло и весь свет своей души после потери товарища и тупейшей взятки.       Но синьора Марино была противоположностью — она была тёплой, и к её рукам откровенно хотелось ластиться, как кот на солнечные лучи. А к губам… к ним хотелось прикасаться раз за разом. Аббаккио даже не удержался — прильнул к ним в ответ, но всего на считанные секунды, а откровенно хотелось больше. Хотелось большего. Леоне чувствовал, как в животе образуется ком и тянет, тянет вниз, растворяясь в приятной истоме. Мужчина приподнял руку, чтобы прижать Витторию к себе, впитать её тепло, но что-то не дало ему это сделать. Вероятно, некий мысленный барьер? — Вот и мучайся, Марино, — с горьковатой усмешкой многозначительно бросил мужчина, отстранившись и собрав со стола чашки. Руки его подрагивали. Голова, пусть и постепенно мутнела, но ещё сохраняла рассудок, тогда как сердце требовало продолжение банкета. — Если не хочешь, чтобы кто-нибудь из наших — а уж тем более Буччеллати — застал тебя в таком сомнительном состоянии, то поторопись укрыться где-нибудь. Я скоро подойду. Если ты правда этого хочешь, Виттория.       Он, поставив тоскливую посуду в раковину, глянул из-за плеча на девушку. Голубые глаза непривычно мягко блеснули в лунном свете, и Аббаккио поспешил отвернуться. Ему нужно собраться с мыслями, сделать глубокий вдох и выдох, наконец хорошо взвесить все «за» и «против»… или же понять, где здесь припрятана уловка (как же хорошо Марино её спрятала, окажись это правдой!).       И Аббаккио был чертовски прав: внутри Марино мучилась, ведь секундного прикосновения к её губам было чудовищно мало. Он был её спасением, чем-то крайне желанным для неё. Она цеплялась за каждый его образ во сне, желая потеряться в его голубых глазах, не вспоминать кошмары прошлого и просто отдать то немногое тепло, что в ней ещё осталось. Те мучительные шесть лет тюрьмы были настоящим адом, но зато было много времени, чтобы подумать. Подумать о том, что такого она сделала в детстве, чтобы заслужить заключения, что такого сделала, чтобы быть ненавистной собственной матерью. Было больно, и эту боль уносил только мужчина, пускай и во снах.       Виттория лишь снисходительно улыбнулась, убивая в себе желание снова прильнуть к Леоне; он прав. Нельзя было дать кому-то увидеть её в его помаде, ведь поползут слухи, и тогда к проклятиям бывшего полицейского добавятся её собственные, адресованные ей же. Почему именно он, почему не Бруно, Наранча да кто, чёрт подери, угодно? Почему только его она видела и желала больше всего? Столько вопросов, и ни на один из них не находилось ответа. Они все так заботятся о ней, несмотря на то, что новенькая была достаточно сильной, чтобы не просить чужой помощи, а он… Он просто ворвался в её жизнь так же внезапно, как и понимание, что к нему есть мазохистическое чувство привязанности.       На пятках девушка развернулась и, чуть качнув бёдрами, прошла до своей комнаты, скрываясь в ней. Комната ничем, в общем-то, не отличалась от всех остальных. Окна, кровать, что вполне могла бы уместить три таких хрупких, с виду, тела, подобных Виттории, комод, зеркало над ним, цветочный горшок, ну, и письменный стол. Ничего удивительного, ничего примечательного. Сползая по стене вниз, Марино тихо чертыхалась, понимая, во что ввязывается. Она всего-то хотела немного поговорить с ним, выяснить все непонятки, расставить всё по полочкам, но эмоции взяли верх, и теперь то, что так усердно прятала темноволосая, было выставлено напоказ тому, кому меньше всего хотелось демонстрировать. «С другой стороны это лучше, чем страдать тихо, пряча ото всех за улыбкой твои муки», — прогремел голос в голове. Вита даже однажды допустила мысль использовать Deadly Love на Аббаккио, дабы они могли нормально поговорить хотя бы так, и пусть он этого и не вспомнит потом. — Люблю, — шепнула себе под нос девушка, стирая смазанную помаду и горько усмехаясь. Его губы. Манящие и такие вожделенные, их вкус никогда не улетучится из памяти, от этого становилось только паршивее. Внизу живота затягивался узел, вызывая по телу приятную дрожь. Ещё, она хотела ещё его прикосновений.