Чаепитие

      Внимательным (и ужасно напряжённым) взглядом голубых глаз он проводил Витторию до тех пор, пока та не скрылась в глубинах резиденции. Леоне то и дело поглядывал, чтобы на горизонте не появился кто-нибудь лишний и невероятно опасный для репутации обоих, он внимательно вслушивался в тишину здания, шаги Марино, молча надеясь, что та никого не встретит из банды. И все обошлось. Аббаккио судорожно выдохнул, одной рукой сжав край стола, другой потёр переносицу, снимая напряжение.       Как он вообще докатился до такого? Почему в его пепельновласую голову, одиноко заполненную красным вином, пришёл такой вариант развития событий — поговорить по душам, обвинив при этом девушку в приворотной магии и прочей нелогичной дряни, способной дать никак не связанное с глупейшей влюблённостью Аббаккио объяснение, коснуться на пару секунд чужих губ, а после возбудиться? Леоне банально тошно от самого себя — он, прекрасно понимая, насколько сомнительна и опасна вся эта ситуация, желал большего.       Пользуясь предоставленным случаем побыть в одиночестве, чтобы дать Виттории фору, Аббаккио призвал Moody Blues. Станд в мгновение ока принял беспощадно терзающий сознание образ — его было бы не отличить от настоящего, если бы не таймер на лбу, выдающий подделку. Зачем? Чтобы ещё сильнее засомневаться в правильности своих последующих действий и, всё же, пойти в сторону комнаты Марино, дабы высказать нежелание заниматься такими низкими и грязными вещами. Аббаккио, несмотря на всё не самое сладкое прошлое, где-то глубоко внутри считал, что его интеллигентность сохранилась со времён полицейской академии.       Он не стал стучать в чужую дверь — это бы привлекло ненужное внимание, — а сразу вошел в комнату. Леоне набрал в грудь побольше воздуха, чтобы начать свою речь о глупом порыве эмоций и о том, что, вообще, всё это неправда. Но стоило ему поднять взор, как интересная картина открылась перед его голубыми глазами. Волей-неволей, Аббаккио прикрывает за собой дверь.       Всё это было чертовски неправильно, но, почему-то, чувствовалось, как что-то совершенно нормальное, что-то, что должно было произойти. Руки слегка дрожали, пока сознание предательски выдавало образы мрачного Аббаккио. Такие манящие и отталкивающие, такие желанные. Пока Виттория копалась в своих мыслях, пытаясь отвлекаться от этих прекрасных голубых глаз, она упустила момент, в котором тот, о ком мысли в последние часы были слишком сильны, зашёл в её комнату. Щелчок язычка дверного замка, свидетельствующий о закрытии двери, привлёк внимание, и холодные глаза повстречали мужскую фигуру. — Всё-таки пришёл, — она действительно сомневалась в словах Леоне насчёт того, что он посетит её, однако он тут прямо рядом с ней. Поднимаясь с пола, Марино поправляет топ, закрывая некоторые ожоги от сигарет, оставленные отчимом в далёком прошлом. Девушка рада, что её напарник пришёл, что не соврал, желая мучить её ещё больше, чем до этого.       И именно в этот момент, когда они один на один в помещении, где никто их точно не увидит, вся смелость и наглость Виты куда-то пропадает, на тонких губах появляется мягкая улыбка, а в холодных глазах виднеется небольшое волнение. Он здесь, прямо перед ней, как она того и хотела, как она и мечтала. Марино сама тянется к нему, не собираясь терять ни секунды. Тепло тела мужчины было манящим, притягивающим, желаниям невозможно было противиться, потому тело предаёт разум, становится абсолютно всё равно, все доводы и крики здравомыслия уносит порыв, остаётся только шальная мысль: «Быть его, хотя бы на эту ночь».       Серые глаза цепким взглядом проходятся от самой макушки до пят, запоминая каждую деталь, Виттория встаёт напротив Аббаккио настолько близко, что ей кажется, будто она слышит стук его сердца. Ладони ложатся на крепкую грудь, и Марино не сдерживает тихого выдоха, заглядывая в голубые глаза и теряясь в них. Руки осторожно скользят вверх к плечам, Вита чувствовала, как что-то с силой давит на рёбра в область сердца, отчего звук пульсирующей крови в ушах становится только отчётливее. — Я рада, — искренне призналась девушка и потянулась к губам, которых желала коснуться, проклиная себя за эти чувства. Всё это неправильно, но настолько хорошо, что остановить себя Марино была не в силах. Она хотела ощутить его руки, прижимающие её, с виду, хрупкое тело ближе, слышать, как бьётся его сердце, слиться с ним воедино и дать Аббаккио то, что он заслуживает на самом деле: любовь и то оставшееся тепло её стервозной душонки.       На столь радостные слова Леоне лишь с недовольством хмыкнул, отводя взгляд холодных голубых глаз куда-то в сторону — невольно изучать обстановку комнаты, что ничем не отличалась от других, не считая, правда запаха. У каждого мафиози комната пахнет по-своему: у Леоне — алкоголем; у Бруно — свежестью; например, у Мисты, несмотря на возмущения синьоры Уны, всё ещё пахнет потом (к счастью, уже не так ядовито). А вот у Марино пахло приятно. Просто приятно. Аббаккио сложно сказать, чем именно, но всё же тот ссылался на какой-то неброский парфюм.       «Виттория сама по себе пахнет приятно», — не мог не отметить мужчина. Он склоняет к девушке голову, едва касаясь макушки её мягких волос, от которых веяло шампунем (когда-нибудь Аббаккио пересилит себя и свою гордыню и спросит о его фирме). Он чувствовал волнение девушки, её лёгкий трепет, и это заставляло его сердце биться сильнее. То ли от передаваемого волнения, то ли от каких-то сомнительных чувств. В любом случае, Леоне приподнял одну руку, позволил взять себе чужую прядь нежных волос, осторожно потрогать подушечками грубых пальцев. — Я по-твоему похож на тех, кто без стыда и совести пользуется ложью? Отнюдь, — он говорил вполголоса, где-то в душе боясь быть замеченным членами банды. Леоне уже не раз получал тычок локтем в бок да вопрос с издёвкой, о ком он мечтает так сильно раз пропускает мимо ушей разговоры соратников. А, если бы сейчас его заметили в обнимку с той, на которую Аббаккио едва ли не рычал, то не миновать беды.       Он отпустил прядь волос и опустил руку на спину Марино, невольно прижав к себе ту чуточку крепче. Он видел её желание в поцелуе, и он не мог отказать ей — Леоне накрывает её запачканные в чёрной — в по-блядски чёрной — помаде губы своими. Он целовал с некоторой настойчивостью (хотя до этого был уверен, что поцелуи — это последнее, чем он займётся в постели), но в то же время достаточно нежно — рукой он зарывался в тёмные волосы, порой поглаживал по тонкой шее. — Тебе чертовски идет чёрный, — чуть отстранившись, прошептал он прямо в губы Марино. Какой-то игривый огонёк пробежал в его ранее ледяных глазах.       У Марино на мгновение перехватило дыхание, когда она ощутила сильную мужскую ладонь, прижимающую её тело, а поцелуй и вовсе вскружил голову. Небольшая настойчивость напомнила Виттории о том, что она, всё же, человек с желаниями, потребностями и всем, что обычно имеют люди. Она не машина, хоть и самоотверженно отдаёт себя при выполнении поручений. Однако в этой настойчивости проклёвывались неприятные воспоминания прошлого, и, всё же, они были успешно сметены. Дыхание было сбивчивым и горячим, обжигающим губы. На бледном лице красовалась довольная и слегка хитрая улыбка. — Заметь: не я это сказала, — тихо проговорила Виттория, обвивая шею Леоне рукой, — просто я думала, что ты предпочтёшь оставить меня и дальше мучиться, слушая мои тихие стоны. Блять, Аббаккио, желать тебя невыносимо.       Вита чуть выгнулась в спине, прижимаясь грудью к телу мужчины, борясь с желанием повалить его на пол и оседлать его бёдра. Пульс участился, по телу девушки прошлась лёгкая приятная дрожь, уходящая теплом вниз. Теперь Марино перенимает инициативу, рукой, обвивающей шею Леоне, притягивает его ближе и снова припадает к губам, пылко целуя. От соратника веяло тонкой ноткой алкоголя, что только сильнее опьяняло, дрожь перешла в пальцы, а из груди вырвался полустон, заглушаемый поцелуем.       В груди щемило от двояких эмоций. Воспоминания об отчиме, распускающим руки и совращающим свою падчерицу, вызывали неприятное покалывание, однако они глушились ощущением тепла тела Аббаккио, теплом его рук, мягкостью его губ. Рука, обвивавшая шею, легла на его щеку, и темноволосая вновь улыбнулась, сбивчиво дыша. — Горе мне, Аббаккио, ведь я, чёрт подери, полюбила тебя, — тихо посмеялась Вита, спустилась чуть ниже и, убрав свободной рукой пряди пепельных волос, припала к нижней челюсти, прокладывая невесомую дорожку из поцелуев вниз. Вдыхать запах Аббаккио, чувствовать губами его кожу… Всё это было чертовски хорошо, чтобы быть правдой. «Даже если это блядский сон, я не хочу, чтобы он заканчивался», — решила Марино, чувствуя нарастающий жар по всему телу.       Он всегда избегал тактильного контакта. Он никогда не считал себя тактильным в принципе. Холодный нрав заставлял держаться в стороне и не позволял даже банально жать руку товарищу или новому знакомому. Сегодня, в эту проклятую ночь, Виттория Марино не самым скромным образом разрушила мироощущение Аббаккио: ему приятны до трепетного, подобно взмахам крыльев бабочки, стука сердца поцелуи, ему приятны касания до шеи, до груди. Ему хочется чувствовать тепло рук Виттории каждой клеточкой своего бренного тела.       Кончиком носа он провел по тонкой шее, медленно, до самых ключиц, оставляя на них пусть уже и не такой яркий, но черный след губной помады в едва уловимом поцелуе. Тепло губ, ощущаемое на ключицах будоражило сознание Тории, дрожь в пальцах стала более заметна, но это всё ещё не мешало более-менее ясно мыслить. Леоне хотел было спуститься ниже, но едва слышно цыкнул на слова девушки. Ему откровенно жарко от обилия поцелуев, но при этом не менее приятно. Бывший офицер полиции, отстраняясь, прикусил губу — в чёрных, как смоль, брюках стало неприятно тесно, из-за чего его львиное сердце в очередной раз с неимоверной силой стукнулось о рёбра. Ему стыдно испытывать такие, казалось бы, давно забытые чувства. Ему стыдно за невозможность контролировать своё либидо. Ему стыдно хотеть девушку перед собой. Но в этом же нет проблем, если у твоей новоиспеченной пассии такая же проблема, учитывая её тяжелое дыхание? — Стой, горюющая, — довольно резко нарушил он идиллию из вздохов и поцелуев, выпрямился в спине. Леоне мягко глянул в серые глаза Марино и нехотя отстранился, прикусив губу изнутри. Он кивнул в сторону кровати. — Сядь. Так будет удобнее нам обоим. Как минимум, тебе.       Леоне многозначительно хмыкнул, сощурил голубые глаза и, отпуская прядь чужих волос, как ленту шелковую, прошел к кровати. Он опустился на мягкую поверхность, приглашающе похлопав рядом с собой.       Глубоко внутри на мгновение промелькнуло негодование из-за резко прерванного обмена поцелуями, однако приглашающий жест не остался без внимания. На лице появилась хищная улыбка, а холодные серые глаза горели нескрываемым желанием. Чуть качнув бёдрами, Марино неторопливо, будто специально, прошлась до кровати, села рядом и цепким взглядом вновь прошлась по телу Аббаккио, останавливаясь на брюках. — Ой-ёй, кому-то нужна помощь, — промурлыкала девушка, кладя руку на бедро мужчины, и осторожно прошлась ею вверх до уже заметной выпуклости в районе ширинки. Кончики пальцев невесомо прошлись вдоль длины, а Виттория краем глаза наблюдала за реакцией, — какой большой мальчик.       В выражении лица читалось нескрываемое ликование, вытесняющее неприятные кадры прошлого из головы. Касание до члена стали более ощутимыми, вот только Марино со следующим этапом специально не спешила, желая немного помучить соратника, примерно прикидывая насколько сильно она будет жалеть о содеянном. Дыхание сбивалось, едва только Вита чувствовала сквозь ткань, как пульсирует горячая плоть. Чувствуя неизбежно настигающее тело возбуждение, Марино невольно потёрла свои бёдра друг об друга и закусила губу.       Мгновением позже девушка уже сидит на коленях Аббаккио, держа удобную дистанцию, дабы продолжать ласкать соратника через одежду и одновременно вновь припадать к его открытым для поцелуев участкам кожи. Сердце в груди трепетало, контролировать себя становилось всё сложнее, но Виттория одёргивала себя, мысленно повторяя, что ещё не время, она ещё недостаточно насладилась тем, что делает сейчас. — Это будет нашей маленькой грязной тайной, — тихо произнесла Вита, опаляя кожу на шее горячим дыханием. Она знала, что ни в коем случае нельзя давать повода остальным считать, будто между ней и Леоне наладились отношения или имеется нечто большее, чем просто лёгкое взаимопонимание.       Ей было проще скрывать свои порывы ненужных эмоций на публике, а по ночам забываться во снах или не спать едва ли не до рассвета, не прекращая думать о холодных голубых глазах, что прожигают в её спине дыры, оставляя новые ожоги вдобавок к тем, из прошлого. Ей не было стыдно проделывать такие грязные вещи, она уже испорчена, она уже нечиста, зачем скрывать то, что для тебя уже почти естественно? — Если захочется снять напряжение, ты знаешь к кому прийти, — вкрадчиво проговорила Марино, пытаясь трясущимися пальцами руки, что орудовала снизу, расправиться с пряжкой ремня. Оставив лёгкий укус в основании шеи, Виттория мысленно слала проклятия — её разум затуманен, она не справляется без чужой помощи.       Аббаккио чувствовал на себе этот хищный взгляд Виттории. Он чувствовал себя ягненком в клетке с львицей, готовой наброситься в любой момент, и, признаться, чувство это было не самым приятным. Опираясь на свой прошлый немногочисленный любовный опыт, женщины редко вызывали у него столь сильные эмоции, смешанные со стыдом одновременно — если бы не слой припудренного по всем правилам женских журналов (чтобы ничего не смазалось!) тонального крема, то бледное лицо его было бы покрыто красными неравномерными пятнами, вызывающими лишь жалость из-за своего болезненного вида. В то время как румянец на женских щеках был очаровательным — настолько, что Аббаккио, будто убирая темные волосы с лица, провел по щеке костяшкой пальца. Ему всё ещё сложно — и будет сложно — показывать настоящие чувства, скрытые за прочной маской грубости. — А я смотрю, тебе это не впервые, — с губ слетел смешок, что едва не перерос в тихий стон — Леоне поспешно прикусил губу, дабы не выдавать своего наслаждения и продолжать держаться каменной стеной. Его дыхание давно сбилось и от столь приятных поглаживаний, на которые Леоне податливо двинул бёдрами, оно то и дело норовило застрять где-то в области груди. — Так… даже лучше.       Марино решила опустить подробности того, откуда у неё имелся опыт в подобных вещах, ссылаясь на то, что расскажет потом, если будет интересно. Она не хотела портить задавшуюся атмосферу страшными рассказами о том ублюдке, которому было мало его благоверной, ведь это никак не относится к тому, что происходит сейчас.       Аббаккио в пару резких движений расстегнул пояс, а вместе с ним и ширинку брюк, дав долгожданную свободу налившемуся кровью члену. Но разве интересно получать удовольствие в одиночку? Несмотря на свой порядком развившийся эгоизм, Леоне неудобно видеть перед собой, на собственных же коленях изнывающую без ласк синьору Марино. Кончиками подрагивающих пальцев он вновь проводит по шее, по ключицам, задевает грудь, но, замечая шрамы, не заостряет на ней особого внимания — Аббаккио интересует то, что ниже. Ловким движением девушка оказывается прижатой спиной к кровати, волосы раскидались по простыням. Леоне целует солнечное сплетение, губами обходя ожоги, гладит оголенный живот, нежный, подобно дорогому бархату. Поцелуи вызывали по телу приятную дрожь, на тонких губах появилась блаженная улыбка, а из груди так и вырывались шумные выдохи. Касания губ были волшебными, они резко отличались от того, к чему, в принципе, привыкла Виттория, оттого-то иногда в серых глазах было смятение. Она не знала, как реагировать на желание Леоне прикасаться к ней, ласкать её тело, потому полагалась на свои внутренние ощущения, которые так и кричали, что всё это невероятно приятно, этого девушка ждала долгие годы.       Леоне не спешит снимать чужие брюки, дразнит, касаясь бёдер, а после и промежности. Голубые глаза поднимаются к серым, вопрошая вежливо: «Могу я?..». Ответ был очевиден, но поинтересоваться стоило — Леоне же не насильник, занимающийся петтингом без позволения партнёрши. — Можешь… Конечно можешь, Аббаккио, — хрипло произносит Вита, кивая в знак одобрения, замечая немой вопрос. Румянец на щеках, что и без того был густым, казалось, стал ещё гуще. Девушке было ужасно жарко в её вещах, и огонь внутри раздували ласки бывшего полицейского, пробуждая от длительного сна те чувства, которые, как думала сама Виттория, никогда и не существовали в тех условиях, в коих пришлось бывать. Сердце колотилось в груди, перед глазами была мутная пелена, однако, даже несмотря на это, Марино, будто инстинктивно, знала, где находятся столь прекрасные голубые глаза. — ты превосходен.       Вита закусывает нижнюю губу, холодные глаза блестят, и этот блеск не был обозначением животной страсти или похоти, совсем нет. Её глаза сияли нежностью и некоторым обожанием в адрес Леоне. Этой треклятой ночью она подарит ему своё тепло, он больше не будет чувствовать себя одиноким, — решила Марино. Кошмарные образы улетучивались из головы, оставляя после себя блаженную пустоту. Не было в мыслях ни того грязного похотливого взгляда до жути пугающего отчима, не было его эгоистичной грубости, были только мягкие губы, грубые, но в то же время, нежные руки, полюбившиеся сердцу голубые глаза и пепельные пряди волос. В прикосновениях соратника девушка таяла, запрокидывая голову, жаждав ещё. Она не хотела, чтобы он останавливался, не хотела, чтобы ночь кончалась.       Леоне получил согласие. И это тихое, хриплое согласие придало его действиям какой-никакой, но уверенности, даже решительности. Краткий кивок, и ловким движением умелых рук он расстегнул чужие брюки, припускает их, предоставляя взору блестящих, по-хищнически внимательных голубых глаз нижнее белье. Но снимать его Аббаккио не спешил — не наигрался он, не надразнился вдоволь.       По губам со смазанной черной помадой пробежала едва уловимая усмешка, беззлобная, но все же довольно хитрая, как у лиса — теперь некогда принимавший подрагивающей рукой поглаживания Леоне стал хозяином ситуации, и не то чтобы он был против. Получать ласки, безусловно, до дрожи в пальцах приятно, но Аббаккио было приятно доставлять их самому. Никакая дрочка, ни минет, ни любая другая любовная утеха не приносит бывшему полицейскому удовлетворения, как стоны, томные вздохи партнерши, её нескрываемое желание, её страсть. — Я знаю, — с не самой заметной ухмылкой проговорил Леоне, припав губами к животу, оставив на нем едва уловимую дорожку поцелуев. В то время как средним и указательным пальцами одновременно Аббаккио вёл по нежной влажной ткани нижнего белья от лобка, задевая особенно чувствительную точку, до половых губ. Он двигал рукой медленно, неспешно, будто бы упивался процессом. Слушая трепетные вздохи Виттории, как некую будоражущую кровь музыку, он набирал темп, но не прекращал двигаться в собственном, столь странном ритме. — У меня нет презервативов, поэтому можешь сесть мне на лицо. Не возражаю.       Коротко и ясно хрипло проговорил Аббаккио, давая понять, что ещё большие беды, чем разоблачение всей бандой двух враждующих любовников, в виде ох какого нежданного спиногрыза он разгребать не будет (но, на самом деле, нехотя стал бы, случись такая проблема). И в очередной раз он поднимает взгляд пока ещё не мутных — держится он, однако, хорошо — глаз, ища возможный протест на свои действия. Но, раз уж такового не нашлось, Леоне осторожно приопустил край приятной к коже ткани, чтобы запустить туда руку. — Какая к чёрту разница, я всё равно… Бесплодна, — сбивчиво произнесла Марино, едва сдерживаясь, чтобы не застонать. Умелые касания пальцев до её лона сквозь ткань белья посылали электрические разряды по всему телу, пробуждая стремление пододвинуться ближе, дабы ощущать грубые подушечки максимально отчётливо. Давно позабытый стыд напомнил о себе, подбрасывая в замутнённый разум предостережение, что отсутствие самоконтроля приведёт раскрытию их грязного секрета, но что-то подсказывало Виттории: именно этого, вероятнее всего, и добивается Аббаккио.       Уделяемое внимание самой чувствительной части тела Виты заставляло оную метаться по простыням, закусывая губу едва ли не до крови, лишь бы не выдать себя всей резиденции, однако то, что последовало после поддразнивания через бельё, вырвало из груди сладкий протяжный, но достаточно тихий, чтобы не услышал посторонний, стон. Тело Марино выгнулось чуть в спине, рот невольно приоткрылся, дабы лёгкие получали больше кислорода. Теперь крупная дрожь перешла с пальцев вниз по телу, уходя в ноги. — Леоне… Блять, Леоне, — металась Виттория, сладко повторяя раз за разом. Руки цеплялись за простыни, дышать становилось всё сложнее. Ощущать его ласки было лучше, чем ублажать себя саму время от времени. Она это поняла ещё в момент, когда её камрад коснулся её между ног. Голова шла кругом, а стоны и томные вздохи становились только бесстыднее. Девушка несвязно бормотала о том, насколько у мужчины умелые руки, насколько сильно она хочет продолжения. Нет, она ещё не готова умолять его, она ему ещё отомстит за то, что он так бесцеремонно, хоть и с её прямого согласия, играется с её телом.       Внизу живота образуется тугой узел, Марино его хорошо ощущала и знала, что после него следует. Стоны иногда переходили в хныканье и скулёж, однако в них всё ещё хорошо было различимо имя мужчины, что сейчас ласкает тело его соратницы. Внутри всё сжимается и неприятно ноет, но оргазм не спешит приходить, сметая все мысли и оставляя опустошённую оболочку дрожать, ощущая блаженство. Виттория раз за разом одёргивает себя от того, чтобы начать умолять о продолжении — гордость не позволяет, не желая давать Аббаккио понимание того, что он победил в этой «войне».       Аббаккио даже на секунду остановился, замер и затаил дыхание, когда до его ушей донеслись признание в бесплодии. Подобное услышать в такой момент, полный страсти и тихих стонов, было крайне неожиданно — это последнее, о чём вообще мог подумать бывший офицер полиции в столь серьёзном вопросе о контрацепции. Леоне выдал не самое громкое, но с ощутимой ноткой искренности: «Прими мои соболезнования». Жизнь, однако, жестоко повернулась задницей к этой извивающейся в удовольствии особе — по-другому и не скажешь. Впрочем, у каждого местного мафиози, кроме сами-знаете-кого, были проблемы в прошлом, о которых можно только посочувствовать. В любом случае, пользоваться аномалией Марино в глазах Леоне — то ещё кощунство, вызывающее не более, чем отвращение.       На слова соболезнования девушка лишь покачала головой, как бы говоря, что всё в порядке, и она уже давно смирилась с этим. Да, на её долю выпало немало испытаний, она это знала прекрасно, но не понимала до сих пор что же такого в своей жизни она сделала, чтобы всё это заслужить. С другой стороны, сложись её жизнь нормально, она бы не встретила Буччеллати, не грызлась бы с Аббаккио по поводу и без, не лежала бы сейчас под вторым, желая ощутить его всем телом. Во всём есть свои плюсы и минусы, и одним из плюсов стала та роковая встреча с первым, поведшая за собой череду других событий. Виттория довольна тем, как сложилась её жизнь после освобождения, она готова самоотверженно бросаться в бой, готова быть помощью для всех и каждого, чтобы, умирая от шальной пули или по естественной причине (чего вряд ли случится, учитывая жизнь мафиози), она не сожалела ни о чём.       Аббаккио лестно слышать обрывки своего имени в тихом скулеже. Настолько приятно, что губы кривятся в едва заметной улыбке, довольной и в меру удовлетворенной. Леоне жарко, ужасно жарко, настолько, что он свободной рукой развязал шнуровку (точнее, просто ослабил её, потянув) плаща, который, к сожалению, снимать не был намерен — не желал мужчина оголять бинты, под которыми скрывался кошмарных размеров шрам от серьезнейшего ранения, что чуть не свело его в могилу. — Будь тише. В ночной тишине каждый шорох становится в несколько раз громче, — вкрадчиво шептал Аббаккио, склонившись над ухом Виттории. Пользуясь случаем, он одаривал её шею поцелуями, горячим, ужасно тяжелым дыханием. Умелые пальцы мужчины уже были достаточно увлажнены чужими соками, чтобы войти в лоно девушки хотя бы одним пальцем, осторожно раздвигая мягкие стенки влагалища. — Что же подумают о тебе товарищи, что же подумает о тебе многоуважаемый Капо, когда узнает, чье имя ты так сладко стонешь?       Ощущение пальцев внутри сметало неприятные мысли о своей возможной гибели, о незавидной участи. Стенки сжимались вокруг пальцев Аббаккио от каждого движения. Ладонь, сжимающая простыни, закрыла рот, заглушая очередную волну сладких стонов и всхлипов от чистого наслаждения. Шёпот на ухо, поцелуи и горячее дыхание опьяняли и без того мутное сознание, Виттория почти до хруста в позвонках выгибалась навстречу мужчине. Фокусировать своё зрение на чём-либо было невозможно, потому проще было закрыть глаза, что только делало ощущения ярче, и теперь даже зажимающая рот ладонь едва справлялась с бесстыдными стонами.       Несмотря на всю пикантную ситуацию, Леоне был прав: девушку спокойно могли слышать почти все, кто был поблизости, а дальше по коридору была комната Наранчи. С другой стороны озорная, в меру блядская и безбашеная часть Марино наоборот смеялась над ситуацией, подкидывая представления, как ещё достаточно юный соратник не может заснуть, наслушавшись того, что происходит в комнате новенькой.       Он без стыда и совести упивался моментом своей возможности доминировать в постели, упивался женскими стонами, скупо игнорируя до боли тянущее чувство внизу живота, ибо были вещи несколько важнее своего удовлетворения. К одному пальцу неспешно присоединился другой. Так же неторопливо Аббаккио разрабатывал липкую, ужасно горячую плоть. Да, он испытывал синьору Марино. Да, он действительно ждал её молебен, способных снять с бывшего офицера метафоричные оковы, не позволяющие коснуться девушку более, чем руками.       Виту накрыла волна оргазма, и протяжный стон, больше похожий на полувыкрик, донёсся сквозь плотно сжатые пальцы, закрывающие рот. Рука ослабла и теперь невольно цеплялась за рукав плаща Аббаккио, сминая ткань. Марино готова была чем угодно поклясться, что задыхается от головокружительных прикосновений её камрада, колени ужасно дрожали, а тело, казалось, стало только чувствительнее. — Леоне, я… Блять, Леоне, прошу… Возьми меня, — взмолилась Виттория, запрокидывая голову, поражаясь своей потаённой блядской натуре; покраснели даже кончики ушей. — Если ты не… Не сделаешь этого, пеняй на себя.       И стойкость Виттории Марино пала под ласками умелых рук и полюбившихся губ, однако где-то глубоко внутри было ликование, и девушка горела в предвкушении последующих действий. Грудь, облачённая в топ, часто вздымалась, ткань щекотала торчащие соски беспрепятственно, только сильнее стимулируя темноволосую.       С каждой секундой, с каждым мгновением его пальцы с новой силой входили внутрь. Леоне диву давался — даже нависая над девушкой, столь упорно (но не менее аккуратно, конечно же) разрабатывая её лоно для дальнейшего столь долгожданного продолжения банкета, ему до сих пор не верилось, что вечно, как в воду опущенная, Виттория Марино со стервознейшим характером (но не таким стервозным, как у самого Аббаккио, разумеется) могла быть такой… такой страстной, сексуальной, будоражащей. Казалось бы, давно забытые грязные, порочные желания Леоне, которые тот так тщательно скрывал ото всех потенциальных партнёров и партнёрш за толстой маской безразличия все всплыли наружу, это возбуждало мужчину, растекаясь сладкой истомой внизу живота. — Мои пальцы были настолько хороши? Ты поражаешь, Марино, — усмехнулся Аббаккио, медленно осматривая поблескивающие в выделениях пальцы и давая Виттории хоть немного, но перевести дыхание. Пусть и безумно пошло, но Леоне облизывает пальцы, как бы намекая, что готов к продолжению — давно готов, давно терпел ноющую боль в паху. — Ещё вчера ты грозилась перегрызть мне глотку, а что сегодня? Сегодня ты, не брезгуя, молишь меня взять тебя. Поразительно, Марино, поразительно.       Марино наблюдала за самодовольным выражением лица Аббаккио, почти не моргая. Таким он нравится ей ещё больше… Ещё больше. На мгновение поймав себя на мысли, что мрачный, холодный и грубый он ей нравится ничуть не меньше, Виттория хмыкнула, одаряя лисьей улыбкой мужчину.       В низком, приглушенном голосе звучали хитрые самодовольные нотки, явно не предвещающие ничего хорошего… но и плохого тоже. Леоне облизнул нижнюю губу, оттягивая тугую резинку трусов и, наконец, уделяя долгожданное внимание половому органу. Леоне резко провёл по длине, шумно выдохнул горячий воздух через ноздри. Тория кое-как трясущимися руками избавила себя от белья, выставляя напоказ своё лоно, жаждущее внимания. Стало ещё жарче, плащ неприятно лип к разгоряченному телу. Аббаккио приподнял ногу девушки, закидывая себе на бедро. — Я не собираюсь играть в насильника и его прелестную жертву, поэтому если будет больно, то будь любезна говорить… Я начинаю, — из остатков вежливости соизволил предупредить Леоне. Пальцами он осторожно раздвинул, подобно лепесткам диковинного, но такого прекрасного цветка, половые губы. Затаив дыхание и прикусив губу, он медленно начал входить. — Расслабься.       Очередные ругательства, которые так и просились наружу, были прерваны ощущением постепенного заполнения. Из груди вырвался утробный рык, темноволосая закусила губу, вновь погружаясь в омут удовольствия с головой. Её тела не касалась ни одна душа за последние шесть лет, потому все ощущения были острее, приятнее. — Аббаккио… Ты, чёрт возьми, огромен, — простонала Вита, утопая в безграничном наслаждении. Лоно принимало горячую плоть неохотно, плотно обволакивая со всех сторон, но от этого было только приятнее. Даже расслабившись, предоставив своё тело на милость Леоне, стенки упорно не желали расширяться под диаметр. — Я, может, и большой, но и ты узкая, как девственница, — его губы искривились в усмешке. Гадкой, ибо всё ещё Аббаккио не желал сдаваться и показывать истинные эмоции, ссылаясь (хотя, скорее, больше успокаивая себя и свою глупейшую влюблённость) на то, что обычный секс — ещё не повод для открытия своей души.       Дыхание снова было сбивчивым и тяжёлым, чувствовать Аббаккио внутри без каких-либо движений было мучительно, потому девушка чуть поёрзала, приподнимая ногу чуть выше и добавила к ней ещё одну. Марино легонько надавила пятками, подталкивая любовника ближе. Меньше минуты потребовалось, чтобы Виттория привыкла к массивному половому органу, и теперь она готова сама задавать темп, нанизывая себя на член. Руки девушки вцепились в плечи Леоне, сминая ткань на рукавах. — Покажи на что способен, — прозвучало, как вызов, в общем-то, так оно и было. Теперь Вита решила испытать мужчину, даже не задумываясь над тем, насколько сильно может пожалеть о том, что решила раздраконить того, в чьей власти находится всё её тело, но надолго ли? Она не планировала закончить эту ночь так быстро, Марино решила отыграться на Аббаккио полностью за все пресечённые в прошлом попытки нормально поговорить, из-за чего они постоянно грызлись, и Виттория, в самом деле, грозилась вырвать язык или кадык соратнику, дабы тот, наконец, прекратил провоцировать её на очередной скандал, пока она пытается наладить отношения. Кто бы мог подумать, что чаепитие может настолько сблизить этих двоих.       Узко. Чертовски узко было внутри девушки, несмотря на все прошедшие нехитрые манипуляции пальцами. Было узко, тесно, но от этого не менее приятно — Леоне едва держался, чтобы не начать двигаться. Он едва держал себя в руках, чтобы дать девушке привыкнуть к себе и своим нескромным размерам. Чувствуя едва заметные движения девушки, вероятно, немного, но привыкшей к заполненности, это дало Аббаккио немой знак, разрешение к действию. Вскоре, почувствовав на бедрах и вторую женскую ножку, Леоне усмехнулся, поправил прядь выпавших пепельных волос за ухо. — Сама напросилась, Марино. И будь в этот раз ещё тише, иначе буду вынужден заткнуть тебя, — последнее он договаривать не стал, где-то в глубине души надеясь, что Виттория сама поймёт, что речь идёт о затыкании стонов и всхлипов поцелуем, долгим и страстным. Тем временем, Леоне двинул бёдрами вперёд, прикусывая губу, дабы утробно не рыкнуть, подобно довольному льву, в наслаждении, старался войти до упора, чтобы полностью слиться с Витторией, но та была настолько узкой, что Аббаккио решил довольствоваться тем, что есть.       Одной рукой он держал девушку за бедро, направляя, другой — опирался рукой на мягкий матрас, сжимал ею скомканные простыни, когда двигался — сначала не спеша, медленно, позволяя обоим любовникам привыкнуть к давно забытым ощущениям, а после постепенно ускорялся, с каждым движением входя всё глубже и глубже.       Первоначально из-за неторопливых движений с губ срывались тихие всхлипы, Марино двигалась навстречу, теряя себя в удовольствии. Гадкая усмешка только сильнее подстёгивала, в голове на мгновение появилась шальная мысль: «Отдаваться ему тогда, когда он этого захочет». Эта мысль была вызвана мазохистической привязанностью к мужчине и напоминанием самой себе об отчиме, но перед замутнённым взором сейчас не он.       От стонов Марино, от её узкой плоти, крепко обхватывающий член, от пошло хлюпающих звуков у него колотилось сердце, так сильно, что Леоне едва сдерживал собственные стоны — один предательски вырвался из груди, низкий, тихий, хриплый. Аббаккио опустил голову рядом с девушкой, вновь опаляя её шею горячим, как огонь, дыханием. Ему было хорошо, настолько хорошо, что он едва мог говорить: — Ты пиздецки хороша, Марино. Ещё никто… никто не вызывал у меня таких чувств…       Перед серыми глазами, которые теперь кажутся едва ли не чёрными, был мутный образ Леоне, его черт и его ухмылок. Ночь кошмаров, мучившая и без того измученное тело и душу, девушки, наконец, отступила, и тот потаённый страх перед любовником, что таился где-то глубоко, исчез.       Чем глубже входил Аббаккио, чем сильнее ускорял темп, тем более пошлыми и протяжными становились стоны Виттории. Она это делала не специально, в его руках она чувствовала себя желанной, нужной (не в плане: «Воспользоваться и забыть») и… Любимой? Возможно. В унисон со стонами Марино очень тихо поскрипывала кровать, и потому звуки, издаваемые самой девушкой казались ещё более пошлыми, более эротичными. Обжигающее дыхание вызвало крупную дрожь по телу, на мгновение частое дыхание сбилось, Вита зажмурилась в наслаждении, слушая грязные слова, что едва произносил Леоне. — Не бойся, будь… Будь грубее, — протянула Марино, предполагая, что мужчина и сам был бы не против придать ритму более остервенелые движения. Это то, к чему она привыкла, то, что никогда не покинет её память. Вита не была из тех, кто знал нежность и осторожность, когда дело касалось постели, ею просто грубо пользовались, оставляя утром рыдать в подушку. С Аббаккио всё было иначе, она чувствовала это, пускай он и пытался прятать очевидное.       На лбу проступал пот, горячее взмокшее женское тело так и норовило прижаться плотнее к крепкой мужской груди. Кровь в ушах стучала, потому Тория не была уверена в том, справляется ли она с тем, чтобы не выдать их обоих. В полувыкриках можно было различить имя соратника, нескончаемые признания в любви. Они были искренними, пусть, скорее всего, мужчине они не нужны, но держать чувства в себе, особенно сейчас, было просто невозможно. — А кто сказал, что я боюсь? — хрипло усмехнулся Аббаккио, припав влажными губами к тонкой шее, резкими движениями опускаясь к ключицам, плечам. Свободной рукой он позволил себе провести ею вверх по телу Виттории, коснуться ребер, груди, чуть массируя её кончиками пальцев через ткань топа. Грубость грубостью, но Леоне не был готов обесценивать девушку и её желание провести время с удовольствием — Леоне также хотел, чтобы синьоре Марино было приятно. И, судя по издаваемым ею звукам (что были отнюдь не наигранными, как, например, у тех же проституток, к которым Аббаккио обращался когда-то в студенческие годы), бывший офицер полиции со своей задачей справлялся не хуже, чем в избиении неугодных дона мафии при очередном допросе. Леоне было настолько хорошо, что его уже едва волновали столь страстные стоны девушки. Нет, наоборот, те лишь дарили усладу его слуху, отдаваясь гулким эхом в голове.       Аббаккио направлял бёдра Виттории на себя, ускорялся сам, доходя практически до самого основания, ощущая себя всего внутри, будто бы при неком слиянии с девушкой. Он входил резко, быстро, горячие выдохи на коже девушки перерастали в хриплые стоны — Леоне кусал себя за губы, чтобы не ляпнуть какой-нибудь ванильной дряни в духе той, что стонала Марино. Не солидно это, да и Аббаккио старался убедить себя, что это не более чем чересчур бурная ночь для обоих.       Виттории было хорошо, её тело уже и не помнило (да и вряд ли вспомнит), когда занятия подобными вещами были настолько приятными. Остервенелые движения вновь довели до края, образуя тугой узел, даже мелькали мысли насчёт последующих телодвижений утром, когда она будет готовить всем завтрак. Сможет ли? Тело била крупная дрожь, руки, цеплявшиеся за плечи Аббаккио, слабели и плавно скользили вниз, желая из последних сил цепляться хоть за что-нибудь, хриплые стоны сводили с ума. Хоть, скорее всего, вся резиденция и слышала чем занимаются эти двое, но она всё равно сохранит эту тайну, только изредка будет посматривать на соратника, одаряя его взглядом полным удовлетворения, пока никто не видит.       Было жарко. Леоне до злости желал стянуть с себя прилипающий к разгоряченной коже плащ (да, он уже сотню раз пожалел о том, что не сделал этого раньше), но не мог, не мог пересилить собственное низкое, порочное желание в удовольствии. Он был близок, кошмарно близок к развязке. Пара сильных движений, вжимающих тело Марино в матрас, подушки, и Аббаккио замер. Тело свело судорогой, и он кончил. Обильно. Прямо внутрь (за что в дальнейшем будущем будет ужасно жалеть). В момент развязки, когда девушка ощущала чувствительными стенками как пульсирует внутри горячая плоть, темноволосая открыла рот в немом крике, выгибаясь дугой под мужчиной. Хорошо, слишком хорошо. Сбившееся дыхание Аббаккио даже не позволяло ему вымолвить и слова. Он молча отстранился, тяжело дыша.       Тепло спермы внутри расслабляло тело, Марино не о чем сожалеть, ведь сама дала ему возможность использовать своё тело, как вздумается. Она сама этого хотела, к тому же понимание того, что лишних проблем не будет (для неё, как для мафиози, бесплодие было только на руку), позволяло её, как выражался сам Леоне, унылому лицу приобрести максимально довольное и, в некотором роде, счастливое выражение. Возможно ей будет стыдно за то, что в порыве страстей открыла ему свои чувства, ведь не желала, чтобы он знал. Такие вещи знала только ночная тишина её комнаты да и она сама. Не сказать, что Вита мучилась, чувствуя болезненное покалывание в груди там, где, как она считала, было убито её девичье нежное сердце. Она просто понимала, что эти чувства и эмоции не нужны ни ему, ни ей, они делают их слабыми, вешают мишень на их спины.       Тяжёлому дыханию бывшего полицейского вторило дыхание девушки под ним. Её холодные серые глаза сияли и будто смотрели в душу, и даже сейчас, несмотря на финал такой прекрасной ночи, во взгляде можно было заметить едва уловимые острые иглы вины. Она винила себя за эти «гражданские» эмоции, винила себя за любовь к нему, но ничего с этим поделать не могла. Возможно он утром снова будет холоден к ней, как всегда, возможно даже будет подтрунивать за слабость. Виттория прикусила губу и отвела взор, пытаясь привести дыхание в норму. — Это было… Потрясающе, — честно выпалила Марино, уголки губ приподнялись, а лицо приняло расслабленное выражение. Возможно, она ещё сама придёт к нему в кабинет когда-нибудь, возможно снова позовёт его попить с ней чай, хоть и знает, что вряд ли очередное чаепитие окончится так же, как и это. Не исключается, что она вполне могла бы составить ему компанию в распитии вина (хоть и знала, что он ни за что не согласится, но мало ли). Тело было тяжёлым, будто чужим, но так было всегда, она это помнила, но эта тяжесть была приятной. Серые глаза вновь посмотрели на Леоне, прошлись по его фигуре от самой макушки, где взъерошенные пепельные волосы вызывали улыбку, и до низа живота. Бинты привлекли внимание, и во взгляде чётко было видно некоторое сожаление. Вита никогда не спросит его о том, что случилось, никогда не попросит рассказать ей, пусть хранит свои тайны — личное пространство нужно всем.       Он не знал, что и думать. С пришедшим блаженным оргазмом, пришла и пустота в пепельновласую голову, прогоняя все мысли, нужные и нет. Леоне опустил ноги на пол, опираясь на колени локтями, чуть взъерошил и без того растрепанные — ах, его бедная укладка… — волосы, дабы привести себя в чувства. Аббаккио чувствовал на себе взгляд серых глаз и не мог посмотреть им в ответ — семя вины взросло в его каменном пропитом сердце за услышанную информацию (которую слышать уж точно не стоило), за содеянное, за возможные последствия этой страстной ночи в виде косых взглядов да смешков. Леоне откровенно все равно — его невозмутимость и каменное лицо в плотном слое макияжа мало что может сломать. А вот репутацию Марино… — Кто бы мог подумать, что из-за одного чаепития твои стоны будут звучать в каждом углу резиденции, — наконец, пришел он в чувство, выпрямился в спине, поправив волосы и даже выдав многозначительную ухмылку. Он не знал, что теперь будет с их «отношениями», в какую сторону эта сомнительная ситуация начнет развиваться, но ясно одно: на глазах других нужно вести себя как ни в чем не бывало — игнорировать, грубить, а если и спокойно разговаривать, то только по делу и в присутствии какого-нибудь Бруно. Леоне поднялся с кровати, оделся, даже не одарив Витторию прощальным взглядом. Он опустил дверную ручку и сказал, прежде чем покинуть комнату. — Спасибо за чаепитие.       И «спасибо» это прозвучало пусть и холодно в привычной манере Аббаккио, но в то же время по-особенному мягко, как бы намекая на то, что он не будет против и других таких «чаепитий». Но хорошего должно быть в меру, поэтому Леоне, выходя из комнаты, на цыпочках, как вор, пробирается, чуть дыша, прямо к себе в кабинет, а после и в ванную комнату, где получит возможность привести себя в порядок, вероятно, перед не самым простым днем.       И только тогда, когда Аббаккио ушёл, предательские слёзы хлынули из глаз. Она сказала ему слишком много, слишком, чтобы теперь просто смотреть в глаза остальным. Она уничтожила саму себя, она выставила себя слабой. Теперь тело сотрясали тихие, почти бесшумные рыдания. Она и правда умудрилась влюбиться, влюбиться, как последняя наивная идиотка. И пускай он сказал ей «спасибо», это никак не оправдывало то, что они сделали. — Не за что, — шепнула в тишину Виттория, кое-как поднялась с кровати и на шатких ногах прошла до ванны. Смотреть на себя в зеркало не хотелось, как и не хотелось спать в оставшиеся часы. Холодный душ приводил в чувства, унося жар убитого сердца далеко-далеко. Она пыталась себя убедить, что на самом деле всё, что она сказала — порыв страстей, не больше. В голове гудела шальная мысль: «Забыться в чужих руках». От этого горячие слёзы хлынули только с большей силой, под струями душа Вита согнулась в кабине, поджимая колени. Нет, нельзя, нельзя, чтобы кто-то слышал. Она надеется, что никто не слышит заглушаемые рыдания. Больно. Чертовски больно. Она снова чувствует себя игрушкой, которой воспользовались и выбросили, пускай она и сама пустила его.       Сколько прошло времени Марино не знала. Она чувствовала опустошение, максимальное опустошение, будто что-то из груди вырвали. Тусклый огонёк в серых глазах зашкварчался и потух, они снова такие же холодные, как и всегда. Ничего не значит, уже больше ничего не значит. Да, она придёт к нему ещё раз и ещё раз, если он того пожелает, но часть Виты, ещё верящая в высокие чувства, хотела кричать, что у девушки ещё есть гордость и она не должна так поступать с собой. К острым иглам вины добавилась и боль, вода была выключена, а сама девушка, еле передвигая ноги, вернулась в комнату, рухнула на постель лицом в подушку и предпочла провалиться в сон, всё ещё чувствуя горькие слёзы.