Эмма

Дэвид нервно постукивает костяшками пальцев по столешнице. Сорок минут. Она снова опаздывает на целых, мать их, сорок минут, а он снова почему-то это терпит. Он её уволит – на этот раз точно. Вся съемочная команда сидит и ждет, когда, наконец, их актриса второго плана соблаговолит проснуться. В дверь стучится испуганная и съежившаяся Бин. Тарино чувствует её страх, вдыхает его, вздымая ноздри. — Ну? — Не берет. Он медленно тушит сигарету, наблюдая за тем, как пропадают последние искры огня. Если Эмма не явится до тех пор, пока горят угольки – уволена. Она залетает в его кабинет, обогнув Бин и даже не поздоровавшись с ней. Дэвид оглядывает её с ног до головы и задерживает взгляд на накрашенном лице. Идеальные стрелки, брови подведены, губы в ярко-красной помаде, а в глазах такая чистота и невинность, что он сжимает челюсти. — Ты красилась, — вкрадчиво начинает он вместо приветствия, — ради того, чтобы сесть в такси, приехать сюда и загримироваться? Ты серьезно, Эмма? Она заправляет прядь коротких блондинистых волос за ухо и нервно смеется. Вздрагивает от хлопка дверью – это Бин решает унести ноги, пока не поздно. — Я для тебя старалась вообще-то. – Эмма надувает губы в притворной обиде, а он прикрывает глаза. Тарино ненавидит, когда она так делает. И когда врет ему так нагло и открыто. — Все ждут только тебя. — А чего меня ждать? Не я же главная актриса, можно и без меня начинать. Эмма вскидывает подбородок и подходит ближе к его столу. Как всегда, без приглашения. Она тянется к лежащей пачке сигарет, но Тарино успевает перехватить её первым, сжимает в руке и гневно смотрит на свою актрису. Тогда Эмма складывает руки на груди и обиженно смотрит на него, как будто это её фильм и её студия. Она, черт возьми, всегда так смотрит. — Ты должна сказать спасибо за то, что у тебя вообще есть роль. Она даже открывает рот от возмущения. Он улыбается уголком губ – доводить её до бешенства доставляет ему какое-то извращенное удовольствие, когда все её мысли и эмоции направлены на него одного, когда в её голове – только он. Эмма гневно хмурит брови и смотрит на него оскорбленно. Она держит драматическую паузу своего задетого эго, после чего резко разворачивается и выходит, громко хлопнув дверью напоследок, обнажая свою обиду. Дэвид устало прикрывает глаза и тянется к новой сигарете. В следующий раз уволит точно. На площадке она не прекращает играть – только совсем не то, что нужно. Эмма всеми силами строит из себя обиженку, игнорируя все его слова, которые не касаются напрямую работы. Нет, в своей роли она действительно не так ужасна – Тарино признает это, скрипя сердцем. Для той, кто впервые играет в кино, Эмма показывает настоящие способности. Вот только очередная забытая реплика, замененная на её импровизацию, заставляет его вскочить на месте и прокричать «Стоп, снято!» так гневно, что вся съемочная группа испытывает жгучее желание куда-нибудь спрятаться. В перерыве она громко смеется над какими-то идиотскими словами Рэя – так громко, что у него звенит в ушах. Его тошнит от неё, от этого смеха, он не понимает, почему эта второсортная актрисулька вообще до сих пор держится в его фильме. Способности! У кого сейчас в Голливуде их нет, вот только по какой-то дурацкой причине именно её он терпит уже больше месяца. Каждый гребаный день на своей площадке. Каждый гребаный вечер в своих мыслях. И почему она не продолжает играть официантку, а выуживает для себя роль лучшей подруги героини? Почему позволяет себе так с ним разговаривать, нет – почему он разрешает? Она не говорила ему «вы» с самой первой встречи. Эмма постоянно косится в его сторону, и Рэй это, конечно же, замечает. — Наш злой босс знатно тебя сегодня отчитал. Как будешь заглаживать вину? — Что?! – она отвечает так громко, что стоящие рядом актеры недоуменно на неё оборачиваются. Сказать по правде, её здесь не слишком жалуют. – Я? Перед ним? Рэй возвращает ей недоумевающий взгляд, и она кладет руку на его плечо, не забывая стрельнуть глазами в сторону режиссерского кресла. — Дэвид меня недооценивает, — заговорщицки шепчет, и Рэй улыбается тому, как она очаровательна в своей наивности. — Эмма, сам Дэвид Тарино дал тебе не последнюю, надо сказать, роль в своём фильме – актрисе без опыта и без образования. И ты серьезно думаешь, что продешевила? — В искусстве главное не опыт и образование! Она эмоционально, как всегда, всплескивает руками, и Рэй снова улыбается. — Ты молодая, Эмма, еще будут главные роли. — Мы ровесники, однако что-то не вижу тебя, подносящего ему дурацкий сладкий раф по утрам. — Давай не будем бесить его лишний раз, ладно? Рэй отходит от неё на почтительное расстояние, и Эмма непонимающе хмурит брови. Она поворачивается к режиссерскому креслу лицом и встречается с холодным взглядом карих глаз. Тарино пренебрежительно машет на неё рукой, чтобы она покинула площадку. Эмма громко хмыкает, хотя всё равно знает, что он её не услышит, и уходит насовсем. Свои сцены она уже отыграла и плевать, что там не нравится этому гению. Пусть дальше снимает свою любимую тошнотворную Джессику столько, сколько считает нужным, раз уже она вся такая талантливая. Следующим дождливым утром Дэвид курит у входа в студию. Он бы, конечно, спокойно мог делать это и в своём кабинете, но гнев со вчерашнего дня настолько сильно изъедает его изнутри, что он просто не может сидеть в четырех стенках. Тарино вновь смотрит на циферблат наручных часов, отсчитывая секунды. Ровно через двадцать будет девять утра. Ровно через двадцать секунд Эмма снова опоздает. Но она появляется точно в срок. Эмма выходит из такси бизнес-класса, раскрывая ярко-желтый зонт, поправляя бежевый плащ. Она замечает Дэвида только когда подходит вплотную к самому входу. Он хмуро смотрит на неё сквозь сигаретный дым, и она неожиданно тепло улыбается. Ощущение от этой улыбки, будто он залпом выпил стакан виски. — Доброе утро, Дэвид. — О. – Тарино затягивается и жестко улыбается. – Сегодня главная актриса Голливуда снизошла до скромного режиссера? Эмма брезгливо морщится. — Давай не будем ссориться, ладно? Оба были не правы. — Оба? То есть ты думаешь, что можешь приходить на эту чертову площадку тогда, когда тебе вздумается? Опаздывать и уходить за четыре, мать их, часа до конца съемки? Она даже теряется на мгновение, когда в её голову закрадывается мысль, что она и правда сделала что-то не так. Но Эмма гонит её прочь, будто назойливую муху, и снова пробует очаровательно улыбнуться. Она складывает зонт, стряхивая с него крупные капли, подходит ближе к Тарино, напрочь нарушая все законы личного пространства. Эмма кладет ладонь на его плечо, заглядывая в пылающие гневом глаза. Другой рукой она перехватывает его запястье, поднимает руку, пальцами которой он зажимает сигарету, разворачивает его ладонь так, чтобы фильтр оказался ближе к её губам, и затягивается. Эмма выпускает густой дым, и Тарино только на секунду позволяет себе закрыть глаза и почувствовать почти невесомое прикосновение её губ к своим пальцам. — Дэвид, давай не будем… Но Тарино отталкивает её – неожиданно и сильно. Эмма покачивается на своих каблуках и едва не теряет равновесия. Он с отвращением кидает сигарету в лужу и прожигает её взглядом. — Мистер Тарино. — Что? — Ты будешь обращаться ко мне «мистер Тарино». И если ты опоздаешь еще хоть один раз, если ты будешь уходить раньше, чем последняя уборщица студии, если ты будешь лажать в своих сценах – вылетишь отсюда. И я говорю не только про свой фильм. Забудешь Голливуд раз и навсегда, а он о тебе, к счастью для всех, так и не узнает. Он разворачивается на каблуках налакированных туфель так резко, что Эмма даже не успевает разреветься и устроить ему сцену. Поэтому она просто смотрит ему вслед, гневно поджимая губы, едва не притопывая от злости. Больше она такой дурой не будет. Следующему, кто скажет, что Дэвид Тарино от неё без ума, Эмма плюнет в лицо.