Why can't this kiss be true?

Со стороны может показаться, будто Германн весь состоит из острых граней: резкие черты лица, цепкий взгляд, угловатая худоба. Не стоит ни прикасаться, ни приближаться. В лучшем случае порежешься, в худшем – будешь проткнут насквозь. Но Ньютон знает, что удача любит храбрых. Он рискует, и фортуна улыбается ему. Оказывается, совсем немного нужно, чтобы сгладить углы. Под тёплыми руками Ньюта они исчезают сами собой. С каждым прикосновением Германн становится всё мягче, всё податливее. Ещё вчера эти эпитеты были столь же неприменимы к нему, сколь неприменим второй закон Ньюто̀на к телам, чья скорость сопоставима со скоростью света. Но наука не стоит на месте. Отважные первопроходцы разоблачают тайны, неведомые доселе. Гейзлер тоже чувствует себя первооткрывателем, когда выясняет, насколько крышесносными могут быть поцелуи с Германном. Они чередуются с лёгкими укусами – это справедливая месть за все те разы, когда чужие губы были презрительно сжаты или насмешливо кривились. Теперь с этих самых губ срываются невыразимо прекрасные вздохи. Ньют жаден и пытается поймать каждый. Германн, который годами не позволял притронуться к себе, сам касается Ньюта весьма охотно. Беспокойные руки никак не найдут себе места. Во время поцелуя они зарываются в волосы, секундой позже – хватают плечи и соскальзывают вдоль позвоночника. Сколько раз Германн критиковал выбор одежды Ньюта, но сейчас он с упоением сжимает обтянутую джинсами задницу, не испытывая никакого недовольства. Если задрать кошмарную шерстяную жилетку и с нажимом провести руками по пояснице, Германна проберет мелкая дрожь. А если одновременно выцеловывать особенно чувствительное местечко под ухом, это будет равносильно стону на грани слышимости. Такое открытие могло быть достойно Нобелевской, вот только вряд ли Ньютон хоть с кем-нибудь им поделится. Сегодня он узнаёт о Готтлибе много нового: какие звуки тот издаёт, если провести ногтями по коротко стриженному загривку, как вытягивает шею, чтобы Ньюту было удобнее нежить её губами и считать языком пульс на сонной артерии. Германн очаровательно вздрагивает от наглых прикосновений к бёдрам и выгибается, когда тёплая рука забирается под рубашку, чтобы приласкать прилипший к хребту живот. Последнее заставляет Германна затаить дыхание, зажмуриться от наплыва ощущений… Всё поглощает темнота. Он резко сел на своей кровати, задыхающийся и дезориентированный, как выброшенная на берег рыба. Расфокусированный взгляд блуждал по комнате, пока наконец-то не наткнулся на электронный будильник. Черное табло горело цифрами 03:04. С тихим стоном Германн рухнул обратно. В тишине спальни было слышно, как загнанно колотилось его сердце. Щеки горели румянцем, который почти не был виден в слабом свете негаснущих настенных ламп. Да и некому его увидеть. Здесь никого не было, кроме Германна и призраков его собственного сна. «Не сна» – тут же последовала мысленная поправка, от которой сердце забилось ещё сильнее, а горло сжал новый спазм. Не сна – эта мысль красной строкой пронеслась через сознание, напрочь заглушив прочие мыслительные процессы. С момента их безумного дрифта прошла неделя, за которую Германн научился отличать фрагменты чужого сознания от снов и галлюцинаций. В идеале слияние сознаний похоже на линейный поток, который подхватывает пилотов и несет их в одном направлении. Глупо было надеяться, что дрифт с мозгом мёртвого кайдзю даст тот же эффект. Вместо потока был вихрь, смешавший обрывки памяти монстра и двоих ученых. Им сходу удалось вычленить главное – иначе как чудом такое везение не назовёшь. Прочие, менее важные воспоминания, приходили постепенно. За семь дней Германн узнал, что Нэнси Бэтсон из параллельного класса распускает мерзкие слухи просто потому, что Ньют ненароком опрокинул на неё поднос с обедом. Или это из-за того, как он рассмеялся после?.. Теперь ему было известно, каким образом пришлось изменить скелет Отачи, чтобы дать ей возможность полёта. Так же он был уверен, что Мэико лучше других тату-мастеров подражает стилю якудза, но рука у неё тяжеловата, из-за чего под мордой Ямараши осталось несколько глубоких шрамов от иглы. Каждое знание приходило, пока он был кем-то иным. Задиристым мальчиком в начальной школе. Насекомоподобным существом, озабоченным судьбой зреющих чудовищ. Сгорающим от нетерпения парнем на кушетке у тату-мастера. Видеть мир чужими глазами было странно, интересно и порой страшно. Этой ночью перед не-его глазами впервые предстал он сам. Новообретенное знание лишило Германна покоя по простой причине: он не помнил этих событий. Логично было предположить, что подобное должно врезаться в память глубже, чем таблица интегралов. Но лихорадочный перебор воспоминаний ничего не дал. На попытки вспомнить увиденное чужими глазами ушел остаток ночи, а так же весь последующий день, полный напряженной неловкости со стороны Германна и непонимания Ньюта. Оставалось только гадать, какие осколки чужой памяти достались самому биологу. Судя по привычной манере поведения, ничего из ряда вон выходящего. Он держался как обычно и недоумевал, отчего коллега нынче такой странный. Германн же не торопился с разъяснениями. Постепенно он пришел к простому выводу: если какое-то событие не удаётся встроить в хронологическую цепь, стоит поискать пропущенные звенья. Новый, более рациональный подход очень быстро дал результаты. Математик вспомнил ночь после прошлогоднего сабантуя в честь Китайского нового года. Вернее, как раз её он вспомнить и не смог. Память зафиксировала долгие уговоры Ньютона, которые предшествовали появлению Германна в компании сослуживцев. После была слишком громкая музыка, рисовая водка, идиотская выходка Кайдановского – ни с того, ни с сего Алексей решил, что будет очень весело протащить Готтлиба на плече через всю комнату и бросить около Ньюта. Ещё больше выпивки, уже с Ньютоном. Тот что-то говорил. Что-то о кайдзю и уединении. Кажется, они действительно куда-то ушли. А затем… Затем наступило мерзкое утро, когда Германн обнаружил себя в собственной постели. Голова раскалывалась от похмельной боли, одежда была небрежно свалена на полу рядом с кроватью, дверь оказалась не заперта. Мелочи, которые проще всего было списать на опьянение, теперь представали в новом свете. Что случилось той ночью? Они с Ньютом действительно целовались? И только ли целовались? Неужели тот действительно мог воспользоваться невменяемым состоянием Германна, а потом просто уйти? На второй день математик опять старался не ловить взгляд Гейзлера. Теперь ему было тошно смотреть в эти кристально-чистые, невинные глаза. Он огрызался втрое чаще обычного и возвёл вокруг себя зону отчуждения, избегая приближаться к Ньюту ближе, чем на несколько метров. За полчаса до обеденного перерыва Гейзлер ринулся в атаку. Хотя, правильнее было бы назвать это осадой крепости. К моменту приближения Ньюта Германн как раз балансировал на предпоследней перекладине прислоненной к доске лесенки и тщательно игнорировал всё, что происходило вокруг. – Германн, – Ньют задрал голову и выжидающе уставился на математика. Молчание было ему ответом. – Герм, слезай оттуда. Нужно поговорить, – повторный зов звучал куда более раздражительно. – Я занят, – процедил Германн сквозь зубы и особенно яростно вывел тройку. Мел, скрипнув, сломался пополам. – Вообще-то, я тоже, – Ньют невольно оглянулся на препарационный стол, где остались образцы плацентарной ткани Отачи. Их следовало утилизировать в ближайшее время вместе с прочими сегментами органов, которые не подлежали долгосрочному хранению. Лабораторию предстояло свернуть строго в отведенный срок. У них осталось всего несколько недель, и Ньют не собирался провести их в состоянии холодной войны. – Я не отвлеку тебя надолго. Спускайся, – ни слова в ответ. Пауза затянулась на очень напряженную, звенящую от недосказанности минуту, после чего Гейзлер не выдержал: – Спускайся! Или я тебя сам спущу! – Только попробуй! – наконец-то Германн соизволил посмотреть вниз. Его лицо было перекошено от гнева. – Думаешь, не попробую? – Ньют схватился за лесенку, тем самым демонстрируя предельную серьёзность своих намерений. Германну ничего не оставалось, кроме как спуститься. Он запнулся на последней перекладине и рухнул бы, не успей Ньютон вовремя схватить его за локоть. Но вместо закономерной благодарности на биолога обрушился поток брани. – Не смей прикасаться ко мне! – оказавшись на устойчивой поверхности, Германн вырвался из рук Ньюта, схватил прислонённую к доске трость и выставил её перед собой как единственно доступное средство обороны. – Чего тебе нужно? – Узнать, какого черта с тобой творится! – Ньют и сам был на пределе. – Что произошло? Я заляпал реактивами твои расчеты? Уронил потроха за разделительную полосу? Слишком громко дышал? Что, что на этот раз?! Германну стало противно от того, насколько натуралистично смотрелась оскорбленная невинность в исполнении этого подлеца. – Всё тайное рано или поздно становится явным, Ньютон, – он крепче стиснул трость. – Особенно после дрифта. – Окей, ясно, – Ньют приподнял руки в примирительном жесте. – Значит, ты тоже видишь эти сны. И тебе приснилось что-то, что ты воспринял как личное оскорбление. Может, дашь хотя бы намёк? По крайней мере, буду знать, за что прошу прощения. – А у тебя много вариантов? – Германн со свистом втянул воздух сквозь зубы. – Ну… – вопрос явно поставил биолога в тупик. – Не то, чтобы много. Но остановиться на чем-то одном тоже не получается. – Тогда вспоминай самое гнусное из всего, что натворил! Повисла новая пауза, во время которой Ньютон лихорадочно перебирал в памяти все свои прегрешения. – Возможно, я недостаточно корректно отозвался об одной из твоих статей в компании коллег? – с такой осторожностью сапёр ступает по минному полю. – Что? – подобного ответа Германн не ожидал. Фокус его возмущения слегка сместился. – Так ты ещё и прилюдно критиковал мои работы? – Ох, ты не об этом, – Ньют вздохнул от облегчения и тут же вскинулся для новой атаки. – Тогда я не знаю, что ты имеешь в виду! – Твои домогательства, – прошипел Готтлиб. – Домогательства?! – глаза Ньютона округлились от изумления. – Германн, ты бредишь! Когда это я тебя домогался?! – После прошлогодней вечеринки, – его голос был холоднее исландских фьордов. – Не отпирайся. Тогда я был пьян и ничего не запомнил, но ты-то помнишь всё. В подробностях. – Ты точно бредишь, – Ньютон потянулся, чтобы пощупать лоб Германна и проверить температуру. Это поползновение было пресечено ударом трости по запястью. – Ай! Да за что?! – По-твоему, не за что? – Германн готов был ударить ещё раз. – Ты воспользовался мной, а после ушел! И ни слова не сказал! Не знаю, может, среди твоих кругов подобное поведение в порядке вещей, но я считаю это низостью! – Герм, – Ньют уже не злился. Он растерянно глядел на математика и тёр ушибленное запястье. – Я не имею ни малейшего понятия, о чем ты. После той пьянки я отволок тебя в спальню и ушел к себе, – предваряя дальнейшие обвинения, он торопливо прибавил: – Можешь спросить Тендо, он шел с нами. Новое обстоятельство значительно снизило градус ярости Германна. Теперь он разделял чужое замешательство. – Я видел своими… То есть, твоими глазами. Мы были вместе, и… – подробные описания сна встали ему поперёк горла. Заодно вспомнилось, что в воспоминании Ньютона он абсолютно не возражал против происходящего. Но до чего же он должен был быть пьян, если ничего не помнил. Любой, кто решил бы воспользоваться таким моментом, поступил бы мерзко. – И что? – осторожно уточнил Ньют. – И ничего хорошего! – Германн опять вспыхнул, в этот раз не столько от злости, сколько от неловкости. – Погоди, – Гейзлер отчего-то вдруг побледнел. – Тебе снилось, что мы занялись сексом? – К тому всё шло, – взгляд Германна прикипел к носкам туфель. – Ого. Ясно, – окончательно стушевавшийся Ньют потёр затылок и негромко прибавил: – Не беспокойся. Не было ничего, ни тогда, ни когда-либо ещё, – он развернулся на каблуках и торопливо зашагал прочь. – То есть как?! – новая волна возмущения была даже больше предыдущих. – Но я ведь видел! – теперь уже Германн вторгся на чужую половину. Остановившись в метре от препарационного стола, он вперил взгляд в спину Ньютона. – Ты видел ерунду, – Ньютон не удосужился отвлечься от распрепарированных образцов. Он как раз натягивал перчатки, чтобы продолжить работу. – Предыдущие сны были вполне реалистичными! Мэико и Нэнси Бэтсон… – Впервые слышу о них. – Значит, мой сон о том, как Отачи приспособлена для полёта, тоже ничего не стоит? Это был удар ниже пояса. Ньют замер на пару мгновений, а затем вдруг в сердцах швырнул скальпель и повернулся к Германну. – То, что ты видел, не было воспоминанием, – его лицо горело горячечным румянцем. – Это была фантазия. – В к-каком смысле? – Готтлиб не поверил собственным ушам. – Фантазия, Германн. Просто вымысел, – Ньютон вздохнул и, чтобы как-нибудь себя занять, начал без особой надобности поправлять перчатки. – То есть, ты… – Да. – О нас с тобой?.. – Да. – Настолько подробно? – У меня хорошее воображение. А теперь, будь так добр, оставь меня в покое. Я и остатки моего чувства собственного достоинства собираемся заняться делом, – Гейзлер снова отвернулся к столу. Германн не мог даже пошевелиться. Эта новость была как удар под дых. Она никак не встраивалась в систему мироздания и по итогу просто ломала всё. В его голове звучал грохот, с которым рушились привычные установки. Не сказав больше ни слова, Германн со всей поспешностью, какую позволяла его хромота, покинул лабораторию. Ньют что-то кричал ему вслед, пытаясь... Оправдаться? Попросить прощения? Или наоборот, сделать ещё более ужасающие признания? Германн не слышал и не хотел слышать. Пока что не хотел.