И живые позавидуют мёртвым...

      Светало. Через приоткрытые седзи в комнату пробивался холодно-белый свет — за ночь тучи разошлись, оставив лишь легкую пасмурность. Тобирама сидел на постели спящей Учиха, пристально на нее смотрел и не мог отделаться от ощущения, что все это попросту странно.       Юная Учиха спала беспробудно крепко, она не просыпалась ни от его пристальных взглядов, ни даже от прикосновений. Ее лицо казалось умиротворенным, а вовсе не измотанным. На фоне снежно-белой кожи девочки четко была видна каждая длинная ее ресничка, но живой румянец на щеках отметал версию о ее плохом самочувствии. Никаких синяков под глазами, потрескавшихся губ. Лишь сладкое сопение и сжатое в кулаке одеяло. Куноичи должна была быть измотана столь сложной техникой, как Эдо Тенсей, но Тобирама все больше сомневался, что дело в усталости.       Так или иначе… Получив свободу, он остался рядом с Учиха. По той простой причине, что единственное, из-за чего его призвали из мертвых, находилось здесь — в ней же. Смертельной угрозы для Конохи, с которой можно было бы справиться лишь с его помощью, нет, а его появление на улицах деревни вызовет хаос. Все, что он может — это удостовериться, что эта чокнутая больше никому не навредит. Возможно, удастся справиться гуманными методами, а возможно…       Вздохнув и скрестив руки на груди, Тобирама откинулся на стену, спиной прижимая ноги девочки. Покосился на мирно спящую Учиха. Вздохнул еще раз, раздраженнее.       Он ее не понимал. Не понимал ее мотивов, не понимал, чего еще от нее ждать, и не понимал, что сам должен сделать. Казнить лишь за воскрешение по идиотской причине — не лучшее решение. Использование запрещенной техники — уже не детская шалость, но последние, как он прекрасно знал, были свойственны Учиха-химе. Девчонка выросла, вырос и масштаб шалостей. Смерть — слишком жестокое наказание за такое в свете контекста, однако пресечь дальнейшие глупости необходимо, и если Тобирама поймет, что справиться с этим не способен, то проще будет устранить проблему с корнем.       В госпитале ощущалось слишком много очагов чакры, а значит, общая обстановка далека от мирной. В военное время приходится проявлять жестокость, чтобы не поплатиться за милосердие.       У Учиха-химе не так уж много времени, чтобы доказать, что никаких более серьезных проблем она его селению не подкинет. Однако больше, чем ее исправления, Тобираму мучил вопрос о том… — Эй, — шикнул он и тряхнул девочку за плечо. Та недовольно замычала. — Ты просыпаться вообще планируешь?       …Почему она воскресила его? Если ей было так одиноко, то почему именно он? Разве они были настолько близки?       Учиха не вскочила, не отреагировала так, как должна бы. Но от звука его голоса наконец проснулась. Разомкнула с трудом веки, посмотрела на него заспанно и недоуменно. Потерла кулаком глаза. — То-сан?..       Тобирама вновь ощутил раздражение. “То-сан” звучало двусмысленно, так, словно они близки, а еще вызывало странные мысли о причинах этого. — Долго планируешь спать? — нахмурился он, садясь ровно и затем вставая. Учиха сонно моргнула. — Нет, — промямлила неубедительно, пытаясь подняться, но то и дело заваливаясь в разные стороны. — Не-нет, я уже… уже…       При попытке слезть с кровати, девушка запуталась ногами в одеяле и феерично грохнулась на пол. Тобирама наблюдал за этим с ледяным спокойствием. — Я уже проснулась… — протянула, словно всхлипнула, Учиха и встала. Наконец-то.

***

— То-сан, — обращается к нему нарушительница спустя пятнадцать минут после завтрака. Завтрака, разумеется, ее. Он мертв и больше не нуждается в еде. Тобирама давит порыв сморщиться. Он решил пока не показывать, что освободился от контроля, с той очевидной целью, чтобы Учиха, узнав об этом, не попыталась взять его под него снова. Чтобы не спровоцировать на применение техники, способной выявить отсутствие печати, Сенджу не спорил с воскресительницей лишний раз, однако… — А давай… порисуем?       Что?       Тобирама покосился на Учиха недоуменно-брезгливым взглядом. Это странное предложение, совершенно непонятная причина его воскрешения — все это действовало на нервы, заставляя думать, не упускает ли он чего. Заставляя ощущать себя клоуном от того, что технику, созданную им и им же запрещенную, использует какая-то пигалица… Ради чего? Чтобы было с кем поболтать и бумагу попортить.       Его молчание Учиха трактует по-своему. Опускает взгляд, заламывает руки. Смущается. — Я… я слышала!.. Что ты любил рисовать. И рисунки твои видела! Красивые… — тараторит девчонка, бессмысленно размахивая руками. Тобирама склоняет голову. Да, любил. Но об этом знала лишь его семья, он никогда не делился своим творчеством с кем-либо еще. И потому возникает вопрос: как глубоко она копнула? Как далеко зашла, исследуя его личную жизнь? Учиха-химе, Цуки, как бы ее ни звали, дружила с Цунаде и имела вход в его дом, поэтому источник ее знаний сомнений не вызывал. Но ярость брала от одной только мысли, что она посмела воспользоваться доверием его семьи. — У тебя такой интересный стиль, То-сан. Никогда бы не подумала, что двумя-тремя цветами можно выразить так много, не играя при этом оттенками. А я вот люблю, когда много! Когда все радужное! И цветное! Так что у меня много разных красок есть. Не волнуйся: всё качественное! И краски, и бумага!       Учиха весело смеётся, но прекрасная актёрская игра не скрывает неловкости в голосе. Тобирама остаётся хмур. Поддерживать эту игру он желания не имеет. Его целью было удостовериться, что больше ничего опасного для селения девчонка не вытворит, но… Можно ли назвать безопасным человека, заставляющим ожившего мертвеца рисовать? Она извинялась, но вела себя слишком беспечно, чтобы он мог ее простить.       Его хмурое лицо не останется незамеченным. Кто бы, ха, сомневался. Учиха всегда были глазастыми, а эта ещё и… Цуки всегда была внимательна к чужому настроению, обращала внимание на то, как реагируют люди вокруг нее, что чувствуют. Тобирама не заикался бы о близости, но… Учиха-химе всегда казалась ему удивительно добрым и отзывчивым ребенком, непоседливым, однако полным света. С ней ему не приходилось слишком часто вспоминать о недостатках ее клана. На Учиха она вообще походила лишь внешне. И вот, ее гены сыграли таки злую шутку с ними обоими. Так же, как раньше, от чистого сердца и с непонимающим видом девчонка поднимает мертвецов.       Тобирама смотрит на встревоженное лицо Учиха, на ее неизменно блестящие, отражающие всякий свет глаза, беспокойно выгнутые брови. — То-сан?.. — он не простил ее (и прощать не собирался), и она это знала. Чувствовала. Видела по его лицу, оставляя неприятное ощущение, словно он — какая-то брошенная раскрытой книга. А еще это постоянное “То-сан”... Внутри зудело неприятное, странное чувство, какая-то пугающая мысль, которую он не хотел бы слышать. — Не зови…— выдавил сквозь зубы. И осекся. Цуки часто сокращала имена. Тобирама это знал, но никогда не считал, что они достаточно близки для такого. Возможно, он бы позволил, будь обстоятельства иными, однако “То-сан” из уст вертящегося вокруг него ребенка неизменно вызывало шепотки в народе. При жизни его беспокоила лишь репутация, страдающая из-за чрезмерной фамильярности Учиха, но теперь… В голове постоянно вился вопрос, почему в своем одиночестве девочка выбрала его? Когда она звала его так, невольно появлялся ответ, от которого мурашки бежали по коже. — Хорошо, давай порисуем.       Ему не хотелось об этом думать. Это бессмысленно. Марать бумагу вместе с ней тоже не имеет особого смысла, но внезапно Сенджу подумал, что было бы неплохо взглянуть, что она рисует. Если это что-то безумное — ответ однозначен, если же адекватное… Да и ему самому нервы успокоить не помешает. Давно он не держал в руках кисть. — Ура! — захлопала радостно химе, чуть ли не скача на месте. Все выглядело так… обычно. Она не изменилась по сравнению с его воспоминаниями, лишь стала чуть более взрослой на вид. И лишь трещины на его руках, на его воскрешенном теле, подсказывали, что что-то не так.

***

— Мне все говорят, что я красиво рисую, — хмыкнула важно Учиха и с грохотом высыпала на пол бесчисленное количество банок. Вскоре туда же шлепнулась стопка бумаги самого разного качества и назначения. — Красиво, но странно, потому что я рисую что-то нереальное. И как вообще людей, живущих в селении, где каждый второй плюется огнем и может подменить себя на бревно, может удивлять рогатая лошадь?! А пейзажи… В мире много странных мест. Так что мои картины должны стимулировать людей к путешествиям, ахах!.. А, вот твоя краска!       Девочка перевернула и придвинула к нему одну из баночек, судя по пятнам на ободке крышки, с черной краской. Тобирама благодарно кивнул, и в следующий миг был окружен кучей банок с другими базовыми цветами и загнан в угол большим листом плотной бумаги. Той, которую он и предпочитал. — Все са-а-амое лучшее, — горделиво задрала нос химе и плюхнулась напротив него, подобрав ноги. Уставилась. Сенджу продолжал ощущать себя странно. Настрой к рисованию, которого изначально особо не было, пропал окончательно, но озвучить свои мысли он пока был не готов. Даже перед собой. Оно все больше вводило в замешательство, это проклятое, слетающее с ее уст… — То-сан… То-сан, а хочешь… я покажу тебе свои рисунки? Ну… Хочешь?..       “То-сан”. Да, именно это. Тобирама не хотел об этом думать (какой глупый способ убежать от неприятных выводов), но ему всё больше казалось, что есть в этом что-то, что он упускает.       Мужчина опустил взгляд вниз, на деревянный пол, открытую (когда успела?) банку с угольно-черной массой внутри, заботливо положенную у руки кисть, рельефную, чуть желтеющую бумагу… Тело жег пристальный взгляд Учиха, явно желающей поделиться с ним своими творениями. Рассматривать чужие рисунки он был не настроен, но так она оставит его в покое на какое-то время. — Хочу, — выдохнул Тобирама. Учиха, только того и ожидая, тут же подорвалась с места и скрылась в проходе, оставляя за собой лишь жуткий топот и суету в его мыслях.       “То-сан”... — То-сан!.. — восторг плескался в громадных глазах черноокого создания вместе с множеством бликов. Тобирама бросил последний взгляд в сторону отошедшей за угощением внучатой племянницы и перевел его на того, кто жаждал его внимания. Маленькая Учиха, найдя его глаза, радостно разулыбалась. Губы мужчины дрогнули. В ответ на эту очаровательную улыбку невозможно не улыбнуться. Счастливое дитя. Результат стольких стараний. “Цуки”, подозрительно оглянувшись, махнула ему рукой, призывая наклониться. Тобирама призыву внял, хотя бить поклоны давно уже отвык. Поднявшись на цыпочки, девочка зашептала ему на ухо: — То-сан… То есть, Хокаге-сама. А вы любите…. любите данго?       Вопрос, заданный в такой “секретности”, вызывал смех своей невинностью. Хокаге не сдержал смешка. — На самом деле, не очень, — честно признался он. — А ты любишь, Цуки-кун? Купить тебе?       Учиха застывает, словно не веря. Но потом (это же “Цуки”) быстро отмирает. — А можно? Да! Да-да-да! Я — да! Я люблю! Спасибо, То-сан!       У них были довольно милые отношения, если подумать. Тобирама не искал встреч и не считал, что когда-либо уделял этому ребенку слишком много внимания. Учиха-химе редко появлялась на приемах (как для принцессы клана-основателя) и Цуки он видел в основном с Цунаде, в его кабинете встречи с этой проказницей происходили чаще, чем хотелось бы (Хокаге предпочел бы, чтобы винные погреба одного из крупнейших торговцев Конохи остались целыми, а не были разнесены в хлам), и все же, объективно, были довольно редки. Но человек, являвшийся соединением этих двух масок, несомненно, занимал какое-то место в его жизни.       Тобирама думал, что знает, какое, и никогда не задавался вопросом, кем является для самой “Цуки”. И зря. Потому что факт его воскрешения стал лучшим доказательством, что он был чем-то важен для нее, был особенным человеком, а не просто правителем, быть может, кумиром, двоюродным дедом ее старшей подружки.       Цуки имела привычку сокращать имена своих друзей до первых слогов: Цу-нэ, Джи-чан, Оро-чан. Но ведь он не был ей другом. Тобирама не помнил, когда именно впервые услышал “То-сан” в свою сторону, но точно знал, что на тот момент сколько-то близок к Учиха не был. И списать бы это на природное хамство, но ведь к Мито девчонка всегда обращалась уважительно, не переходя грань.       Возможно, он слишком много об этом думает. Это вызывает ненужные сомнения, но не имеет никакого смысла. Даже если он не считал ее кем-то близким, она могла считать его кумиром, а для больного на голову фаната больше причин и не нужно.       Тобирама принимает решение сосредоточиться на том, что будет полезно. Пытается придумать, как же обеспечить Конохе безопасность от этой чокнутой, как проверить, опасна ли она. Сенджу хотел изучить ее поведение, повадки, чтобы сделать вывод. Но что конкретно он надеется найти? Весомые причины, адекватное объяснение ее поступку? Тобираме все казалось, что они есть, но разум говорил — и, вероятно, был прав — что это пустые надежды. Ведь если и окажется, что для того, чтобы поднять его (именно его) из могилы, есть весомая причина, значит… Значит, он чего-то не понимал. Что-то упустил. И не сейчас, а еще тогда, при жизни. А это все — лишь расплата за старую ошибку.       Его сознание все стремилось к мысли, которую он не хотел и озвучивать. В голове наступил полнейший хаос, не подконтрольный ему, что злило только сильнее. Он шиноби. Он должен быть хладнокровен в такой ситуации (в любой). Но…       Как иронично, что спасением от жутких догадок и мыслей становится сама причина его страданий. Учиха вламывается в комнату так внезапно и шумно, что сердце у Тобирамы не останавливается только потому, что уже, метафорически, не бьется. А фактически — пропускает удар, когда Сенджу бросает взгляд на знакомое и почти привычное лицо и понимает, что тот — его взгляд — прежним уже никогда не будет. — Ха-ха, это было сложно, но я нашла! Все-все мои шедевры, — хохочет девчонка радостно, прижимая к груди стопку бумаг, закованных в рамку картин. — То-сан, ты не заждался? Я думала, они все у меня в одном месте хранятся, ну, может, что-то на стенах висит, но кто бы мог подумать, что!... Нет, конечно, я могла бы принести то, что есть, но… Я хотела показать тебе самое-самое. Не хочу… чтобы ты думал, будто я рисовать не умею. Я умею! Просто иногда выходит не так хорошо, как хочется.. В общем, а самое-самое, оказывается, я по всему дому развесила! Чтобы украсить. В рамочки вставила. Но дом-то большой! Вот и пришлось тут бегать, ахах. Но — вот я здесь, и картины!..       Учиха тараторила, смеялась между фраз, кружилась на месте и светилась, как солнце, заменяя то, что скрыто за пасмурным небом. Тобирама смотрел на нее и думал: даже так — не похожа. Ни внешне, ни внутренне: внешне — Учиха, как ни погляди, а внутри… Она больше походила на Хашираму. Он — пасмурное небо, она — яркое и порой жгучее солнце. Так откуда сомнения?       Взгляд девочки искажается сожалением и болью, которая слишком откликается в нем. — Ты ничего не нарисовал… — говорит она, и ее голос не узнать, если сравнивать с тем, что было пару секунд назад. Тобирама и сам смотрит на пустой лист, нетронутые кисти, и невольно чувствует желание оправдаться. Но Учиха это не нужно. Внезапно, она улыбается, как ни в чем не бывало: — Ты меня ждал, да? Наверное, тебе пока неловко в этом доме… Но ты не должен чувствовать себя скованно. Я сделаю все, чтобы тебе было комфортно. Если хочешь, мы даже можем… Хотя, нет. Это потом. Кхм! А знаешь, То-сан, я, конечно, не хвастаюсь, но… Уверена, когда я покажу тебе свои рисунки, тебя посетит тако-о-ое вдохновение!.. И мы с тобой все тут изрисуем! Аха-хах! Я бы даже предложила расписать вместе какую-нибудь стенку… я уже так делала! Хочешь, покажу?!.. Но сейчас все льет и льет, ничего не высохнет, да еще и цвет плохо видно… На бумаге накосячить не так страшно, как на стене фамильного древнего дома. Я, когда разрисовывала стену в том крыле, так нервничала! С одной стороны, вроде и красоту творю, но было чувство, словно, если накосячу, меня все поколения предков разом проклянут! Ну так вот, о картинах. Я принесла все свое самое любимое. Готов к обзору, то-сан? Готов? То-сан?..       Бесконечная болтовня слилась в его сознании в один сплошной шум, а под конец Тобирама уже перестал слушать. Учиха уставилась возмущенно. — То-сан! Ты слушаешь? — девочка грозно нахмурила брови, но, задумавшись на секунду, хихикнула. Над чем — оставалось только гадать, однако в дальнейшем ее словесный поток был чуть более упорядочен и краток. — Мы начинаем обзор. Итак, с чего бы начать…

***

      Тобирама рассматривал яркие линии, плавные переходы, мелкие детали, анализировал картины юной художницы и не мог не удивляться. В рисунках не было ничего безумного, жуткого: ни странных расцветок, ни искореженных черт лица, ни крови, ни трупов. Ничего. Но назвать человека, их создавшего, обычным Сенджу бы не смог. Богатая фантазия была очевидна, но что важнее…       Все картины Учиха сияли, радовали глаз яркими красками. От мысли, что она могла действительно видеть этот мир так, что-то щемило в области сердца. Для Тобирамы мир всегда был грязным, мрачным местом, в котором нужно изо всех сил защищать осколки чего-то светлого, поэтому рисовал он всегда черной краской, иногда — с вкраплениями яркого, но никогда… Никогда бы он не добавил в свой рисунок столько света.       Размышления о таких мелочах, сожаления о судьбе ребенка, которого он считал воплощением мечты Хаширамы (а значит, и его), отвлекали от того, о чем он думать не хотел. Но… — Ну… как тебе?.. — Учиха мялась в неловкости и, робко заглядывая в его глаза, искала одобрения. Обзор закончился, и… — То-сан?       Мужчина вздрогнул. Глупость. Этого просто… — То-сан?..       Зубы сжались до скрипа. …Не может быть.       Выдох. Вдох. — Ты и правда красиво рисуешь, — говорит он ровно, беря в руки первую попавшуюся картину. Женщина с рыбьим хвостом. Красивая, слишком реалистичная для своей нереальности. Ему понравился этот рисунок, однако мысли уже далеко от него. Учиха все глядит на него, все ждет чего-то и так расцветает, стоит ему дать лишь намек на похвалу. И он уже боится видеть в этом нечто большее и все равно — видит. — Молодец.       Было бы проще, останься в ее глазах лишь радость. Но в них рябью пробегает так напрягающее его чувство — непонятная боль, и от этого не по себе. — Спасибо… — девчонка… девочка краснеет до самых ушей, но очевидно довольна. Беря себя в руки, она продолжает сиять. — Ты тоже. Я видела твои рисунки, и… По правде, говорила с Цу-н… с Цунаде-химе?.. о тебе. Она сказала, что ты любил рисовать. Это ведь правда, да? Правда, То-сан?       Об этом она уже упоминала, но об источнике знаний не сообщала. — Правда, — еще не признав этих мыслей, лишь вспомнив прошлое… Пора признать, что Тобирама уже был не настолько к Учиха строг. За исключением его воскрешения… Стоило вспомнить о причине его неприязни, как Сенджу как холодной водой облило. Запретные техники… Не столь важна причина. Это поступок, который перечеркивает все. Взгляд мужчины стал холоднее, и он думал, что свободен от этих оков, от плена светлых воспоминаний, однако…       То, что Учиха сказала, лишило его хладнокровия вновь. — Ты не захочешь этого слышать, но… Мне так приятно, что мы с тобой хоть в чем-то близки, — девочка отводила взгляд, но, внезапно сжав ладонь в кулак, посмотрела на него прямо. — Я совсем не похожа на тебя. Волосы, лицо… Типичная Учиха. Больше в маму пошла, хах. И, как бы я ни хотела, даже внутренне мы совсем разные. Я просто не могу быть серьезной, рациональной, умной. Хотела бы, но не могу. Поэтому то, что нам нравится одно дело, пусть и такая мелочь… Я очень рада, то-сан. Очень.       Робкое прикосновение чуть теплой руки к его кажется обжигающим, и Тобирама отдергивает руку прежде, чем успевает осознать. — Что?.. — спрашивает ошалело он, но он уже все понимает. Мысли, догадки, которые он скрывал, вырываются наружу. — Я совсем на тебя не похожа.       А почему должна? — …Больше в мать пошла, хах.       Что значит “больше”? — Ты не захочешь этого слышать, но…       Почему ему должно было это не понравиться? — То-сан?       По той же причине, что не нравилось “то-сан”? И что вообще… Что вообще оно значит? Просто сокращение от имени? “То” — Тобирама, “сан” — дань остаткам уважения к его статусу?       Нет.       Каждому этому слову находилось лишь одно простое и такое пугающее объяснение.       Учиха, наблюдая за переменчивой гаммой эмоций, сменяющих друг друга на лице Тобирамы, с каждой сменой беспокоилась все больше. Он выглядел мрачным, и испуганным, и злым… Изуне становилось страшно. — Папа?..