Держась за края

      Картонные пакеты из Bloomingdale's* приятно шуршат, когда опускаются на мягкий ковер у наскоро застеленной кровати. Пора бы сменить покрывало — принцессы на розовом фоне не соответствуют моему статусу студентки.       С облегчением заметив, что Вивиан, соседка по комнате, отсутствует, с громким стоном радости сразу же забираюсь с ногами на постель, моля о том, чтобы телефон в кармане шорт не согнулся пополам. Если бы мисс Зазнайка не решилась оставить меня в общежитии одну, то точно стала читать мне мораль. «Как же так, Агата, тебе уже двадцать, а ты — настоящий ребенок!» — назойливым жужжанием срывалось с ее уст изо дня в день. Спасибо дополнительным курсам по высшей математике за то, что подарили мне тишину и спокойствие на несколько часов.       И все же, несмотря на резкое воодушевление, вызванное отсутствием встречи с моей «мамочкой», смотреть в потолок мне быстро надоедает. Поэтому, повернувшись набок, частично свешиваюсь за борт, чтобы утолить странное и бесцельное желание — коснуться подушечками пальцев виднеющееся в глубине пакета новое платье. Для меня довольно необычно: слишком коротко, слишком дорого, слишком сексуально. Старая компания назвала бы меня развратной и несдержанной. Но, буду честна, увидь я его месяцем ранее, я бы подписалась под каждым словом. Да и в магазине я сомневалась до последнего. А вдруг… Но я так и не придумала, что может случиться, потому и отдала банковскую карту улыбающемуся консультанту, заранее попрощавшись со ста пятьюдесятью долларами. А после еще с восьмьюдесятью долларами в парфюмерном. Все-таки, рациональная трата денег не для меня…       Куда более мне подходит слышать едкие завистливые перешептывания незнакомцев. Или же, чувствовать на затылке испепеляюще холодный взгляд одного человека, чья россыпь родинок в виде созвездия большой медведицы на упругой левой ягодице снится мне каждую среду. Главное не закрывать глаза — в темноте, на подкорке сознания, все еще хранится четкий образ того самого разбивателя сердец.       Вовремя отдергиваю руку от покупки, чтобы успеть перехватить слезу, что уже, чертовка, скользнула по щеке. Мой хайлайтер стоит больше тебя, Нильсен. Не буду тратить его напрасно.       Мои попытки доказать, что я разлюбила, кажутся жалкими. Но смотреть, как они работают — настоящая услада для моего эго. Как Алекс хмурится, если видит меня с другим. Как наливается злобой, если позволяю себе флирт со старшекурсниками. Как он бледнеет в момент, когда я выхожу из двери его комнаты, а в ней остается его сокурсник, что не успел одеться. Да, Александр, он действительно трахает лучше, чем ты.       Но не ругается на шведском, не целует меня нежно в лоб, не оставляет свет включенным на ночь, чтобы я не боялась погружаться в сон.       Соберись, светловолосая тряпка.       Лицо начинает гореть от силы, с которой я его тру. Приходится чуть смочить водой — избавиться от боли. И, понимая, что срочно нужно смыть всю ту грязь, что остается невидимой в отражении зеркала, цепляю со стула бамбуковое полотенце, все еще пахнущее прошлым гелем для душа, забираю из ящика косметичку и быстро, по привычке, на носках, выхожу в коридор, направляясь в ванную комнату.

***

      — Вы слышали?! — визг за закрытой дверью, в спальне, где жили самые раздражительные девушки общежития моего университета.       В привычной манере скривив губы, через несколько шагов оказываюсь у входа в душевую. В будние дни приходится просить о «личной охране» кого-то из потока, ведь временно мужская часть жильцов присоединилась к нашему блоку, а замок, по неизвестной уже как два года причине, не работает. В выходные же, беспокоиться, по большей части, не о чем. Студенты либо отправляются к родителям, либо начинают пить в каком-то братстве с самого утра.       Как и предполагала, оказываюсь в полном одиночестве. Плитка, покрывавшая стены и пол, холодит. Расслабляюсь, но быстро вспоминаю, для чего на самом деле я пришла. Даже собственная кровь кажется омерзительной. Что тогда говорить о коже, сохранившей каждое его касание?       Поворачиваю кран и несказанно радуюсь, когда после нескольких секунд громкого скрежета и стона канализационных труб, горячая вода острыми струйками приятно обжигает кожу головы. Тепло стремительно тянется вниз по всему телу, и я тихо выдыхаю. Неподвижно простояв под потоком воды несколько минут, тянусь к гелю для душа в аккуратной белой бутылочке и не без усилий выдавливаю из нее остатки прозрачной жидкости. Так получилось, что этот аромат — собственность Александра, которую я без стыда забрала себе после очередной ночи у него в комнате. Провожу ладонями по плечам, пальцами массируя напряженные мышцы, затем поднимаюсь вверх и обхватываю шею — прикрываю глаза, и, сжимая хватку, вспоминаю…       Александр наблюдает за каплями воды, что падают на мой лоб, а потом остаются на ресницах. Крепкими руками втирает мне в спину гель, от которого по телу пробегает приятная дрожь, затем опускается ниже, разминая обмякшее тело шершавыми пальцами.       — Sauvage*. Нравится? — его губы касаются кончиков моих ушей, что, казалось бы, такая мелочь, но заставляет сердце биться чаще.       — Очень…       В какой-то момент чувствую, как его коротко остриженные ногти обводят круги на моих ягодицах, и я подаюсь ему навстречу, прислонившись спиной еще ближе к его груди. Руки Алекса возвращаются на мою талию, и он медленно, в своей любимой дразнящей манере, проводит подушечками пальцев по каждому позвонку, пока не добирается до шеи… Правой — обхватывает мое горло, а левой берет мои волосы в охапку и тянет на себя.       Он наслаждается моей довольной улыбкой, ведь знает меня, знает слишком хорошо, как никто другой. Александр прекрасно понимает, что все это — тихие стоны в глубине моего горла, когда он вырисовывает пальцами узоры из моих родинок на груди, то, как я слегка выгибаю спину, как я откидываю голову назад, — нарочно.       — Все готово, — ухмыляется, легонько похлопав меня по лбу, наблюдая, как я пытаюсь сморгнуть попавшую с его ладоней в глаза пену. — Теперь ты чистенькая и пахнешь мной.       Я разворачиваюсь, встречаясь с ним взглядом. Александр опускает голову мне на плечо, обхватив руками за талию; его возбужденный член касается моих бедер, голубые глаза опускаются вниз, и вскоре за ними следуют руки…       Удивительно, как знакомый пряный аромат с нотками цитруса пробуждает во мне столько эмоций и чувств, что я и не замечаю, как рука, ведомая воспоминаниями, прикасается к разгоряченному лону и ласкает набухшие складки плоти, размазывая по ним скопившуюся вязкую влагу.       Упускаю, как от ненависти к себе (не совсем к себе) перехожу к безрассудному желанию, стягивающему на себя все внимание. Раз кроме совести никто не пострадает…       Очерчивая ногтем указательного пальца рисунок на внутренней части бедра, — тонкую змейку, что была наколота черными веганскими чернилами (после моей внезапной истерики в салоне, мне все-таки смогли доказать, что я не оставлю в крови кости невинного ягненка), — вздрагиваю, одергивая руку. Все ведь идет сверху. Спешка ни к чему. Медленно провожу большим пальцем по скуле, слегка надавливая. Почему твои губы не на моем теле? Веду по подбородку, плавно спускаясь ниже. Лишь подушечками пальцев касаюсь темных сосков перед тем, как сжать грудь в ладонях. Мой громкий вздох не был слышен, так?       — Ал, — срывается с уст всхлипом, когда аккуратно прикасаюсь к пульсирующей бисеринке клитора.       Не тратя время на передышку, облизываю кончиком языка пальцы правой руки и, мягко введя в себя, начинаю движение. Но тебя и твои резкие толчки во мне совершенно точно не заменят. Дыхание не перехватывает, нет, — оно сбито к черту. Искры перед глазами реальны?       Не сдерживаю очередной судорожный стон, прислоняюсь свободной рукой к голубой плитке, ускоряю пальцы внутри, попутно массируя клитор отрывистыми круговыми движениями — оружие Александра, которое всегда беспроигрышно д̶о̶в̶о̶д̶и̶т̶ доводило меня до сладостной истомы. В предвкушении оргазма раскрываю губы, шумно дыша; мое хныканье вперемешку со звонкими ударами капель горячей воды о кафель эхом отзывается в душевой, вот-вот и я…       — Сколько можно так громко стонать? Я возбуждаюсь!       Мои глаза резко распахиваются, и, оборачиваясь, я быстро и очень неловко прячу руки за спину, словно преступница, пойманная с поличным на месте преступления. Я вижу перед собой голубые глаза Александра, пронзающие насквозь мои собственные, а пряди его волос прилипли ко лбу от заполнившего небольшое помещение пара. Чуть наклонив голову, он смотрит на меня с хищным прищуром и явным вызовом. Тот самый взгляд, который посылает мурашки по коже и отзывается томящим теплом внизу живота.       — Что ты здесь делаешь? — вырываю из его рук розовую ширму и прикрываюсь. Прекрасно знаю, что вестись на его провокации — удар по моей женской чести, но не сдерживаюсь, перекрикивая шум потоков воды: — Убирайся, иначе направлю жалобу на тебя в деканат.       Сложно верить в свои слова совсем не из-за того, что наш добродушный комитет по этике обрабатывает запросы по несколько месяцев.       — Правда? Тогда не забудь упомянуть в своем письме как ты мило стонала мое имя, Харрис, — снова его самодовольный оскал, снова хамские нотки в его бархатном голосе. — Я все слышал. Как там говорят? Ах, точно! «И у стен есть уши».       — Чего тебе неймется? — к горлу подступает ком, но я держусь уверенно. — Ты… мы расстались. А подглядывать за тем, как принимает душ твоя бывшая — ненормально. И, кстати, за это есть статья.       Он громко и как-то совсем напыщенно смеется, чем раздражает еще больше. Да, ситуация очень комичная: парень-идиот застает свою бывшую подружку в душе за мастурбацией. Бен Стиллер* продал бы душу за идею для очередной плохой комедии.       — Lilla dåre*, у меня совсем скоро тренировка по гребле, вот и решил немного освежить лицо. По счастливой случайности, услышал твой ангельский голосок и справедливо отозвался на свое имя.       Так, значит, он меня не выслеживал. Даже как-то обидно.       — Мы оба знаем: ты только что представляла эту встречу в своих пошлых фантазиях. Не жалуйся теперь. И не ври, что снова перепутала меня с малышом Сэмми.       Не уверена точно, рассказал ли Макото о моей оплошности в то время, как я с закрытыми глазами двигалась на нем сверху, но хочется верить, что Александр имеет в виду совершенно другое. Например, что ревнует до истинного сумасшествия.       А пока, удача, как всегда, не на моей стороне. Лишь бы не пасть ниже, чем сейчас.       — Отстань от меня со своим недотрахом, — фыркаю на максимально допустимой громкости, желая не показаться проигравшей. Помнится, дорогой, ты как раз окрестил наши отношения «игрой». Раз так, продолжу вести.       — Я правильно понял, ты все еще беспокоишься за мою сексуальную жизнь? Это очень мило с твоей стороны, Агата.       Игривость с явной, а потому излишней, интимностью. Что тебе взбрело в голову, дьяволенок? Я окончательно теряюсь в чувствах. Когда он подходит ближе (разве между нами была не пропасть, а несколько сантиметров?), забываю дышать.       — Может, помиримся, малыш?       Ничего не понимаю.       И мы в ту же секунду сливаемся в жарком поцелуе — таком долгожданном и желанном. Отстраняюсь и заглядываю в его глаза, уткнувшись подбородком ему в грудь. Ох, Александр, знал бы ты, сколько раз я пыталась обмануть свой мозг, внушить себе, что у очередной замены тебе — прозрачно-голубые, с темным ободком вокруг радужки, глаза.       Одежда достаточно быстро летит на пол. Отлично, я не передумаю.       — Таинственная слабость человеческого лица*. Тебя выдает одна только манера краснеть, Агата.       Наклоняю голову с улыбкой, трусь носом о его щеку, поросшую небольшой мягкой щетиной — значит, он ни с кем не виделся, — и его руки встречаются с краями моего лица, притягивая для еще одного поцелуя. Струи горячей воды стекают вниз, лаская наши разгоряченные тела, я стискиваю его плечи и углубляю поцелуй, жадно проводя кончиком языка по его небу, в то время, как он проталкивает меня вглубь тесной кабинки. Он покрывает мою шею мокрыми поцелуями, и, покусывая, оттягивает тонкую кожу, чуть оставляя на ней красные следы от зубов. В ответ — царапаю его надплечье, пробегаюсь ладонями по его широким плечам, чуть сжимая, не желая отпускать ни на сантиметр.       — А тебя, Александр, — несколько раз пытаюсь прервать поцелуй, прежде чем продолжить, приподнявшись на цыпочках и игриво улыбнувшись, — выдает вот это. Просто признай, что соскучился.       Действительно: чувствую как «это», уже напряженное, опасно скользит по внутренней части бедер, слегка щекочет и сводит с ума от близости.       Мы смеемся вместе, сталкиваемся лбами и улыбаемся через череду коротких поцелуев, на этот раз — нежных и легких, а затем происходит совсем неожиданное — он обнимает меня, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. Я даже на секунду забываю о том, что мы, по сути, сейчас друг для друга никто — просто бывшие, не справившиеся с искушением. Происходящее кажется каким-то смутным воспоминанием из прошлого, в котором мы когда-то были счастливы, вместе, рядом. Может, его непомерная заносчивость не дает ему вымолвить «да, Агата, мое черствое шведское сердце изнывало тоской по тебе все это время, а мое лицо, уткнувшееся в твою шею — тому подтверждение».       А может, он скучал и не по мне вовсе, а лишь по теплу выученных наизусть изгибов.       Плевать. Мы здесь. И это все, что сейчас имеет смысл.       Александр смотрит, как я запрокидываю голову; капли скатываются со лба, огибая переносицу, затем оставляют мокрые дорожки вниз по подбородку и падают на грудь, что тяжело вздымается от нехватки воздуха. Он схватывает меня за бока и целует затвердевшие соски, проводит кончиком языка по ореолам, прежде чем укусить — достаточно сильно, чтобы я вскрикнула от внезапной боли.       — Du har blivit en vekling, min kära*, — непривычный для слуха мягкий акцент низкого голоса, хриплого от вожделения — настоящая услада. Александр возвращается к моим губам, страстно целуя, затем лобзает языком мочку уха, нашептывая еще больше — неприличных, я уверена, — фраз на родном языке.       — А можно по-английски? — он ухмыляется, забавляясь моим видом: разгоряченная, совсем раскрасневшаяся, томно смотрю на него сверху вниз. Я ведь знаю, какое удовольствие ему приносит то, что я вся в его власти, поэтому хмурю брови и шепчу: — Пожалуйста, Александр…       — Хорошо, — он втягивается в нашу маленькую игру, выбрасывает одну руку вперед и припечатывает ладонью кафельную стенку, — раз уж ты так жалостно просишь…       Он дразнит мои складки своим членом, надавливая влажной и горячей головкой на чувствительную точку; голос Александра хриплый от вожделения, когда он издает тихий, гортанный стон от звуков, что вырвались из моего рта от дикого желания ощутить парня в себе. Мои глаза прикованы к нему, он направляет возбужденный орган ближе и толкается бедрами вперед одним быстрым движением, заставляя меня взвизгнуть. Поднимаю левую ногу, чтобы обхватить его за талию, позволяя ему проникать глубже и свободнее.       — Держись крепче, Агата, — я подчиняюсь, взвизгнув, когда он приподнимает меня за вторую ногу, максимально прижав спиной к холодной плитке.       Его толчки становятся все более небрежными и беспорядочными, одной рукой он крепко держит меня за талию, чтобы я не падала, а другой — ласкает мой клитор, просунув пальцы между ног, что посылает волны удовольствия по всему телу, заставляет шумно и отрывисто вздыхать от переизбытка ощущений. Двигаю бедрами ему навстречу, и, чувствуя, как судорожно сжимаюсь вокруг каждой венки его члена, накрываю его губы своими, жадно целую, мимолетно отрываясь для того, чтобы отдышаться.       Сладостное блаженство — то, как он наполняет меня, с каждым разом все резче и глубже, как он тихо стонет мне в рот, как наши пальцы переплетаются у меня на талии, как его член дрогнет внутри, наполняя теплом, как напряжение внизу живота миллионами нервных импульсов передается по всему телу, как…       — Ах, Александр!..       Откидываю голову назад, стукнувшись затылком о стену, но эта боль меркнет на фоне поглотившей сознание пьянящей эйфории. Он обессилено опускает мои ноги вниз, и, в судорожных попытках перевести дыхание, утыкается носом мне в шею. Так мы и стоим: мокрые, растрепанные и уставшие, пока он не отстраняется, показательно избегая моего взора.

***

      — Сделай одолжение, — Алекс подставляет отяжелевшие потемневшие волосы под струи воды и даже не пытается посмотреть на меня, стушевавшуюся и раскрасневшуюся. — Оставь полотенце, как уйдёшь.       После короткого перерыва мы вновь чужие.       Несмотря на белесые клубы пара, что окутали нас в кабинке (даже в мыслях сложно назвать ее таковой — обычная ширма), на душе настоящая зимняя вьюга. Все конечно. Именно так. Мы через тернии сумели дойти до точки.       Неужели за этот месяц ты стал настолько циничным, что даже не предложишь вместе разделить мороженое в ближайшем кафе, милый?       Зачем Алекс ведет себя как редкостный мудак, если вижу, что пожирает себя изнутри от ревности? Или запала хватает лишь молчаливую войну и «самую последнюю сигарету» в виде прощального секса в незакрывающейся душной душевой?       Я задаю себе слишком много вопросов, не требующих ответа. Пора прекращать.       И не стоит больше придумывать планы, как больнее ударить его в следующий раз. Алекс разрушит их так же, как когда-то меня.       Только не в силах оторваться от наблюдения за некогда родным человеком. Знаю, Александр помнит все: раздражающий до чесотки под ногтями бледный шрам на правом боку от операции; кривой мизинец, что стал таковым после падения во время очередной ночной прогулки; какой шоколад всегда лежит в моем мини-холодильнике — клубничный. Помнит, безусловно. Но пытается игнорировать. И мне явно стоит отзеркалить его поведение. Давно пора сжечь все связующее. Или смыть в водосточную трубу вместе с воспоминаниями.       Давай, Агата, просто проглоти слезы. Горечь стоит оставить внутри — Нильсен в ней не нуждается.       — Ага, — говорю без единой эмоции.       Через время буду гордиться собой. Когда перестану считать себя глупой маленькой девочкой без силы воли.       Надеясь ожидая до последнего, что диалог так или иначе продолжится, выхожу к оставленным на раковине вещам не сразу. Но одного взгляда в зеркало, — в отражении которого замечаю тронутые алым румянцем щеки, что придают довольно живое выражение моему лицу, — достаточно, чтобы я задумала последнюю и самую лучшую шалость. Быстрая вспышка мыслей, а на губах появилась коварная улыбка. Оставлять Нильсена вовсе не наказанным за паршивое поведение, как в отношениях, так и после них, — нечестно по отношению к моим нервам.       Честно, я просто подведу черту.       Наскоро обмотавшись полотенцем (и молясь, чтобы оно не скользнуло к ногам до комнаты), лихорадочно подбираю всю одежду, прислушиваясь к каплям за душевой занавеской. Мои шорты, его ремень, наши футболки, мужские трусы… Ничего не забыла.       Я точно ударилась в детство. И мне это чертовски нравится. До дрожи в кончиках пальцев.       — До скорого, Агата, — замираю у распахнутой двери. Сердце больно стучит о ребра.       — Всего хорошего! — кричу с неприкрытой неприязнью перед тем, как выскочить из помещения.       Надеюсь, в таком виде ты встретишь куратора, Нильсен. Как знать, может, и ей понравятся родинки на твоей симпатичной заднице?