Держась за края

      Как необдуманно и глупо во все глаза смотреть на оставленный на глянцевом журнальном столике электронный билет прямого рейса из Нью-Йорка в Йоркшир (странно, что я его взяла с собой вместо того, чтобы оставить на кровати), а самой стоять по уши в летающей по всей комнате муке. Я сама не до конца разобралась, зачем потребовалось готовить творожный чизкейк за день до отлета в фамильный особняк (с логикой у меня начались проблемы еще в школе, на уроках математики). А также не поняла, почему нельзя было посмотреть рецепт десерта (в котором, кстати, мука вовсе не требуется) до того, как волшебным образом побелить кожу, фартук и несколько кухонных тумб. Выпечка у меня не получалась: Аннет и Данте беззлобно смеялись над моими плоскими панкейками, шоколадным тортом, глазурь на котором оказалась недоваренной (быть честной, вовсе не стоявшей на плите), макаронной запеканкой. Все соглашаются, что намного лучше у меня получается нажимать в приложении на кнопку «доставить понравившееся блюдо».       Однако все не настолько плачевно: раньше Александра устраивали мои заварные пельмени. По крайней мере, обыкновенно он ахал и быстро съедал две порции. Правда, ему и жвачка с бананом нравится. Вкус у него оставляет желать лучшего. Естественно, к этому не относится его замечательное предпочтение в девушках. В меня же он влюбился.       В любом случае, мне не стоит об этом задумываться. Алекс так и не позвонил. Но к счастью для моего разбитого и оставленного на парковке сердца, я повстречала младшую сестру Вивиан (не возникало предположений, что жизни меня научит девочка четырнадцати лет), а она, в свою очередь, наивно, но достаточно доходчиво объяснила, что мне делать дальше. По ее совету, я заблокировала Нильсена во всех мессенджерах, постаралась максимально минимизировать наш контакт (даже стала ночевать у знакомой, снимающей квартиру, чтобы ненароком не встретиться в коридоре общежития) и даже выбросила его подарки. Золотое кольцо с топазом так и осталось в шкатулке. Кто знает, может, продам его и куплю на вырученные деньги ящик светлого пива.       Только сейчас риск встретиться с моим недобывшим-недопарнем увеличивается примерно в три тысячи раз — та самая девушка, у которой ночую, пробудет вне города еще два дня, а проситься на чужую кухню к плохо знакомым людям совсем не тактично. К ней тоже пора перестать напрашиваться — я ее даже подругой не считаю, а бессовестно пользуюсь гостеприимством. По итогу умещаюсь на общей поварной, стараясь загрязнять ее как можно меньше, но не выходит (зато видно, как я стараюсь). Об этом мне дают понять не только собственные умозаключения, основанные на простой истине, но и презрительные взгляды стерв-неудачниц (кажется, неудачницы они лишь для меня, но это никак не повлияет на мою ненависть к ним), приходящих всей компанией ко второй плите уже третий раз за час. Строят из себя невинных овец, мило улыбаясь в глаза, а как только отворачиваются, упоминают наши с Александром персоны чаще, чем собственные. А зная их, поговорить о себе у них стоит на первом месте в списке самых бесполезных дел на свете.       Но признать, мне даже приятна их заинтересованность в моей жизни. Да, именно так. Несколькими месяцами ранее, думаю, постаралась бы свести конфликт на «нет» или вовсе не провоцировать своим поведением шепот за спиной, — простыми словами, вести себя, словно ангел, не терявший свои белоснежные крылья. Сейчас же, окрепнув после всех неприятностей, мне хочется быть в центре внимания. Наверное, спусковым механизмом оказался именно тот поход в торговый центр, оставивший меня с дорогими духами и сексуальным платьем. Теперь я без внутренней вины могу выпить виски вместо чая, надеть топ без бретелек на неприкрытую комбинацией грудь и, самое главное, не бояться «а как бы отреагировал Алекс на мои действия?».       Кто бы не уверял меня в обратном (тетушка, например), смена образа влияет на внутренние изменения. Так, выйдя из парикмахерской без лишних двадцати сантиметров волос, я почувствовала небывалую легкость. И даже не сравнила ее с невесомыми поцелуями в шею от одного человека.       За всеми размышлениями о моих изменениях и о том, как мне все равно на завистников и Алекса, не замечаю, что с безмятежным умиротворением стою над тарелкой с жидкой субстанцией (в то время, как она должна быть вязкой хотя бы ради приличия), неотрывно смотря в одну точку, даже не моргая. Кисть, к тому же, затекла — венчик, что лишь кончиком коснулся заготовки, так и не отпускаю. Выводит меня из транса хлопнувшее от гуляющего сквозняка окно. Стоит поторопиться. Вылет через двадцать часов, а вместо сборов я пытаюсь создать подобие на что-то съедобное.       — Необязательно готовить сладкое, когда уже есть такая конфетка, — оглушительный приятный голос с нотками сарказма донёсся у меня за спиной. Видимо, запах карамели, учтиво снятой с конфорки перед неизбежным возгоранием, чувствовался на всём этаже.       Александр.       Начинает все падать: венчик, миска и самообладание. Тёплые руки ложатся мне на талию, позволяя откинуться назад. Бёдра упираются в чью-то фигуру, подобно магниту. Мужская рука медленно опускается ниже, ведя некую тропинку из своих горячих прикосновений. Своей рукой накрываю его, направляя в нужную сторону.       — Не волнуйся, я помню, как доставить тебе удовольствие, — не вижу, но знаю, что на губах у него нахальная улыбка, иначе бы он не продолжал.       Но вдруг, Алекс, замечая билет, меняется. Одним движением руки парень разворачивает мою голову к себе, заставляя тем самым увидеть застывшее беспочвенное (или не совсем) беспокойство. Тяжело оторваться от его бледно-василькового цвета глаз. Это наш крайний раз вместе. Крайний раз, когда я чувствую его прерывистое дыхание у себя на шее. Крайний раз, когда я чувствую его настолько рядом, что спиной могу измерить пульс. Крайний или последний? Летние каникулы могут преподнести заманчивое предложение о работе в родном месте. Стоит не забывать об этом.       А еще держать в памяти, что мы, вообще-то, друг другу ничем не обязаны.       — Я уезжаю в Англию.       Александр словно безмолвно прощается. Будто пытается насытиться мной на время моего отсутствия. Будто пытается возместить те дни, проведенные не со мной. За отношения научилась читать его по каждым незначительным изменениям в поведении. Но не могу понять, что он сейчас испытывает: грусть или умело прикрытую злость?       — Как же ты будешь без моих поцелуев, Агата? — слишком самоуверенно. Только с посылом истины.       — Так же, как и до этого — спокойно, — гордость восторжествовала. Конечно, это частично является ложью, и Алекс это прекрасно знает, но не могу я ему прямо сказать, что творится на душе. Не поймет. До сих пор же не понимал.       Вообще, я приняла решение следовать девизу, найденному в каком-то желтом журнале: «Женщина после расставания становится не одинокой, а самодостаточной и свободной». Свободной от своих проблем, переживаний и, самое главное, — от прошлого. Было бы это так легко.       — Какая ты смешная, Агата, — мурлычет и делает шаг вперед. Столько нежности. Новость о моем отъезде так повлияла, не иначе.       Организуя отдых, я не планировала, что Алекс вообще о нем узнает. Думала, наша встреча будет как в фильме «Три метра над уровнем неба». После окончательного расставания он случайно услышит мой смех, сидя в компании очередной девушки в каком-то местном пабе. Посмотрит на меня, я — на него, наши сердца станцуют польку. Я — красивая и успешная, он… тоже ничего. Эмоции захлестнут его, чувства снова возродятся. Мы сольемся в жарком поцелуе. Ночь после длительного расставания, перейдет в утро…       Да, такое будущее меня действительно устраивает. Или пора прекращать в свободное время смотреть слезливые мелодрамы и жить здесь и сейчас? Первый вариант мне подходит больше.       — Кommer du att lämna mig ensam hela sommaren? * — горячий шепот приподнимает волосы на моем затылке; вмиг завожусь. Хитрый лис Алекс.       В поездке я действительно буду тосковать по шведскому, в котором стала понемногу (совсем немного, настолько, что большую часть слов не могу перевести) разбираться благодаря Александру и его исключительно приятным урокам: сначала он говорил на родном языке лишь во время прелюдии — запомнил, как я в порыве откровений (точнее, при слишком обильном приеме текилы-санрайз) обмолвилась о том, что считаю это сексуальным, — и после преисполнился воодушевлением научить и меня (даже пообещал познакомить с матерью, а та, по его словам, совсем не говорит по-английски). Шепелявить по всем глупым требованиям у меня получалось… откровенно, не получалось, но я добросовестно учила в день по несколько грамматических правил и переводила составленные Нильсеном предложения, используя неудобный англо-шведский словарь с заметками на полях. Усидчивости так и не хватило, чтобы закончить начатое. И расставание не последнюю роль сыграло — нет смысла стараться ради человека из прошлого. Правда, элементом прошлой жизни Александр все еще не стал. Неважно. Возбуждение от полиглотства Алекса никуда не исчезло. Совсем напротив.       — Думаю, ты найдешь, чем заняться, — напыщенное упрямство уступает свое почетное место игривому смущению. Кончиками пальцев Алекс подцепляет край моей майки и чуть оттягивает в сторону — так, чтобы с высоты его роста можно было видеть оголенную грудь. Никогда не задумывалась, для чего на кухне задвижка, что совсем не вписывается в правила пожарной безопасности. Теперь я рада ее присутствию.       Очередной коварный план Александра под названием «Как вместо готовки заняться с Агатой Харрис сексом по мнимой дружбе». Как ни странно, я не возражаю. А разница-то: в его машине будет пылиться мое разбитое сердце или на кухне общежития? А клясться себе в прекращении этого безобразия — бессмысленно. Если любитель сладкого не в силах противостоять шоколадному батончику, почему я должна держать дистанцию с моей слабостью, которая, к слову, и не против нашего союза?       Пробежавший между нами огонек помогает губам встретиться. Выбившиеся из высокого хвоста пряди щекочут нам лица, в такт нашим движениям проходясь по коже, но мы практически этого не замечаем, увлеченно набирая темп, ныряя в омут с головой. Чувствуя на языке перечную мяту, мажу руками, что так и остались в одном сильно прилипчивом ингредиенте, по одежде Александра. Черная рубашка-поло не сможет скрыть следы моих намеренных касаний. Уверена, потом Алекс будет злиться на меня. Но точно недолго.       Слабость, смешавшаяся с желанием в огненный коктейль, разливается по крови вместе с требовательными поцелуями в шею. Алекс посасывает кожу, втягивая ее в самых чувствительных участках, но, знаю, не оставляет красных точечных следов — он всегда внимательно следит за чистотой и непорочностью моей кожи (и все же, черная змея, набитая на бедре, ему нравится). Какой аккуратный.       Незаметно фартук оказывается развязан и брошен к ногам, за ним — верхняя часть моей одежды, от которой мука поднимается вверх, останавливаясь, словно пыль, на свету. Но как-то я отвлекаюсь. Что Алекс думает, не моргая изучая меня, будто видит впервые? Обхватывает взглядом кончик носа, обводит невидимую линию от ложбинки над верхней губой до острых ключиц и резко впивается в тяжело вздымающуюся грудь, и после возвращается к глазам, заглядывая в самую душу (в которую не верит)?       — Какая ты красивая, — сексуально хрипит перед тем, как потянуть вниз мягкие шорты вместе с бельем. Мне становится холодно. Но вместе с близостью Александра создается идеальный контраст, пускающий по коже высоковольтный ток.       Как быстро. Как опасно.       Только…       Это не исключает, что через несколько часов меня ожидает неописуемая пустота длиной в несколько месяцев. Я так долго избегала Алекса, но ведь на самом деле ловила из толпы его черты. Стыдно. Но лучше лжи (хотя бы в отношении собственных чувств). Что будет со мной в другой стране, если скучаю по Алексу и его голосу сейчас?       Неужели его это совсем не беспокоит? Все та же лисья ухмылка, не меняющаяся ни при каких обстоятельствах… Отложу эти думы на более позднее время, сейчас случится кое-что до онемения ног приятное.       Дразняще сминает в ладонях ягодицы, а в следующую секунду дарит обжигающий шлепок по левой стороне. И я бы, верно, обиделась, не получи следом нежный поцелуй в висок и помощь в поднятии на тумбу. Нильсен всегда странно выражает свои чувства. А кухонный гарнитур, стало быть, придумали не для нас. Быстро забываю обо всех неудобствах, вызванных твердостью моей опоры, — три прохладных пальца ложатся на промежность и безошибочно находят клитор. Нетерпеливо откидываю голову назад и улавливаю ритм Алекса, качаясь тазом ей навстречу, приближая оргазм. Александр, зациклившись на мне и моем удовольствии, кусает нижнюю губу и следом смягчает неглубокие ранки слюной. Максимально напрягаюсь, удерживая в поле зрения приоткрытые губы Александра, что заменяют пальцы в момент перед разрядкой. Мне хватает пары движений его языка для резкого толчка изнутри, праздничными хлопушками отдающим в голову. Неосознанно хватаюсь за пушистые короткие волосы, не позволяя Александру отодвинуть лицо. Это же…       — Господи, — шепчу по слогам, в тщетных попытках глотая воздух.       — Мне казалось, ты знаешь мое имя, — даже сейчас, черт возьми, ты остришь!       Рычу в ответ, давая понять всю серьезность своих намерений. За наши непонятные отношения мы привыкли быть порознь месяцами, но сейчас я, буквально, умру, если Алекс прервется хоть на несколько мучительных секунд. А потому притягиваю его за ворот, вжимаясь до предела своим телом в его. Между нами нет и миллиметра.       Мне его мало до потери сознания.       Не знаю, что гложет больше: отсутствие времени или собственное неумение ждать. Расторопно тяну молнию на джинсах вниз и только потом расстегиваю потертую пуговицу с полным описанием производителя. Как много сложностей только для того, чтобы иметь возможность через брендовое белье сжать член, что под моими дрожащими пальцами начинает наливаться кровью и твердеть. Несколько скольжений по крайней плоти, совсем немного задевая уздечку, и Алекс блаженно кривит губы. Это я на него так влияю?       — Пожалей меня, — почти нараспев. Но голос срывается — провожу ногтями по низу живота, задевая нужные нервные окончания. Его стоны подобны музыке.       — И не подумаю, — спрыгиваю на холодный пол, но не отстраняюсь — дышу ему в грудь, распаляя сильнее. Мы сейчас сойдем с ума. Совершенно свихнемся.       Излишне грубо разворачивает меня на сто восемьдесят градусов, наклоняя вперед нажатием на позвоночник так, чтобы я прогнулась под нужным углом. Все наши проблемы от того, что я прогибаюсь под Нильсена лишь перед тем, как он входит в мое тело. Как ни странно, он принимает мои правила.       Ощущать Александра без каких-либо преград (спасибо, что я так и не отказалась от противозачаточных) приравнивается к добровольному перекрытию кислорода. И вскоре это становится не мазохисткой метафорой — сжимает шею до разноцветных кругов перед глазами, с неумолимой скоростью толкаясь в лоно.       — Сильнее.       Дышу через раз. Растворяюсь в Александре. Почти не чувствую контроля над собой.       Подчиняться намного приятнее. А также…       Чувствовать, как по бедру медленными каплями стекает тепло. Слышать рваное дыхание над ухом. Не отпускать друг друга, переплетая пальцы. Вот, что удерживает меня в этом университете и принадлежащем ему общежитии. Возможность быть живой и свободной стоит всех трудностей.       — Это было…       — Подожди, — выходит из меня, своей серьезностью заставляя вернуться в реальность. — Я хочу поговорить.       Начинаю догадываться, о чем, и потому не верю, что он готов на это. Складывается слишком удачно. Для моей ранимой натуры. Для несовместимых нас.       Я не успеваю перевести дух, а Александр спешит вовлечь меня в новый круговорот событий, совсем неожиданный и обескураживающий. Неужели не потерял способность трезво (или не совсем) мыслить?       — Я поеду с тобой, — кажется, он говорит совершенно серьезно — в мыслях не укладывается. Да, он действительно замыслил вернуть меня. Это что за звук? Кусочки сердца склеиваются? Ладно, но ты совсем забыл, что Аннет терпеть не может твою надоедливую шведскую персону с родинками в виде созвездия на заднице?       Какие-то странные чувства: радость граничит с болью.       — Я не хочу тебя больше отпускать, Агата. Не хочу ни с кем делить. — История с Сэмом режет тупым ножом по горлу, да? — не хочу терять тебя, — вглядывается в неменяющуюся мимику моего лица. А я ничего не знаю. — Как насчет… Мы ведь все равно возвращаемся друг к другу из раза в раз, поэтому…       С романтикой у тебя явные проблемы, Нильсен. Но сейчас можешь не договаривать.       Глаза в глаза, смахиваю неожиданно появившуюся одинокую слезу. Она вступает в химическую реакцию (или физическую — плохо с точными науками), образуя на лице липкое подобие теста. А я уже совсем забыла, зачем пришла — за десертом. И я довольна результатом.       — Du har bara ett försök*, — что-то помню. Либо же я прокляла всю семью Александра, что тоже неплохо.       Одновременно киваем и вымученно оседаем, стараясь не слышать стук в дверь с противоположной стороны. Подождут.       Ничего не имеет значения, кроме нашей связи. Непонятной и убивающей…       … исцеляющей.       — Я люблю тебя, Агата Харрис из английского особняка Бишоп-Мэнсон, — он не забыл о своей глупой и оттого милой манере речи (добавлять к имени и фамилии место рождения и, иногда, род деятельности человека, к которому обращается), коей не пользовался уже около года. Мило.       Только нам решать, когда запятую заменить на точку. Не сейчас.