Сказать прощай на выдохе

— Твое молчание начинает меня пугать. Скажи хоть что-нибудь. — Дазай попытался заглянуть под надвинутую на глаза шляпу, но напарник не позволил. Ох, как же шатен ее не любил. Он вечно говорил Чуе, что она ему не к лицу, что она старая и страшная. На деле вещь была сносной, даже стильной, просто Осаму готов был сказать что угодно, лишь бы Чуя перестал прятать под ней глаза. — Ничего не выйдет. — Ответ напарника прозвучал тихо, но это всё равно произвело должный эффект. Шатена, глаза которого светились гордостью за гениальную, по его мнению, идею, будто окатили ледяной водой. Но он не собирался сдаваться так просто. — Это почему же? — Вместо того чтобы опешить, мужчина по-хозяйски растянулся на чужом кожаном диване, занимая почти все пространство. Он уже собирался примостить голову на коленях друга, но тот рывком поднялся, освобождая место, не зная как реагировать на подобную наглость. — Ты раскрыл несколько самых сложных дел, но при этом не можешь понять, почему у нас не получится?! — Рыжеволосый нервно поправил сбившийся воротник. Он уже начинал понемногу терять терпение. Дазай не ответил. Вместо этого он повернулся на бок, подпер голову рукой и с любопытством посмотрел на друга, всем видом давая понять, что ждет объяснений. — Два лучших мафиози, к тому же напарники, словно две подружки под ручку уходят из организации! Тебя ничего не смущает?! — Наконец он удостоил гостя взглядом, пронзительным, полным презрения и злости. Но Дазая это полностью устраивало, ведь в этом взгляде и был настоящий Накахара. Без масок, с обнаженной душой, он стоял перед ним такой, какой есть. Раздраженный. Отчаявшийся. Дазай не умел так, но порой очень хотел. — Это ведь совсем не подозрительно! За нами совершенно точно никто не будет охотиться! О предательстве и речи не идет! Давай еще запястья красной ленточкой обвяжем! — Гневная тирада продолжала литься из его горла, а Осаму мысленно считал. — Четыре, пять, шесть. — В комнате резко воцарилась тишина. — Воды? — Мужчина в черной накидке приподнялся с дивана и, краем глаза ловя едва заметный кивок, потянулся к графину на тумбочке. — Ты слишком много куришь. — Наливая в стеклянный поблескивающий бокал прозрачную жидкость, посетовал суицидник. — Не тебе меня судить. — Принимая протянутую емкость, буркнул рыжий. Сделав пару глотков, он отставил посуду в сторону и, выдохнув, продолжил с меньшим напором. — Да даже если у нас получится скрыться, куда возьмут эсперов с мутным прошлым? Если кто-то узнает про розыск, то жить нам только на улице. Чтобы на пару лет залечь на дно нужны приличные сбережения. — Он прикоснулся лопатками к бетонной стене и тут же повел плечами, ощущая как неприятный холодок, змейкой пробегает вдоль позвоночника. На диван возвращаться Накахара не хотел, вернее он так думал. — Ты преувеличиваешь. Все не так плохо как кажется. От мафии можно без труда укрыться, имея достаточное количество ума, и знания схем, по которым она работает. — Мужчина поднялся и неторопливой походкой зашагал по комнате. — К тому же, есть люди готовые нас принять. Закончив фразу, мафиози посмотрел на друга. Тот по-прежнему стоял, привалившись к холодной стене, не желая лишний раз даже просто взглянуть на товарища. Пусть мужчине это и не требовалось, после стольких лет совместной работы он читал Чую словно книгу, но он был бы совсем не против посмотреть на него без лишних поводов. На то, как голубые глаза медленно вскарабкиваются по его фигуре вверх, цепляясь за детальки на одежде. Сначала лакированные туфли, отвороты брюк, складочки на жилете, скошенный на бок, небрежно завязанный галстук, потом ворот рубашки. Вскоре они доходили до лица. Губы. На них Накахара всегда смотрел долго, даже когда понимал что выглядит глупо, даже когда они растягивались в ухмылке. Он смотрел на них столько, сколько считал нужным. Наконец глаза сталкивались на кроткий миг, после чего Чуя молниеносно отводил их. — Готовые принять? Это либо лицемеры, либо охотники. Или и то и другое. Если тебе вдвойне повезло. — Скрестив руки на груди, горько усмехнулся рыжий. — Не угадал. — С умилительной детской интонацией ответил суицидник. — И кто же эти безумцы? — Теперь и в Чуе проснулся интерес. Он считал, что не существовало людей, настолько смелых или глупых, чтобы держать рядом беспощадных, хладнокровных убийц и не бояться за свою жизнь. Но похоже Дазай собрался перевернуть его взгляды на жизнь и мужчина с вниманием слушал. — Аббревиатура В.Д.А. тебе о чем-нибудь говорит? — Вновь располагаясь на диване, спросил Осаму. — Пойти против мафии?! Я не наделен божественным бессмертием, и не сошел с ума! Суицидальными наклонностями тоже не страдаю! — Он прочистил горло и, опустошив стеклянный бокал, со стуком поставил его на место. — Верно. Ты страдаешь исключительной трусостью, и узостью мышления. — Лукаво улыбнувшись, мужчина прикрыл карие глаза. — Что ты сказал?! — Чуя в ту же секунду оказался над злосчастным диваном и ухмыляющимся напарником. — Я сказал, что ты трус. — Глаза распахнулись, и эти слова были сказаны прямо разъяренному парню в лицо. — А ты не боишься, что я твои кишки через глотку вытащу? — Плавным движением Чуя извлек из ножен на поясе любимый клинок, и таким же плывущим движением провел по шее, щекоча ее. Стоило ли говорить, что Осаму таял в такие моменты? От Чуи часто пахло смертью, и речь шла вовсе не о трупном запахе после кровавых миссий. Это был пряный аромат угрозы, тонкий и острый, смешанный с животной яростью, которая перекрывала любые другие чувства. И это походило на отдельный вид дури. Мужчина снова прикрыл глаза, ощущая, как холодный металл едва ощутимо трется о шершавые бинты, как вторая рука сжимает его плечо до хруста. На пару секунд в комнате окутанной полумраком воцарилась тишина. Но вдруг небольшие настенные часы в коридоре, тихо забили полночь, это заставило Дазая вернуться обратно, и вскоре бархатный голос заглушил их бой. — Ты этого не сделаешь. — Не открывая глаз, продолжая ухмыляться, произнес мужчина. — Ты так уверен в этом? — Низким, хрипловатым от распирающей злобы голосом спросил Чуя. Одним резким рывком нож прополз по шее, рассекая бинты, оставляя на коже лишь тонкий порез. Накахара был безумно взбешен. Взбешен тем, что Дазай вел себя словно сломанная игрушка. Ведь если к горлу нормального человека приставить нож, он отреагирует. Будет умолять о пощаде, плакать, давать бесполезные обещания, в конце концов, попытается вырваться. Но этот чертов суицидник сидел перед ним с таким видом, будто ему предложили чашку чая, а вовсе не грозятся убить самым неприглядным образом. — Я слишком хорошо тебя знаю. Ты не хочешь этого. — Ему, наконец, удалось рассмотреть свое отражение в глазах напротив. До этого, совершить подобную вещь ему удавалось лишь дважды, и каждый из них он помнил в точности. — Ты меня чертовски бесишь. — Цедя сквозь зубы каждое слово, произнес рыжеволосый. — Я сам знаю, чего хочу! Нож в его руке вспорхнул над головой, словно сверкающая птица, и Дазая накрыло очередной волной этой странной дурманящей эйфории. По телу пробежала дрожь, а глаза почти закатились. Увидев это, голубоглазый достиг высшей точки кипения. Он замахнулся со всей силы и лезвие, словно сапсан в свободном падении устремилось вниз. В глазах потемнело. Чуя будто временно расстался с телом и теперь вернулся. Кончики пальцев, сжимающие рукоять онемели, в ушах стоял шум. Рыжеволосый оглушительно громко дышал. Так на нем сказывалась порча. Все еще не различая мир вокруг, он невольно расслабился, ощущая под собой чужие колени. Чуть придя в себя, Накахара несмело поднял взгляд на нож, что по самую рукоять торчал в спинке дивана, в миллиметре от чужой шеи. Крови нигде не было. Дазай только придерживал напарника за спину, чтобы тот случайно не упал назад. Чуя даже понять не успел, когда всё вышло из-под контроля и, когда шатен использовал способность. Впрочем, как всегда. Среди них двоих, он оставался глупцом, ослепшим от своей же ярости. — Ну, так что? — Осаму ненавязчиво провел по чужому выступающему позвоночнику рукой. Ответ последовал незамедлительно. Рыжеволосый толкнул его в грудь, заставляя откинуться на кожаную спинку, и сам тотчас же отпрянул, вставая на ноги, неуверенно пошатываясь на них, слушая бархатистые тихие смешки из уст напарника. Чуя всё еще злился. Это было чем-то вроде защитной реакции. Что бы ему ни говорили, что бы он не чувствовал, злоба поглощала всё, давала силу действовать, позволяла дать отпор, и он пользовался этим, заворачивался в нее как в колючую толстую шкуру. Работало безотказно абсолютно со всеми, кроме Дазая. — Даже если В.Д.А. временно укроет нас, мафия рано или поздно все поймет. У нас всегда было численное превосходство, и если раньше терки с агентством как-то утрясались, теперь у мафиози будет веская причина стереть эту конторку с лица земли, и нас с ней заодно. — Чую испугало то, насколько тихо он говорил. В сравнении с теми словами, что он сказал минуту назад, эти были равны шепоту. — Может и так, но в вооруженном детективном агентстве люди тоже не лыком шиты. Да и если всё пойдет по плану, никто и не догадается где мы. — Аккуратно сматывая испорченную повязку, произнес суицидник. — Почему ты вообще решил уйти? — Не желая искать контраргументы, Чуя перевел тему, оставляя вопрос нерешенным. — Надоело. — Коротко ответил шатен. — Надоело? Просто надоело?! — Чуя снова поднял на напарника взгляд полный непонимания. В ответ на это, Дазай смог только лениво поднять голову со спинки дивана, и из-под полуприкрытых глаз посмотреть на напарника, давая тому понять, как сильно он не хотел отвечать на этот вопрос. — Мы убиваем каждый день. Подумай только. Чу, каждый день пачкаем руки кровью десятков людей. — Его бархатный голос мягкими волнами прорезал воздух, и рыжий тяжело вздохнул. Он часто называл Дазая придурком, на то был целый ряд причин, но когда шатен говорил таким тоном, Чуя, волей неволей, слушал и воспринимал эти слова всерьез. — Я хотел найти здесь причины жить. В мире, наполненном кровью, жестокостью и животными инстинктами. Но их здесь нет. Нигде нет. И если это действительно так, не лучше ли будет, если я совершу нечто хорошее, спасу чью-нибудь жизнь, вместо того, чтобы забирать ее? — Чуя, — он, наконец, принял подобающий вид и со всей серьезностью обратился к напарнику, — ты пойдешь со мной? Голубые глаза снова скрылись в тени старой шляпы. Руки сами собой скрестились на груди, и так перетянутой черными ремнями портупей. Повисла гробовая тишина. — Зачем тебе это? — Хрипло и тихо произнес рыжий. — Зачем тебе это? — Делая упор на второе слово, поинтересовался мафиози. — Что? — Совершенно не понимая, в какое русло пересек этот диалог, спросил парень. — Зачем тебе горы трупов и перепачканные кровью руки? Завистливый скрип зубов низших чинов и бесконечное преклонение головы перед высшими? Там каждый день в чью-то спину вонзается нож. Неужели ты не хочешь иной жизни? — Какая она, твоя иная жизнь? Это та же война, та же жестокость, просто с другой стороны. — Ты ошибаешься. — Дазай снова встал и прошествовал к арке, ведущей из гостиной в прихожую. — Может быть. — Он не осмелился даже повернуть головы. — Но неужели тебе не жалко пролитой крови, своей и чужой, ради того, чтобы подняться? — Ты же знаешь, что у меня нет привычки сожалеть о содеянном. — Взгляд карих глаз опустился на картину, висящую на стене. — Не ты ли только что сокрушался о чужих смертях? — Чуя все же решил хоть краем глаза заглянуть в прихожую. От чего-то рыжему было беспокойно выпускать напарника из вида надолго в своей квартире. — Сокрушался? — Снова с детской наивностью переспросил Осаму. Чуя лишь тяжко вздохнул и закатил глаза, он уже давно должен был привыкнуть. — И все-таки, каково твое решение? — Переводя взгляд с картины на Чую, спросил суицидник. — Мне… Мне нужно немного времени. — Снова упираясь в пол, скрещивания руки на груди ответил рыжий. — Выходит, этот вопрос остается болтаться в невесомости? — Довольный своей шуткой, улыбнулся перебинтованный. — Переломаю ноги. — Недовольно буркнул Накахара. — Кстати об этом. Ты мне повязку испортил, теперь все видно. — Оттягивая ворот рубашки, показывая безобразные шрамы и странгуляционные полосы, плаксиво пожаловался шатен. — Ты же помнишь наш уговор? — Услышав это, Чуя еще сильней помрачнел. Он снова недовольно закатил глаза и ушел на кухню. Но вскоре вернулся с мотком белой сетчатой ткани, которую и протянул суициднику. Тот, улыбнувшись, принял компенсациюи, взяв с вешалки черное пальто, положил бинты в карман. — Уходишь? — Глядя, как напарник накидывает вещь на плечи, спросил рыжий. — Время заполночь. — Верно. — Глянув на часы, произнес тот. Он прошел мимо высокой фигуры к двери, чтобы отпереть ее, и любезно открыть, дабы выпроводить совсем нежданного, и довольно позднего гостя. Но рука его застыла на дверной ручке, не столько от неожиданности, сколько от странного, тяжкого чувства. Руки напарника лежали на его плечах, вскоре они опустились чуть ниже, не на талию, но на доступный максимум. Дазай, как никто другой знал предел дозволенного и не переступал его, ну, разве что чуть-чуть. Мужчина склонил голову, прикладывая к чужому плечу, ощуща, я как тело напарника немного дрогнуло, как сильно Чуя напрягся. Вдруг, он услышал скрип входной двери, и нехотя поднял голову. Ему не послышалось. Накахара действительно нажал на дверную ручку и открыл парадную. Тогда, едва слышно вздохнув, он опустил руки, и не глядя на напарника, вышел. — Прощай, Чу. Хоть Осаму и закрыл дверь тихо, как подобает истинным мафиози, щелчок английского замка показался Чуе оглушительным. Потом стало еще хуже. Наступила тишина, отвратительная, вязкая. Она давила на мозг, закладывала уши, оставляла внутри гадкий неприятный осадок. Их разговоры не заканчивались так… — Почему чертово «прощай», вместо привычного «пока» или «удачи рыжий»? — Как же ему хотелось открыть эту проклятую дверь. Снова щелкнуть замком, выбежать под мелкую ледяную морось и схватить его за подол пальто. Хотелось сделать что угодно, лишь бы перестало грызть это отвратительное беспокойство. Но рука впилась в дверную ручку и будто онемела. Накахара сдался. Напиться казалось куда проще, чем признаться даже самому себе в том что… — Блядь… — Шляпа полетела на пол вместе с портупеями и прочей мишурой. Накахара рухнул на диван, закрывая лицо бледными дрожащими ладонями. В горле стоял ком. Это случилось снова, и он уже ничего не мог с собой поделать. Мозг можно заткнуть алкоголем, сердце — едва ли.