Cennian aep emer

      Иорвет долго не мог уснуть. Слушал, как скрипит дверь на первом этаже, впуская и выпуская гостей таверны, как хрустит подмерзшая трава на улице под неверными ногами пьяниц. Солдатский хохот стихал по мере восхождения холодного месяца луны. Редел, давился литрами выпитых меда и водки, бурлил в человеческих глотках и вылетал совсем уж похабными шутками. Заливались смехом и местные работницы, щедро награжденные парой десятков оренов за внимание к мужчинам. Откуда-то снизу, из каморки, доносились шорохи и скрипы деревянной двери, в которую одну из девиц агрессивно и далеко не двузначно вбивали.       В эльфских поселениях ценили сон, и с наступлением тишины гул снижался до едва различимого шепота, никак не мешающего восстановлению сил. Эльфская бытность в целом была размереннее и спокойнее, ее течение было подобно неторопливой реке, в корне непохожей на извилистый бушующий поток короткой людской жизни. Здесь же старались урвать от нее все, с корнем, с мясом, наслаждаясь каждым прожитым мгновением, даже если оно ускорит приближение смерти.       Иорвет закрыл уши ладонями, уткнулся лбом в жесткую подушку. До безумия хотелось сбежать, спрятаться в коконе тишины, вот только бежать было некуда. Разумеется, он все еще мог уйти в Вызиму, поселиться с сородичами, но этот вариант развития событий был даже хуже. Людей там куда больше, и скрыться от всепроникающего шума было попросту негде.       Луна все больше возвышалась над горизонтом, такая яркая на фоне черного неба, освещающая скудное пространство комнаты и свернувшегося на койке эльфа.              Когда голоса стихли окончательно, лишь изредка прерываясь на звон убираемой официантками посуды, в нем проснулась надежда на сон. Призрачная, едва уловимая, но такая желанная, что пекло под раздраженными веками.       За стенкой что-то глухо упало. Слишком тихо для людей, но оглушительно для обнаженного перед резкими звуками тонкого слуха.       “Роше”, — пронеслось в голове многим позже, после того как тело само подскочило с кровати, а ноги понесли к двери. Воображение, раздраженное и измученное бессонницей, тут же подкинуло не самые приятные причины удара: потеря сознания, открывшееся кровотечение, неосторожный — что вообще невозможно для такого чуткого и внимательного человека — шаг или жест, что привел к такому грохоту. Дверь в комнату человека была не заперта, Иорвет так и не услышал поворота ключа с тех пор, как ушел к себе, посему отворилась сразу.       Человек обнаружился на полу, стоя на коленях. До побеления напряженная рука сжимала край стола, ища опоры, но подниматься он явно не спешил. Частое поверхностное дыхание свидетельствовало о недавно пережитой яркой вспышке боли. Иорвет быстро сократил жалкое расстояние в пару шагов, присел на корточки.       — Куда ты собрался? — поинтересовался он, подхватывая Роше поперек пояса и помогая подняться. Поправил съехавшую набекрень рубашку, накинутую на плечи кое-как.       — В нужник, блять.       В голосе была едва сдерживаемая ярость. Непереносимость собственной слабости и немощности била по нему даже сильнее полученной раны, заставляя ненавидеть как себя, так и все вокруг. Иорвет его прекрасно понимал, но совсем не знал, как поддержать.       — Пойдем, не торопись.       Запинаясь о собственные ноги и ступени, обтирая плечами все стены миновали крутую лестницу. Эльф едва ли не тащил на себе вялое тело, полностью принимая на руки его вес. Молча придерживать его и не давать возможности снова рухнуть на пол — единственное, что он мог. Как бы Роше не пытался храбриться, выходило у него херово, так что минуя корчмаря, клюющего носом в стойку, тот уже даже не пытался выглядеть соответствующе. Ссутулился, хрипло дышал и скалился на каждом шагу, неимоверно тяжелом сейчас, будто к чужому для самого себя телу прицепили неподъемные кандалы.       Иорвет оставил его возле деревенского нужника прямо под стенами таверны, учтиво отошел подальше. Человеческой жизнедеятельности даже слышно не было из-за громкого дыхания, шелеста одежд и шороха от того, как тот цеплялся непослушными пальцами за деревянные доски. Даже столь естественные и простые действия были для него едва посильны, вызывая в груди многолетнего существа непрошенное сочувствие и понимание. Совсем недавно эльф и сам был таким же, зависимым и слабым. И как же иронична судьба, раз такое чувство у них двоих просыпается лишь по вине друг друга. Роше выхаживал его после собственной жестокости, а он сам теперь действует точно так же, проявляя посильную заботу из-за своей же оплошности.       Оказавшись вновь в комнате, Иорвет уже не собирался уходить так спешно. Вновь достал мешочек, смешал с водой часть порошка в бутылочке из под травяного настоя, взболтал.       — Пей.       Роше, сидящий на койке и переводящий дыхание, лишь мотнул головой.       — Отстань, Иорвет. Я не стану.       Внутри все вскипело, забурлило.       — Заткни пасть, Роше, — прорычал он, сжимая в кулак несчастную склянку. — Тебе больно, и что бы ты себе не придумал, какие бы надежды не лелеял, что боль уйдет сама, ты должен это сделать.       — Зачем? — в тон огрызнулся темерец, сверкая из под бровей колючим, болезненным взглядом. — Я никогда не притрагивался к наркотикам, и даже под страхом смерти не стану!       — Много у тебя было таких ранений? Сквозных, чтобы пропороло, как насекомое? — он протянул бутылек вновь, и вновь темерец ее не взял. — Да что с тобой не так, ghoul y badraigh mal an cuach?! — оскалился он.       Негодование набирало обороты, и впору бы махнуть рукой на чертового упрямца, но это простое решение никак не получалось осуществить. Иорвет злился, что бесконтрольная ярость, свойственная зеленым юнцам, топила его, захлестывала с головой.       — Тебе на всеобщем говорят, чтобы понятно было — нужно отлеживаться, восстанавливаться. А вместо этого ты принципиально строишь из себя героя, чтоб тебя! С ног валишься, но упрямишься до последнего. Как собрался вести отряд дальше по своим безотлагательно важным делам? Ты не сможешь выстоять даже в драке даже против жалких деревенщин с вилами или местных пьяниц!       — Достаточно!       Грубый голос резанул по ушам, но эльфа уже было не остановить. Последняя нить самообладания лопнула под лезвием чужого недюжинного идиотизма. Откуда-то из-за стенки рявкнули, призывая не шуметь.       — Любой скоя’таэль, если они нам еще попадутся, даже целиться в тебя не станет. Ему достаточно будет одного удара, чтобы повалить тебя и прирезать, как жалкую псину. А все из-за твоей вредности.       Человек дернулся вперед, замахнулся, но жест был столь смазанным и замедленным, что Иорвет без труда перехватил запястье и грубо, даже излишне резко по отношению к раненому, повалил его на кровать лишь за счет своего легкого веса. Роше дергался, шипел, рычал, как затравленное животное, но сбросить его не мог. Упирался в грудь, брыкался, сжимал крепко удерживающие его на кровати руки. Плевать было на острую боль в груди и спине, плевать на колючее жжение от ожога, опаляющее нервы и заставляющие их гореть снова.       Назад пути не было. Эльфу хотелось разбить этот оскал в кровь и сбежать в леса, подальше от происходящего в реальности и глубоко внутри. Он сильнее вдавил его за плечи в подушку, сомкнул здоровые пальцы на влажной от болезной испарины шее.       И только тогда человек замер, застыл в одной позе. Под ладонью бешено колотился его пульс, с шумом гналась по венам и артериям кровь, бурным потоком накатывая на бушующее в груди Старого Лиса пламя. С едким шипением и удушливым дымом оно гасло, застилало взор отчаянной влагой.       — Pl'eian, — шепнул он совсем тихо, — Aessea n’aen cen vel’s te caomh…       — Я нихрена не понял, — просипели снизу.       — N’aen wneud me vel’s te caomh… Aessea n’aen cen aedwiim y aeskell te anseo…       Ядовитый гнев в карих глаза сменился искренним непониманием.       — Иорвет, я не понимаю ни слова… Что “видеть”?       Эльф ослабил хватку на его шее, но руку не убрал, стараясь успокоиться частым биением сердца под пальцами. Они дрожали бесконтрольно, непослушно.       — Выпей, — прошептал он еще тише. — Я могу разделить это с тобой и остаться, чтобы было спокойнее, просто послушайся наконец. Хоть раз, позволь мне тебе помочь.       Он сел на его бедра, ослабленный всплеском эмоций, откупорил отброшенный в сторону бутылек.       — Всего половину, чтобы было не так больно, — прижал горлышко к чужим губам, — пожалуйста…       Роше, обескураженный его поведением, все же разомкнул их. Сглотнул неразборчивого вкуса жидкость, не сводя взгляда с подернутого странной, чужеродной влагой чужого глаза. Иорвет влил в себя остатки содержимого, отбросил бутылек на пол и сел рядом. Койка была узкая, не рассчитанная на двоих, пришлось прижаться вплотную к горячему человеческому телу, чтобы не свалиться.       Наэлектризованный от разномастных эмоций воздух разгонялся сквозящим из под окна ветром. Комната погрузилась в тишину.       

***

             Сознание уплывало. Наливались тяжестью веки, но то было состояние не сонливости, а сладкого, небывалого спокойствия. Столь дикое ощущение пугало, и Роше не понимал от чего конкретно так яростно вдруг забилось сердце — от непознанного ранее действия фисштеха, что разгонялось по крови все сильнее, или от волнения перед неизведанным. Он вдруг отчетливо понял, буквально в один миг, что его больше не обременяет и не тяготит понимание, что он первый раз в своей жизни прикоснулся к запретному, противоестественному всей его сути. Еще со времен скитания по улицам он зарекся притрагиваться к наркотикам, запрещал подобное баловство в отряде и сурово пресекал. И его удивляло то, с какой покорностью, пусть и не без препираний, он все таки принял его из дрожащих эльфских рук.       Полумрак в комнате из давящего преображался в глубокий и умиротворяющий, а пламя свечей танцевало от сквозняка так ошеломляюще и гипнотизирующе, что страшно было даже моргнуть. Куда-то пропала боль, как по щелчку пальцев. Раз — и ее как не бывало. Даже дышать стало легче. Сбоку завозились, Роше обернулся.       Иорвет поудобнее устроился у изголовья, скинул на пол обувь. Роше видел лишь его изувеченную половину лица, частично скрытую повязкой. Шрам казался почти черным, как пропасть в бездну, и лишь натянутая до предела темными прожилками кожа по краям отражала свет огня. Словно ощутив его взгляд, эльф обернулся. Стеклянный зрачок поглотил радужку, оставляя лишь тонкую нить зеленого кольца.       — Что ты чувствуешь? — спросил тот, медленно склонив голову. Совсем как заинтересованное животное, навострив на него уши.       — Не понимаю, — протянул Вернон. — Все слишком странное.       — Не сопротивляйся ощущениям, — со знанием изрек тот. — Боль прошла?       — На удивление…       — Тогда просто расслабься.       Мягкая улыбка растянула его губы. Такая искренняя и довольная, такая красивая. Он впервые ее видел, и готов был на что угодно, чтобы она никогда не пропадала.       Иорвет опустил взгляд на собственные руки, растер меж пальцев следы почти заживших царапин. Роше проследил за этим жестом. Понимание происходящего ошарашило.       — У тебя руки не дрожат, — выдохнул он, обхватывая прохладную ладонь.       — Да, — просто ответил эльф, уголки губ чуть опустились, мимика стала отчего-то грустной. — Тоже заметил.       — Ты же не станешь…       — Нет, нет, — тот сжал теплую ладонь необычайно крепко. — Ни в коем случае. Как и тебе, мне противна сама мысль избегать боли подобным образом. Справлюсь без наркотиков, привыкну. Может, этот тремор и правда всего лишь вопрос времени. И когда нибудь я снова смогу держать меч без опаски, что руки меня подведут.       Его голос был тихим, мелодичным. Человек против воли вслушивался в бархатистые нотки, такие естественные в окружавшей их тишине и ни капли ее не разгоняющие. Будто они были произнесены в его голове, обволакивая разум. Такими же правильными, как гладкость костяшек под подушечками пальцев.       — Последний раз я позволял себе такую вольность когда лишился глаза, — продолжил эльф. — Эту боль невозможно было вынести.       Он снял повязку, растрепал слежавшиеся под ней волосы.       — Она проникала в мозг, мешала дышать. Я не видел ничего даже с единственным целым глазом, Вернон.       Роше слушал, наблюдал за смазанными, замедленными движениями. В голове плыло, качало мир, как борт верного Персифаля на мягких волнах широкой дельты Понтара.       — Это сделали люди, да? — поинтересовался он лишь ради того, чтобы голос не смолкал. Чтобы было, на чем сфокусироваться, ведь заранее знал ответ.       — Верно, — кивнул тот. — После казни офицеров я попал к людям. Был ранен и слаб, не смог дать отпор. Попал в несколько стычек с людьми, но последние застали меня, когда сил совсем не осталось.       Тонкие пальцы скользнули по рубцу до впадины на месте глаза, слегка надавили на слипшиеся веки с редкими ресницами. Даже со стороны этот жест выглядел болезненно, но Иорвету было будто все равно. Он прощупывал сломанные и сросшиеся кости, сейчас ему было не больно. А Роше боялся даже представить агонию, которую тому пришлось пережить.       — Они избили меня до полусмерти, изуродовали и ушли. Надеялись, что я сдохну в какой то богами забытой хибаре в лесной глуши от боли и кровопотери. И я ведь поверил, что умру там, Вернон. После проигрыша, предательства. Я потерял надежду, и когда уже был готов попрощаться с жизнью — пришел Киаран.       Мягкая улыбка вновь тронула губы, а глаза устремились в колени, но будто сквозь них. Куда-то в пучину воспоминаний. Вернону вдруг стало неуютно.       — Он вытащил меня, когда одной ногой я был готов войти в Яблоневый сад. Возился со мной, как с полудохлым птенцом, зашивал глазницу, как умел. Откармливал, отпаивал. Я никогда не чувствовал себя столь слабым, столь неспособным даже встать и нужду справить. Моя жизнь зависела лишь от него, и словами не передать, как я ему благодарен.       — И с тех пор вы… — он подвис, подбирая слова как можно деликатнее, — в отношениях? То есть, я имею ввиду…       Иорвет ошарашено на него уставился. В уголке глаза пролегли смешинки.       — В отношениях?       Тишина разбавилась тихим смехом.       — Roche, essle mo elder! Какие отношения могут быть между братьями?       Вернон почувствовал, как скулы опалила волна жара.       — Лучше ты мне скажи, — оборонился он, выпуская чужую ладонь. — У нас, людей, не принято так… так неоднозначно обниматься и целоваться, даже между кровными родственниками.       — Но это не мешает представителям голубых кровей спать со своими сестрами и дочерями, — не без язвинки заметил эльф.       — Ты понял, о чем я, — окончательно сконфузился мужчина. — Не соскакивай с темы, как девка с члена.       — Конечно понял, — тот пропустил грязь мимо острых ушей. — И нет, мы не в отношениях.       — Тогда зачем все это?       Иорвет глубоко вздохнул, откидываясь на жесткую спинку койки и будто формулируя речь, которая будет понятна недалекому, по его мнению, человеку. Роше же сел поудобнее, опираясь локтями в колени в ожидании речи. А она обещала быть долгой, судя по тому, какое старательное и сосредоточенное лицо было у собеседника.       — У нас, Seidhe, прикосновения играют огромную роль, — начал наконец тот. — Поцелуи и объятия, которые dh’oine считают грязными и противоестественными, для нас являются одной из главных потребностей. Не женское общество, не дружеские посиделки за бутылкой ржаной, как у людей, а самые простые прикосновения другого эльфа. Они дают знать, что ты не один. Для Seidhe это похоже на глоток свежего воздуха в духоте подземелий, особенно после стольких войн и смертей.       Он поднял глаза к потолку, всмотрелся в доски, в торчащие из них загнутые крючьями гвозди.       — Я лишился многого за свою жизнь, — продолжил он после короткой паузы. — Семьи, друзей, соратников. Чистокровные эльфы ведь красивы, абсолютно все, без разбора… А после того, как люди изуродовали меня, как только можно, оставшиеся отвернулись. Все, кроме Киарана. Я смотрел на них, на эту… половину мира, что мне осталась, и… видел только жалость и страх. Они шарахались, как от прокаженного, боялись лишний раз задеть, но делали только хуже. Меня ценили только за ум и навыки, за умение вести за собой, умение сражаться, но не более.       Роше слушал молча, впитывал каждое слово. Для людей внешность не играла особой роли и была скорее приятным дополнением, нежели основополагающим фактором общения. Да, прикосновения к себе приятны, но не столь важны, как у остроухих.       Иорвет рассказывал, а он лишь ощущал огромную пропасть между ними. Такие банальные вещи с одной стороны были чрезвычайно важны для другой, такие незначительные знаки внимания, которые воспринимаются лишь как симпатия и флирт, другим едва ли не жизненно необходимы. Разница восприятия мира и своего окружения ошеломляла его и, одновременно с этим, пробуждала невозможную тоску за чужую судьбу. Он не мог поставить себя на место Иорвета, но прекрасно понимал, каково это, когда от тебя отворачиваются, пусть для него причинами такого поведения по отношению к себе были лишь работа матери и отсутствие отца.       — Из всех, кого я встречал за всю свою жизнь, только брат остался со мной. Быть может, он просто не видел разницы между мной молодым и мной настоящим. Быть может в его глазах я все такой же, пусть на самом деле это далеко не так. Поэтому все, что я не могу получить от других — получаю от него. И свой голод могу утолить только с ним.       — Прямо “голод”? — осторожно уточнил темерец.       — Не безумная одержимость, как ты, возможно, понял. Просто это помогает ускользнуть от всего остального. Забыть на миг, кто я и кем стал. Особенно сейчас. Нам тяжело даётся одиночество, знаешь, Вернон?       Роше видел в не реагирующем на свет расширенном зрачке искренность. Будто открытая книга, в нем читалось горькое принятие утерянного. Подобно жуткой раны на выразительном лице, что приносила столько страданий, но все равно криво и мучительно стянулась рваными краями. Вот только шрам все равно остался, несводимый, уязвимый к малейшему неосторожному прикосновению. И против естественного желания избежать боли эльф ворошил их, как внешне, прощупывая бугристую кожу, так и внутренне. Он пожалел, что вообще завел этот разговор, что толкнул Иорвета на переживание всего этого многолетнего ужаса вновь, но одновременно с тем был даже рад услышать, узреть потемки чужой души хоть чуть-чуть. И пусть горькая смола на ее дне окатила его с головы до ног, в нее хотелось нырнуть, прочувствовать, наперекор страху и неизвестности, что наступит после. Его поражала внезапная открытость, и пусть навеяна она была лишь действием наркотиков, хотелось, чтобы эльф делал так почаще. Чтобы позволял разглядеть себя под вынужденной маской замкнутости и агрессии.       — Me nisest shed emerist aecuimhne fao Ciaran, Vernon. Me n'aen cen iarean speath’n a dice te, que aessea aelaedde ver tedd Me vel’s ei. Me wannist shed vemodist, elainest shed drodhist ver noimead, — затараторил вдруг Иорвет, полностью разворачиваясь к нему и присаживаясь на корточки. Радужка в темноте словно стала ярче. Или это играли блики свечей на влажных веках? — Me’eram’velol wett fann ten seo, tamen n’essea b'fheidir. Me hel’esse eaonad mid clamhann foichi. Mid dh’oine shed mo holm. Aessea n’aen cen, Vernon. Aessea n’aen ifit xi'hias fein le te, me tearth…       Роше не понимал его. Одними лишь урывками, которые никак не передавали смысла. Его знание Старшей Речи было слишком скудным, а столь быстрая, она воспринималась бессвязной тарабанщиной. Он разбирал лишь свое имя, произнесенное с такой горечью, что окончательно становилось не по себе. Открыл было рот, чтобы прервать эльфа, но не успел сделать вдоха, как тот продолжил.       — Que creasa Me tuv? M’essea’tuv mbeag anghywir’n, ansiud caomh mbeag ichaer yn mo earm’n. Que iv Me’eram cyfle a yn olaf aechwilio scith, od me’eram ruith al seo?       — Иорвет, — все же вставил он в секундной паузе, — ты говоришь на своем языке, я не понимаю…       Тот глубоко выдохнул, сдуваясь. Плечи опустились, а распалившийся на дне зеленого омута огонь отчаяния и непередаваемой скорби угас.       — Я так устал, Вернон. Я так устал…       Не отдавая себе отчета, человек накрыл его скулы, холодные, дрожащие от стиснутых челюстей, теплыми ладонями. Многолетнее сознание в его руках крошилось и разваливалось на части, по пальцам потекла соль.       — Иорвет, эй, — прошептал он, растирая влагу по коже, — тише, тише… Ты не один.       — Я всегда, — почти беззвучно произнес тот, опустив веки, — почти всегда один.       — Смотри на меня, — чуть строже продолжил темерец, — посмотри сюда.       Эльф повиновался, глаз его был мутным, влажным.       — Ты не один. Сейчас я с тобой.       Недоверие. Надежда. Что только не промелькнуло в этом взгляде.       — Как у вас… — хмурая складка залегла меж острых бровей, — Me anseo, le te.       Иорвет вскинул брови, растерялся.       — У тебя отвратительное произношение. Никогда больше не открывай рот и не говори на моем языке.       — Хорошо, не буду.       Роше улыбнулся, раскаленный воздух перестал так жечь легкие. Иорвет напротив отзеркалил его улыбку, криво изгибая губы. Она скашивалась вбок — должно быть, подводили нервы, натягивая до предела мышцы изувеченной половины лица, — но все равно казалась до безумия искренней.       Роше стер горькие слезы с длинных ресниц, переместил ладони на плечи и загривок, утягивая за собой. Лежать было больно, но сейчас эта боль была приглушенной и лишь маячила на периферии подобно мелкой мошке. Эльф завозился и устроил голову на его плече, избегая давления на раненую грудь. Память всколыхнулась, выплескивая событие, случившееся несколько дней назад.       — Недавно мне снился сон, — вдруг заговорил Вернон, перебирая мягкие волосы. — Ты просил отпустить тебя.       — И ты отпустил? — поинтересовался Иорвет, заглядывая в его лицо.       — Да… Конечно, отпустил, вот только ты просил отпустить тебя не к брату или куда-то еще. Мы… — он чуть замялся, — мы лежали вот так, как сейчас. Ты говорил о важности эльфской тактильности, страхе одиночества. Я будто стал на равных с тобой. А наутро нашел тебя в лесу, утыканного стрелами.       Они притихли. В горле человека загорчило.       — Ты искал смерти, прощался. А я тебя отпустил, позволил этому случиться.       — Я не ищу смерти, Вернон. — прошептал эльф.       — Наутро я сходил в бордель, узнать, не видели ли они белок, — продолжил он. — Вот почему я был там, а не ради того, о чем ты тогда подумал. Скоя’таэлей они не заметили, но потом те выследили нас в лесу.       Высказавшись, стало немного легче. Игры сознания никак не забывались, и раз реальность сложилась именно так, он решил отзеркалить откровенность бывшего врага. Точнее, разум решил сделать это за него, срываясь с языка пугающей тогда неотвратимостью происходящего. И чувствовать прохладное тело в руках сейчас, когда карты были раскрыты и душу ничего не тяготило, было сродни теплу после злого холода.       — Погоди… на равных со мной? — переспросил Иорвет. — Как… эльф?       — Ты говорил, что мы одинаковые. Не знаю, что именно имел ввиду, но я чувствовал себя будто наедине с собственным отражением, а ты, скорее всего, видел во мне себя.       Роше почувствовал осторожное прикосновение к груди. Длинные пальцы скользнули в разрез рубахи, погладили горячую кожу ниже ключиц.       — В чем-то мы действительно похожи. Твой сон не сбудется, Вернон.       — Потому что я не смогу тебя отпустить?       — Потому что я сомневаюсь, что захочу уйти.       

***

             Прикосновения эльфа ощущались так непривычно. Мягкие, нежные, даже слишком. Роше никогда не чувствовал к себе подобной ласки.       Похлопывания по плечу от соратников. Дружеские, радостные объятия Полосок. Не по-женски крепкие руки Бьянки поперек пояса. Наигранные, слащавые ласки немногих проституток. Прикосновения, что дарил эльф сейчас, кардинально отличались. Они были осторожными, изучающими. Узкие длинные ладони скользили по груди поверх грубой, смятой ткани рубашки, цеплялись за шнуровку, охлаждали горячую в сравнении кожу. Они разгоняли мурашки по рукам и загривку.       Роше прикрыл глаза, полностью отдался мягким рукам. Пропускал через решето собственных пальцев темные волосы, массировал кожу головы и чувствительное местечко за искалеченным острым ухом. Уши лизнул глубокий выдох. Он надеялся, что эльфу эти прикосновения приятны, и в прохладном потоке воздуха, скользнувшем по шее, лишь нашел подтверждение своим мыслям. Длинные пальцы подцепили рубашку у пояса, кожу опалило сквозняком. Обдало на контрасте согревающим, впитавшим собственное тепло скольжением по кромке бинта под ребрами. Человек не сдержал рваного вдоха. Заглянул в лицо, лежащее так близко к собственному.       Иорвет сейчас казался наваждением. По-эльфски изящный, аккуратный, даже миниатюрный. При всем своем росте и длине он казался таким хрупким, будто одно неосторожное прикосновение могло сломать его, подобно высушенному цветку в недостаточно бережных руках. Он прислонился к макушке носом, втянул носом аромат чужих волос. Разнотравье, кора, хвоя. Сейчас эти запахи будто стали ярче, гуще. Как и время вокруг, они затягивали в себя, подобно не застывшему янтарю. И Вернон тонул, не желая выныривать на поверхность. Он дышал им и не мог насладиться.       “Он так тоскует по прикосновениям,” — пронеслось в голове словно сквозь густой туман. А ведь сам едва ли успел познать их. На протяжении всей жизни он ни с кем не ощущал того, что бы так согревало изнутри. Не до того совсем было: трудное детство, юношество, последующие за ними войны, на которых ценится только смекалка и умение убивать побольше да побыстрее. Обстоятельства не позволяли дать слабину, которая для солдата была недопустима, и теперь, когда удалось хотя бы частично прочувствовать это непознанное, невозможное даже в мыслях, он вдруг понял, как много потерял. Потерял, не успев даже обрести. Такая доступность Иорвета словно давала второй шанс, предлагая воспользоваться, а человек терялся. Боялся потерять, хотя не было даже перспективы, что эльф мог его оставить.       “Сомневаюсь, что захочу уйти,” — всплыли в памяти недавние слова. А он и не отпустил бы. Ни за что, особенно теперь, когда смог заглянуть в глубины чужой души и увидеть там себя. Как и во сне, они действительно оказались так похожи, будто одно и то же под взглядом с разных углов. Вроде разные, даже слишком, но по сути своей — одинаковые. Как грани одной и той же эльфской сабли, извилистые, изогнутые, но все же принадлежащие одному оружию.       Вернон коснулся впалой щеки, вспоротой шрамом, проследил подушечками пальцев гордый изгиб носа и мягкой, тонкой брови.       “Красивый, — припечатало в сознании. — Такой красивый…”       Иорвет поднял веки, зрачок на миг сузился и в полумраке ту же затопил радужку полностью. Роше сглотнул.       — Думаешь вслух, — растерянно прошептал тот.       — Прости, — вырвалось само.       Ладонь, перебирающая волосы, застыла. Он растерялся, не знал, что теперь делать. Мысли вихрем сменяли друг друга. Что может подумать изуродованный людьми эльф после таких слов? Ранее они ведь говорили о его брате, не свяжутся ли неосторожные слова и незамысловатые ласки с тем, что он мог попробовать занять его место? Роше бы ни за что не стал поступать столь подло, но мало ли, к каким выводам тот мог прийти?       Тот ведь поцеловал его в лазарете. Было ли это чем-то особенным, как и воспринял жест Вернон, или просто принятая среди эльфов поддержка? Но ведь он совсем не эльф и ни за что не может стать даже жалким подобием его собрата.       — Я хочу… — невнятно начал он, — хотел бы уточнить. Тогда в лазарете. То, что ты сделал…       Иорвет побуждающе кивнул, подталкивая к продолжению. Его узкая ладонь скользнула к ключицам, в впадинке между ними, где бешено гналась по венам кровь.       — Я не смогу заменить тебе брата и не хочу им быть. Я не эльф, Иорвет, и я… так боюсь запутаться и запутать тебя…       — Я не вижу в тебе собрата, — тут же отозвался тот. Аккуратно ткнул пальцев в грудь поверх бинтов. — Aessea ifit union qued esseath, Vernon.       — Но ты ведь не думаешь, что я.. пытаюсь стать его заменой?       Тот вдруг улыбнулся, в одно движение стянул шаперон с чепцом, откинул в ноги. Накрутил на палец отросшую прядь подернутых сединой волос.       — Как такой необычный человек может быть таким глупцом?       Из головы выветрилось абсолютно все, в один лишь миг. Стало так легко, что против воли тонкие губы растянулись в улыбке. Роше подтянул Иорвета повыше, уткнулся носом в острую, но до безумия бархатную скулу. Почти невесомо оцарапал сухими губами кожу, накрыл ладонью чувствительный, гладкий кончик острого уха. Нашел уголок чужого рта, в нерешительности приник к губам. Движения плавные, будто размытые, время остановилось совсем.       Роше видел будто сквозь туман, что расступался под слепым взглядом и позволял впитывать нечто необъяснимое, но такое нужное на дне чужого взора. Чувствовал как сквозь вату до остроты нежные прикосновения к собственному телу и с таким же рвением гладил увитую лиственным узором шею и волевые линии челюсти. Вытянул из пояса свободную рубаху, прочувствовал жесткие мышцы торса, каменеющие под пальцами. Тело, нежнее чем у любой девушки, на ощупь похожее на лепестки лилий, подавалось навстречу, прижимаясь крепче. Кожа к коже, прохлада к жару. Эльф разомкнул губы и подался навстречу, позволил прочувствовать, согреть изнутри. На языке осел вкус разнотравья и прохладная мягкость податливого, пробующего его в ответ рта.       Слова были излишни. Роше упивался доверием, что ему позволено, гладил, открывался перед ним сам. Неумело, почти отчаянно отдавался, скользя кончиками пальцев по спине и изгибу талии, путался в волосах. И Иорвет принимал его, вкладывал собственную душу в осторожные человеческие руки, огрубевшие от бесконечных битв и жестокости но проявляющие дикую нежность, под которую не были заточены. Вернон не умел дарить ласку, но старался изо всех сил, и тоскующий по искренности и вниманию эльф был донельзя благодарен, полностью отпуская себя.       То были лишь прикосновения рук под одеждой, тел и губ, но значили для обоих куда большее, чем банальное удовлетворение плотского голода. В голове не было даже зачатков желания удовлетворения кажущихся такими низменными сейчас потребностей.