Cennian aep emer

      Роше никогда не касался кого-то с таким рвением. Кожа эльфа была прохладной и бархатистой, тонкой. Она едва ли проминалась под его пальцами, но позволяла ощутить жесткость сильных мышц, неоднократно сломанные кости и тугие полосы шрамов. Ладонь скользнула по груди, проследила линии тонких ключиц, мягкий рельеф пресса, тонкую, почти девичью талию. Он был так красив, так изящен, что на контрасте человек казался себе грубым и неотёсанным.       Однако Иорвет изучал его тело с тем же рвением. Он впервые касался человека подобным образом, и пока выдалась возможность, утолял непознанное ранее по отношению к ним любопытство. Почти невесомо пересчитывал кончиками пальцев ребра, подмечая неволей, сколько раз те были сломаны. Плечи, грудь, мышцы живота. Все казалось таким знакомым, но в то же время щекочущий собственную кожу волосяной покров доказывал, что перед ним далеко не эльф. Он пропускал сквозь пальцы мягкую растительность на груди, прослеживал уходящую к поясу брюк дорожку и пытался нащупать в себе омерзение.       Не получалось.       Как бы он не старался, какие бы жесткие границы не были выстроены в голове и как бы плотно не въелись с годами в саму суть, все они расступались, открывая возможность утолить вездесущий тактильный голод.       Ладонь подтянули к губам, прижались к подушечкам. Тонкие, обветренные, теплые. Эльф изучал их наощупь, чувствуя следы едва заметных шрамов и колкость отросшей щетины над губами и под ними. Теперь он знал их вкус, помнил, как необычно чувствуется на коже свойственная человеческим мужчинам колючесть. Отняв руку от чужих губ, он опробовал место, которого те касались, самым кончиком языка, пытаясь найти сравнение с чем-то известным, но в голову ничего не приходило. Его затянули в новый поцелуй, и полностью отдаваясь, он позволил себе стать ведомым. Податливо открывал рот, позволял чужому языку изучить собственный. Роше касался ребристого провала выбитых зубов и отвратительно сросшейся пробитой ранее насквозь щеки. То, что он сам считал уродством, ласкали с таким трепетом, что внутри все переворачивалось.       Сердце отбивало в глотке, запиналось об кадык. Он с шелестом провел по щеке и, не отдавая отчета, прижался ближе, закинув колено на чужие бедра. Широкая ладонь человека тут же перехватила под коленом, притягивая еще ближе, и расстояния между ними не осталось вовсе.       — Ты отдаешь отчет своим действиям? — шепнул он в приоткрытые губы, почувствовав бедром напряжение в чужих брюках. – Твоё тело себя не контролирует.       Взгляд у Роше был темный, почти черный, а в уголках губ появилась скованная улыбка.       — Я все осознаю, Иорвет, — ответил он, вторя шепоту. – Но я могу оставить все как есть. Не стану требовать от тебя того, на что ты не согласен.       Иорвет всмотрелся в его глаза, стремясь разглядеть ниточки похоти и желания, но видел лишь тепло. Такое сильное, что в нем хотелось утонуть. В голове было совершенно пусто. Совсем маленькая, коварная особенность фисштеха — не оставлять никаких сомнений. Ты можешь все, ты на все способен. Ты ни о чем не жалеешь в этот самый момент, и сожаление не накатит удушливой волной после того, как его действие сойдет на "нет", как при алкогольном опьянении.       И Роше, судя по всему, поддался этому эффекту полностью. Он сжал ладонь на крепком бедре, подтягивая выше, позволяя вернуться в реальность из размышлений и четко обозначить границы. Вот только у эльфа их смело ко всем чертям. Острые уши прижались к голове, ладонь коснулась пояса брюк, пальцами чуть сжимая ткань чуть ниже. Он изо всех сил пытался прощупать эту грань дозволенного для самого себя, но раз за разом терпел неудачу. Потянул за завязки, проследил направление собственной руки. Она снова дрожала, но на сей раз от легкого волнения и трепета. Оставшиеся пальцы не слушались, пытаясь справиться с немудрёной шнуровкой. Роше помог, положил свою ладонь поверх чужой и подтолкнул ближе к краю. Иорвет сжал его возбуждение сквозь ткань, сорвал с губ сдавленный выдох. Ресницы у человека трепетали, отбрасывая в свете свечей и масляной лампы колючие длинные тени на скулы. Тот поддался бедрами навстречу, хватка на бедре усилилась.       В одно слитное движение Иорвет взобрался сверху, здоровой рукой споро расслабил узлы собственных штанов и накрыл ею сильную грудь.       — Не забывай про рану, — напомнил он, не давая Роше сесть.       — Я ее даже не чувствую, — быстро ответил тот, вновь стараясь преодолеть сопротивление чужой ладони. — Я хочу тебя поцеловать. Пожалуйста.       Иорвет кивнул, призывая взглядом подождать. Сдвинул ткань, опустился пальцами по дорожке волос к паху, прослеживая собственные действия взглядом, от которого человеку стало даже несколько неловко. Никогда ранее он не замечал у других такой искренней заинтересованности к своему телу. Пальцы пропустили через себя жесткий волос и обхватили у основания. Скользнули по чуть выпирающим венкам, и мир вокруг растворился окончательно. Прохладные руки ласкали его так, как не мог и не умел никто другой. Выискивали места, где удовольствие было сильнее, с опытной неторопливостью усиливали его, заставляя прогибаться и льнуть навстречу. Он вслепую нашел хрупкую, но в то же время сильную талию, опустил ладони ниже, пододвигая ближе, чтобы можно было свободно дотянуться до искомого. Развязал нетвердыми руками завязки чужих брюк и белья окончательно, провел пальцами по гладкому лобку и особо бархатной, совсем нежной коже. Даже там эльф был едва ли теплее окружающего воздуха, и этот контраст сносил крышу. Роше гладил как умел, как удовлетворял бы самого себя, и Иорвету это нравилось. Он довольно щурился, прижимал уши, а лежащая на ягодицах ладонь чувствовала, как сокращаются сильные мышцы от покачивающихся навстречу горячей руке поступательных движений.       — Ты красивый, — сорвалось с губ, — словами не описать...       — Вернон, – на выдохе произнес эльф, склоняясь к его губам, — не надо...       Он дернулся в навстречу ладони, и Роше ускорил движения, размазывая по всей длине влагу.       Прохладные пальцы судорожно сжались на головке, тогда как другие, горячие, массировали чувствительно местечко на уздечке.       — Самый красивый, кого я когда либо встречал, — бесконтрольно продолжил он, сцеловывая рваное дыхание, отдающее разнотравьем и лесом.       Нашел кончик покрасневшего уха, зарывшись пятерней в волосы и притянув ближе, приласкал тонкую кожу языком. Слуха коснулся тихий стон, и Вернон повторил жест, лишь бы услышать его вновь. И снова. И снова, ускоряя скольжение ладони, пока бесконтрольные стоны и сорванное дыхание не заполнило безмолвие комнаты. Слишком тихо, чтобы хоть одна душа смогла их услышать, но предостаточно, чтобы гнать всю кровь вниз, усиливая и без того острую чувствительность.       Тяжесть чужой головки легла на собственную, обжигающе холодные пальцы размазали влагу, смешивая. Иорвет сам задал нужный темп, вжимаясь лбом в горячую шею, и человеку осталось лишь накрыть его ладонь своей, усиливая хватку до возможного предела и сжимая крепкие бёдра так, что наверняка останутся следы. Иорвет умел дарить такое наслаждение, о котором и помыслить нельзя. Роше отвечал со всей прытью и искренностью, одаривая чувствительную кожу уха поцелуями и ласками горячего языка, прекрасно зная, как это нравится партнеру.       Не было ничего запретного, не было ничего противоестественного. Все ощущалось таким правильным и умопомрачительным, что хотелось остаться в моменте навсегда. Обнимать это хрупкое с виду тело, согревать его, любить его так, чтобы из ушастой макушке выветрились все мысли и воспоминания. Даже когда их обоих свело судорогой, а на поджавшиеся мышцы пресса выплеснулось тепло и вязко, останавливаться не хотелось. Сверхчувствительное после экстаза изящное тело, одариваемое расслабленными ласками, дергалось в его руках, прогибалось с такой гибкостью, как не смогло бы ни одно живое существо.       Слов не находилось, да и они не были нужны.       Он заключил разморенного лаской Иорвета в кольцо вдруг слабых рук, уложил на грудь, чувствуя срывающиеся удары чужого сердца. Смазанный поцелуй коснулся собственной щеки.