Не пробуждай

Сальери нервно барабанит пальцами по столу, рассматривая стену. Она на взводе. Кажется, поднеси к ней оголенный провод — заискрится. Нервы на пределе. На самом деле в среде своих знакомых она славится своим хладнокровьем, редко какое событие может вывести ее из равновесия. Но дело в том, что перед глазами так и маячит эта взбалмошная особа, вспоминается все: ее яркий кричащий макияж, вульгарная одежда, летящая походка, артистичная мимика, озорной взгляд, проникновенный голос, слегка растрепанная прическа. Без повода Сальери не имеет привычки себя накручивать, но вся беда в том, что чуть поверни голову — и вот она. Единственная проблема Антонии Сальери, с которой она без понятия, что делать. Не пробуждай, не пробуждай моих безумств и исступлений, Она увидела ее впервые в таком же положении, как и сейчас — за роялем. Снова и снова та рвала Сальери душу, причиняя невыносимые страдания. С самого начала, конечно, этого понять было нельзя. Сальери только улыбнулась уголками губ, когда эта вызывающая девчонка уселась за инструмент, предчувствуя, что дальнейшее действо будет незабываемым, ведь, известное дело, в любом обществе встречают по одежке. Колкие замечания коллег тогда ее изрядно повеселили… Ее чуть приоткрытый рот потом был одной из тем пересудов около недели. Это был первый раз, когда на людях Сальери не смогла справиться с собой. Эмоции, одна страшнее другой, разрывали ее грудь. Глубоко вдохнув, она тогда решила во чтобы то ни стало поговорить с ней, чтобы понять, кто это. Человек ли? И мимолетных сновидений не возвращай, не возвращай! Сальери застала Моцарт в компании восхищенных слушателей. Она пожимала руки, кланялась, шутила. Сияла как рождественская гирлянда. Та не сразу обратила внимание на Сальери — единственную натянутую улыбку в толпе, но когда все же заметила, то одарила таким странным взглядом. Казалось, задержала его на какие-то мгновения, словно тоже не понимая, кто перед ней. Сальери тогда вздрогнула и побледнела — взгляд был таким чистым и не утаивал ничего, словно раскрытая книга. Нахмурившись, она тогда развернулась на каблуках, так и не начав разговор… Говорят, женская зависть — одно из сильнейших чувств. Наверное, не ошибаются. Не могли же предки так обмануть своих потомков своими наблюдениями. Сальери было бы намного проще, если бы камнем преткновения был мужчина. Так гораздо проще мстить. Так гораздо проще думать. Так хотя бы получалось думать… Но нет. Всему виной эта божественная музыка, что рождается из-под пальцев Моцарт. Она никак не вяжется с тем, что представляет из себя девушка, диссонанс очевиден — Моцарт вульгарна, взбалмошна, не сдержана, музыка же стройна, чарующа, прекрасна. Ни сотворить подобия, ни выкрасть секрета. Остается только одно — тайно мучиться, продумывая план мести. Что, признаться, с переменным успехом у Сальери получается, но вот только воплотить — никак. Не повторяй мне имя той, которой память — мука жизни, Сальери плохо спит ночами. Она ворочается из стороны в сторону, мечтая о том, чтобы сломать карьеру Моцарт. Вскакивая с постели, Сальери не может отогнать от себя видение, что не просто Моцарт, а сама Эвтерпа виделась ей в ночи. Всегда когда подворачивается случай нанести ей вред — не поворачивает язык. Перед глазами так и встает миг ее триумфа. Всякий раз, когда Сальери начинает нервничать, по какой-то причине видится Моцарт, ее улыбка, ее взгляд, а особенно тот момент, когда среди всех восхищенных лиц она наткнулась на ее, практически мученическое. Сальери гневается, испытывая при таких мыслях какое-то извращенное удовольствие. Моцарт не выходила из головы Сальери долгое время, мучая, меняя что-то в мировоззрении. Она и после сталкивалась с ней, но всегда находила повод, чтобы даже не обмениваться приветствиями. Так не могло продолжаться вечно. Как на чужбине песнь отчизны изгнаннику земли родной. Моцарт сама выхватила ее в толпе. Сальери, почувствовав, что кто-то схватил ее за рукав, была готова взорваться гневной отповедью, но в итоге, развернувшись, комично замерла, хватая ртом воздух. Этот взгляд. Молящий о помощи, в нем было страдание. Сальери, как прикованная, не могла отвести от него свой. Моцарт что-то говорила, но Сальери этого не слушала. Единственное, что она смогла уловить краем уха это: «Скорее всего в моих произведениях есть изъян, раз вы не были в восторге. Вы можете мне помочь?» Какая-то внутренняя дрожь прошла по ее телу, волна протеста, так противоестественно это звучало, но она сдержалась. Не сразу, но ей удалось ответить, правда, когда слова были произнесены, она удивилась себе. Строго, в красках, она говорила о том, ее музыка действительно несовершенна. Каждое слово было словно каленое железо на коже. Сальери и раньше удавалось лгать, но никогда настолько болезненно для самой себя. Уже дома она медленно сползает по стенке и опускает голову, чувствуя подступающие слезы. Она договаривается с Моцарт о следующей встрече, но при этом не сомневается, что ничего не сможет дать ей как учитель. В тоже время Сальери мучат мысли о том, почему Моцарт так важно ее мнение, чего она от нее хочет. Как будто того, что есть, ей мало. Такими темпами обычно наступает безумие. Безумие, о котором нельзя проронить и слова. Не воскрешай, не воскрешай меня забывшие напасти, Моцарт приходит к Сальери, несмотря ни на какие доводы разума. Говорит о своих проблемах, извивается, приукрашивает, самую малость льстит, придумывает любые способы, чтобы задержаться у нее в гостях, привлечь внимание, заставить хоть раз улыбнуться. Трудно сказать верит ли она в те слухи, что распускают вокруг этого общения или нет, но одно остается неизменным. Дай отдохнуть тревогам страсти и ран живых не раздражай. Моцарт знает цену своей музыке, но не знает истинного отношения Сальери к ней. Это единственное, что ее волнует. И играет она сейчас только потому, что не знает, как ей об этом сказать.