Эпоха Чанель: один рассказ семи судеб

***

В привычно шумном помещении было душно. С полностью забитых столиков разносились новейшие сплетни о семьях Пак и Чон. То и дело раздавались всё более невероятные истории и предположения, что да как произошло на праздновании. — …А после… — сплетник, имевший наибольшую группу слушателей драматично замолчал. — Император не потерпел наглости этих двоих! Он приказал скормить их псам! Пьяная публика одобрительно загудела. — Слава императору! — прокричал один из слушателей. — Так им и надо! Никто даже не понимал, о ком идёт речь. Людей привлёк эмоциональный сплетник, который с чувством, с толком, с расстановкой разглагольствовал об императоре и ещё каких-то людях. Все эти россказни долетали до человека, скрытого под плащом. Он понимал, что скоро все забудут о произошедшем на празднике, поэтому чувствовал лишь лёгкое раздражение от этих сплетен. В воздухе висел кисло-горький концентрированный запах специй и дешевого алкоголя. Хосок не обращал бы на это внимания, если бы не его плохое настроение. Голова раскалывалась от появившихся новых проблем и забот. И вот он сидит в этом «прекрасно-шумном» месте и смотрит, как незнакомый парень пробивается к его столику. — Здравствуй, Чонгук, — Хосок смерил парня надменным взглядом, из-за чего по коже младшего пробежали мурашки. Чон не чувствовал явную опасность, но что-то не давало ему покоя. Что-то чёрное осело внизу живота. Страх? — Здравствуйте, господин Чон, — младший поклонился, уважительно сложив руки перед собой и не решаясь взглянуть на собеседника. — Присаживайся, я хотел поговорить о праве наследования титула. — Я ни на что не претендую, — выпалил парень, сглотнув ком в горле. — Я это понимаю, но по крови ты имеешь те же шансы, что и я, — Хосок скрестил пальцы рук. Он волновался, сам того не осознавая. Хотя, может, он просто не хотел себе в этом признаваться. Младший брат, о котором он мечтал ещё до появления Юнги, сидел перед ним и теребил рукава пхо. — Извините, господин, я не понимаю о чём вы. У меня нет отца и никогда не было, — Чонгук поднял глаза. Для него это больная тема, но сейчас нужно сказать всё как есть. — Я был бы очень рад, если бы у меня появился брат, но отца я никогда не признаю. Настоящий отец никогда не оставил бы своего ребёнка. Мне очень жаль, что так всё случилось, но я не желаю ничего такого, — голос слегка подрагивал, но Чонгук пытался не обращать на это внимания. Хосока заинтересовал ответ младшего. С виду неуклюжий, небольшой кролик, но при этом его мнение довольно зрело. Чон явно уловил обиду в словах брата. Обиду маленького ребенка, выросшего без отцовской любви. Хосок налил себе соджу, медленно пригубил и пристально, но без былого высокомерия, посмотрел на парня. — Как ты жил всё это время, Чон Чонгук? — М? — По коже прошли мурашки. «Чон» — фамилия, которой он никогда не обладал. Парень потер глаза — их щипало от накативших слез. — Я хочу узнать о своём брате побольше, — Хосок улыбнулся, подвигая стопочку соджу младшему. — Эм… Хорошо… — Чонгук взял чашу в руки и неуверенно начал рассказ о своей жизни. Пока младший говорил, Хосок всё сильнее убеждался в его невинности и искренности. Мальчишка рос с шести лет без родителей в незнакомом и большом дворце. Его заставляли проходить изнуряющие тренировки, чтобы он мог защитить принца и приносить хоть какой-то доход в дом без мужчины. Чонгук не гнался за высокими званиями и предпочитал оставаться рядом с Джином, ставшим ему старшим братом. Принц самолично останавливал тренировки Чонгука, когда видел, что младший выматывается, приносил ему еду. Вместе они тайком выбирались на рыбалку, несмотря на запреты. Хосок отметил, что о Джине Чонгук говорит особенно охотно. Можно сказать, что воспоминания с принцем у него самые счастливые. Так же Чон был рад узнать о том, что их прошлое чем-то похоже. В своих родных семьях они ощущали себя одинокими, всё время уходило на тренировки и по-настоящему близкими людьми для них стали их господы. У Чонгука — Джин. У Хосока — Юнги. Парень так сильно напомнил Хосоку себя, что на глазах выступили слезы. Воспоминания всё же бороздили давние раны, хотя было уже не так больно. — Хосок-хён, что с вами? — обеспокоенно спросил Чонгук. — Не переживай, Чонгук-щи. Просто вспомнил кое-что, — с улыбкой ответил Хосок, замечая, что младший обратился к нему как к «хёну».

***

Возвращаясь во дворец, Хосок был в приподнятом настроении. Угрозы со стороны Чонгука не было, значит можно не тратить силы на ещё одну из многочисленных проблем. И помимо прочего, Чонгук оказался славным парнем. Хотя они долгое время не знали о существовании друг друга и не могли считать себя братьями, Хосок хотел бы узнать младшего получше и, по крайней мере, быть с ним в приятельских отношениях. Может, со временем Хосок назовёт Чонгука «братом». Генерал проходил мимо сада, когда встретил одного из слуг, который тут же повёл его прямиком на аудиенцию к императору. Перед Хосоком отворились двери, он прошёл в зал и услышал громкий голос, отражающийся эхом от стен: — Ох, Хосок, ты прибыл! Дела генерала тайной стражи не изнуряют тебя? — улыбнулся мужчина. Парень уважительно поклонился, попутно отвечая: — Вовсе нет, император. По какому вопросу Вы меня вызвали? — Хосок не любил обращение «отец», на ком настаивал император. Тем более предыдущие события всё ещё тяжёлым грузом давили на сердце парня. Император захохотал. — Что ты! Мы так давно с тобой не виделись лично. Как поживает твой отец? Почти прожив с Чоном всю войну в одной палате, император слишком привязался к отцу Хосока. А в связи со случаем на празднестве начал беспокоиться о здоровье друга и товарища. Генерал начал чувствовать, как кружится голова. Он побледнел и замер, практически не дыша. Разговоры об отце всё ещё давались с трудом. — Отец… Он… — у Хосока будто ком в горле застрял, слова давались ему с трудом. Император насторожился. — С ним что-то случилось? Ему нужны лекарства или послать к нему ещё лекарей? — Он мёртв, — сухо и громко произнёс парень, зная, что больше этого повторить не сможет. Император долгое время молчал, стараясь не поддаваться эмоциям и размышляя о внезапной смерти друга. Мужчина думал, что был готов к его внезапному уходу из этого мира, но оказалось, что нет. — Когда состоится его процессия успокоения души? — тихо спросил император. — Её уже провели… — в тон ему ответил Хосок, чувствуя подступающую тошноту. Вид императора изменился: глаза налились свинцом, голос стал ниже и грубее — он был в гневе. — Как?! Кто посмел порочить его душу?! Ещё недели не прошло с его смерти! Это был редкий случай, когда император вышел из себя и такой же редкий случай, когда Хосок боялся и не знал что делать.

***

Хосок мчался по коридорам дворца, прикрывая лицо рукавом. В глазах, как и в голове, густой туман. Он не знает что делать, но продолжает бежать. Чон не заметил, как распахнул дверь комнаты Юнги. По щекам стекали горячие, крупные слезы. — Х-хо? — Юнги вздрогнул и, за секунду оказавшись около брата, сжал его в объятиях. — Хосок, что произошло? — И-император… он п-приказал казнить Госпожу Чон, — голос дрожал, хотя парень и пытался успокоиться. — Что? — Юнги отстранил от себя брата, всматриваясь в мокрое от слёз лицо. — Он всё-таки узнал о церемонии души? Хосок затряс головой. В голове крутились тяжёлые мысли, которые давили на Чона. — Эй, принеси чая и чего-то сладкого, — принц махнул рукой куннё, и та скрылась из виду. — Хо, давай присядем и поговорим, м? Ответом ему стало положительное мычание. Юнги выдохнул, взял брата под руку и провёл к месту у стола.

***

Две чашки дымились на столе. Из одной успели отпить, а вторая оставалась совершенно нетронутой. Юнги внимательно слушал Хосока, который немного расслабился и начал говорить более складно. — Ты боишься той ответственности, которая перейдет к тебе после казни Чон? — Может быть. Я просто не понимаю, что делать в такой ситуации. Она, по сути, мне никто и сама виновата в том, что происходит, но на сердце как-то тяжело, — Хосок отпил горячий чай. — Она всё же жила с тобой под одной крышей больше десяти лет, ты мог привязаться. Что делать Юнги не имел понятия. Просто говорил то, что приходило в голову. Ему не приходилось бывать в подобной ситуации. К тому же вместо красноречивых слов он привык кидать не прикрытую ничем правду. Тем не менее Юнги искренне хотел помочь Хосоку. — Я быстро заметил её лицемерное отношение к людям. Да и острый язык не прибавлял ей очарования. Пальцы принца стучали по столешнице. Он явно не привык к таким разговорам. — Ты не мог перепутать боль от потери отца с болью от новости про мачеху? Хосок хмыкнул, запивая печенье. Глаза всё ещё щипало, но на душе уже стало тепло и спокойно. Юнги, хоть и неловко, и неумело поддерживает, однако слушать умеет. — Скорее всего так и есть. Прости, что напугал своим резким приходом. — Ты не должен просить прощение за такую мелочь.

***

Юнги стоял на террасе, разглядывая темное небо. Хосок уже давно покинул его покои. В голове принца крутились мысли о Тэхёне и его семье. Все приготовления доказательств преступлений семьи Ким почти готовы, а парень так и не рассказал возлюбленному об этой ситуации. Казнь Намджуна и Тэхёна Мин уже успел предотвратить, обозначив в документах значимость знаний братьев и их пользу в качестве слуг императора… Но Юнги не мог перестать переживать. Держать в неведении возлюбленного не было особенной надобности, но Мин боялся тех чувств Тэхёна, которые он не сможет контролировать. Юнги не любил оказываться в ситуациях, которые он не мог контролировать. Страшно видеть боль любимого и не знать чем помочь. Парень вообще боялся людей, которые могли открыто говорить о своих чувствах, почти так же, как боялся тех, которые не позволяли себе их выражать. Получается, он держал в страхе не только подчиненных, но и себя самого. Юнги усмехнулся и тихо побрел в сторону библиотеки.

***

В комнате царили тепло и уют. Солнце уже встало и теперь заглядывало в окна, оставляя мягкое свечение. Где-то далеко, за пределами этого небольшого мирка, слышалось светлое пение птиц, переливающееся чистыми нотами. Джин совсем недавно проснулся и сейчас завязывал пхо, пока Намджун тихо посапывал в постеле. Затянув последний узел, старший обернулся, чтобы посмотреть на безмятежного возлюбленного. Джин ласково провёл по смуглой щеке и подумал, что наконец он может с полной уверенностью сказать: «Я счастлив»! Заварив чай, он направился на верандочку, думая о том, как будет будить Намджуна. — Кто ты?! — грубый голос с легкой хрипотцой заставил парня вздрогнуть и оторвать глаза от пола. Перед Джином вырос невысокий мужчина, полностью седой и с тростью в руках. Грудь гордо была выставлена вперёд, а в глазах читалась сдержанность. Рядом с ним находилось около трёх служанок и пяти охранников. Джин вздрогнул и попятился назад, врезавшись спиной во что-то тёплое и большое. — Здравствуй, отец, — руки Намджуна легли на плечи старшего, слегка сжимая их. — Давно не виделись, — его голос был тихий и монотонный. В то же время Джин ощущал, как часто и громко билось то ли его сердце, то ли сердце возлюбленного. Намджун слегка толкнул Джина от себя в бок, выйдя вперед. Его спина слегка закрывала старшего от «угрозы». — Что это за парень? — холодно произнёс господин Ким. Намджун сжал пальцы, из-за чего Джин поежился. — Неужели ты настолько неуклюж, что позволил себе приобрести раба для выполнения твоей работы? Хотя, думаю, даже раб выполнит работу лучше, чем ты. — Слова врезались в деревянные стены, от чего, как казалось Джину, они сужались. Да и он, не заметив, вцепился в пхо младшего. — Нет… — Я не позволял тебе говорить! — повысил голос господин Ким. Джин ощутил, как вздрагивает Намджун — сжал его пхо до побеления костяшек, сверля пол взглядом. — Приобрести раба без моего ведома, почувствовал в себе силу, трусливый щенок? Чтоб через полчаса я не видел его в нашем имении! — Нет, — слегка слабый, но уверенный голос рассёк гул, стоящий после крика. Господин Ким опешил. Впервые он видел, как сын пытается ему противостоять. Глаза Намджуна были опущены, тем не менее вся его сила передавалась интонациями в глубоком голосе, не терпящим возражений, в прямой спине, которая сможет вынести груз слов отца. — Джин-хён не раб, а мой возлюбленный, — твёрдо сказал Намджун. Выражение лица господина Кима резко изменилось: он сощурил глаза, задрал голову и смерил сына взглядом надвигающейся бури. — Что ты сказал?.. — почти шёпотом отчеканил господин Ким. В голосе сквозила сталь. — Джин-хён не раб, а мой возлюбленный, — повторил Намджун, осмеливаясь поднять глаза на отца. Никто не решался что-то произнести. Господин Ким будто сдерживал себя от чего-то, его рука была сжата в кулак и слегка подрагивала от напряжения. — Не попадайтесь мне на глаза, — шикнул отец, уходя в противоположную сторону. Намджун тяжело вздохнул и, обернувшись, взглянул на Джина с мягкой улыбкой на губах. Однако она померкла почти сразу: по щеке старшего скатилась слеза. Джин воочию увидел отношение господина Ким к своему сыну. В голове старшего тут же начали всплывать сцены с маленьким Намджуном. Как этот светлый ребёнок слушает холодные речи отца, как он расстраивается, не понимая, почему ему не достаётся хотя бы капля тепла от родного человека?.. — Намджун… — совсем тихо сказал Джин. — Это обычный разговор с отцом. Я к этому привык, но не позволю, чтобы он так обращался с тобой, — решительно произнес Намджун, вглядываясь в глаза, полные печали. Чувствуя смущение, Намджун неловко обнял Джина, пытаясь таким образом поддержать его. Тот крепко обхватил возлюбленного, не зная чем еще может поддержать Намджуна.