За Лотеринг

- Ты так не сказала ему, - Бетани трогает Леандру за плечо. – Дайлен Амелл, – шепчет та. – Он и правда похож на Ревку. Он похож на Бетани, думает Карвер. Он похож на неё даже больше, чем её собственный брат-близнец. Тот же цвет глаз – «жёлтые, как у козы», дразнил сестру Карвер в детстве, на самом деле – тёплого чайного цвета. Те же мягкие чёрные локоны. Бетани весь вечер радуется, донимает мать расспросами об Амеллах, говорит только о приобретённом кузене. Хотя увидела его в первый и, возможно, последний раз. Карвер думает об этом перед сном и злится, будто это Дайлен оспаривает его право быть близнецом. * * * Смерть приходит в Лотеринг внезапно – врываясь в дома криками, металлическим лязгом и запахом дыма. Многие жители уже мертвы, когда мобилизуются храмовники и стража: никто не ожидал этого, никто не видел тревожных сигналов. Одни хватают пожитки и пытаются бежать, но большинство из них настигают стрелы, другие остаются сражаться и тоже погибают. По единственному пути из города, выглядящему пока довольно безопасным, уходят немногие. Стража просит: кто ещё может держать оружие – сражайтесь! Прикрывайте отход женщин и детей! Они не вправе требовать, только просить, но остаются почти все. И всё равно их слишком мало. – Я тоже остаюсь. – Не будь идиотом! – Гаррет хватает Карвера за плечи, но Карвер отталкивает его. – Это ты не будь идиотом! Уводи Бет и маму, пока есть возможность! – Он впервые в жизни приказывает брату – и знает, что имеет право на приказы. Сейчас он взрослее всех их, потому что он знает, что делать, и готов умереть ради них, не дрогнув. – Слышишь? Ты не имеешь права рисковать ими – уходите! Ряды защитников тают, времени на незаметный отход остаётся всё меньше, и Гаррет, отступив, подчиняется. Взяв мать и сестру за плечи, он уводит их в одну сторону, – Карвер, отступив, разворачивается и идёт в другую, в самую гущу боя. – Карвер! – отчаянно кричит мама. Бетани, кажется, тоже кричит. За оглушительным треском сложно различить, весь Лотеринг объят огнём; поднимая снопы искр, с грохотом рушатся прогоревшие до остовов дома. Густой сизый дым разъедает глаза. Хочется сделать глубокий вдох, глотая подступающий к горлу всхлип, расправить лёгкие, но здесь даже дышать страшно – в раскалённом воздухе носятся искры догорающих кострищ (не уцелело ни одного дома), пахнет кровью, горелым мясом и палёной шерстью, горячим металлом, вдохнёшь – впустишь в себя это всё: чужую кровь, чужую смерть. Чужое отчаяние. Мальчишки, у которых ещё даже не начала расти борода, вооружившись вилами и топорами для рубки дров, встают в один ряд со своими отцами и немногочисленными оставшимися храмовниками. Лица у них строгие и торжественные – они знают, что идут на смерть, спасая маленьких сестрёнок и матерей, и гордятся такой смертью. Карвер кладёт руку на плечо стоящего рядом кузнецкого подмастерья (тому нет и пятнадцати) и сжимает пальцы. Рядом тихо плачет старик, которому не хватает сил поднять меч погибшего сына. Первая и последняя линия обороны Лотеринга, сорок шесть человек, встречает вторую волну – бесконечную серую массу порождений тьмы, прикрывая отход ещё оставшихся в живых женщин и детей. Те из них, кто может уйти, уходят. Их мало – гораздо меньше, чем тех, кто уже никуда не уйдёт. Хрипы разрубленных мечами порождений тьмы беженцев и истошные вопли сжигаемых заживо в собственных домах бьют Карвера в спину, заставляя сводить лопатки, звенят в ушах. Потом и они стихают. Карвер свирепо рубит, кромсает направо и налево, плещет из убитых тварей пузырящаяся скверная гарлочья кровь, он отскакивает – и снова рубит так, что ноют мышцы. За маму. За Бетани. За Лотеринг. А потом Карвер чувствует, как его тело вспыхивает резкой болью, и наступает темнота. * * * – Если бы только Малькольм был жив, – беспрестанно бормочет Леандра, и Гаррет с трудом сдерживается, чтобы не рявкнуть на неё: отец ничем не помог бы нам! Думаешь, ему хотелось бы смотреть на то, что стало с Лотерингом? Думаешь, ему хотелось бы убегать, оставив Карвера порождениям тьмы? Он молчит, понимая: если вызверится, ни ему, ни матери не станет легче. Леандра погибает первой. Без перехода, только секунду назад говорила что-то, – Гаррет не успевает подхватить её под локоть, когда она, оступившись, летит на землю – и не принимает поданную руку, и не шевелится, и уже никогда, никогда не встаёт. В её шее, между позвонков, торчит покрытая грязью и ржавчиной генлочья стрела. Сначала Гаррет несёт её тело на руках, но они двигаются слишком медленно – и мама остаётся лежать между камней, а Гаррет за руку тащит бьющуюся в рыданиях Бетани дальше, дальше по каменистой тропе. Единственная почесть, которую он может воздать матери, – поцеловать ещё чуть тёплые пальцы. Холёные пальцы аристократки – отец, пока был жив, всегда ограждал её от тяжёлого труда. Бетани недолго плачет о маме. Они не успевают отойти и километра от Лотеринга, ветер ещё доносит до них дым и запах гари, когда им навстречу выскакивает несколько гарлоков – и Бетани уже ни о ком не плачет, почти разрубленная наискось от плеча. Потом её, лежащую среди трупов порождений тьмы, Гаррет целует в лоб, большим пальцем стирает со щеки высыхающую дорожку слёз – и долго гладит слипшиеся от крови вьющиеся пряди, как всегда гладила её мама. Оглушённый горем, он пропускает момент, когда недобитый гарлок за его спиной приподнимается и вонзает ему в спину зазубренный меч. Гаррет остаётся лежать рядом с сестрой, уронив голову ей на грудь, и кровь Бетани всё ещё толчками выплёскивается между звеньями искорёженной кольчуги, густо марая волосы брата. * * * Карвер приходит в себя от кошмара: ему чудится, что у него нет сестры. Сестра не пропала, не умерла: её просто никогда не было. Потом он вспоминает: как отправил Гаррета спасать маму и Бетани, как остатки солдат и храмовников Лотеринга безнадёжно сражались с наступающими порождениями тьмы, прикрывая отход тех немногих, кто ещё мог спастись. А сейчас он лежит у костра, и правый бок ощутимо припекает, но это даже хорошо. Значит, жив. Карвер поднимает руку – и рука дрожит так, что не ухватить не то что меч, а даже ложку. Он всё-таки приподнимается на локте. – Лежи-ка ты спокойно, – говорят слева, Карвер скашивает глаза и сразу узнаёт вчерашнего Дайлена Амелла. Амелл сидит прямо на земле и прилаживает что-то к посоху, кажется, обматывает рукоять тряпицей под ладонь. – Хотя мы с Морриган, конечно, подлатали тебя, так что жить будешь. Это всё твой мабари, – объясняет он раньше, чем Карвер успевает задать вопрос. – Он, похоже, выволок тебя из Лотеринга и тащил всё время, пока не встретил нас. Хороший пёс. Это пёс Гаррета, а не мой, с привычной обидой думает Карвер, и в следующую секунду в плечо ему тычется влажный нос, а потом лицо щедро облизывают, оставляя на щеках густую пахучую слюну. Карвер обнимает мабари за шею и плачет. Ему стыдно, но он ничего не может с собой поделать. Дайлен смотрит на него, щурится, и Карвер не понимает выражение его лица. На следующий день он уже почти в норме и занимается мелкими повседневными делами в лагере, он согласен даже быть на побегушках у остальных, чтобы только не думать о горящем Лотеринге и не слышать в своей голове воплей умирающих – снова и снова. Потом он берёт меч и старательно счищает с него чёрную вонючую кровь. – Твои родные остались там? – спрашивает Дайлен, садясь рядом. – Мне жаль, правда. – Нет, они... Брат увёл их, когда начался бой. – Тогда радуйся, что они успели убежать. От Лотеринга осталось одно пепелище. Карвер чистит меч и молча радуется. Пусть их дом и разрушен, это неважно, его дом – там, где Бетани, и мама, и Гаррет. А он будет защищать этот дом, даже находясь далеко от них. * * * – Где остальные Серые Стражи? – мрачно спрашивает Карвер, когда Алистер со скандалом уходит от них после Совета Земель. – Кто ещё может убить эту тварь? Где они все? – А кого ты хочешь увидеть? Никого больше не осталось. Все погибли при Остагаре. Алистер... ну, ты и сам слышал. Я даже хотел в сердцах объявить право призыва Логейну, но кроме Архидемона есть и порождения тьмы, поэтому армии всё-таки нужен командующий, вот им он и остался. Тут даже есть какая-то ирония, правда? – хмыкает Дайлен, но в этом смешке не слышно веселья. – Вчера рекрут, а сегодня высший чин среди Стражей Ферелдена – потому что выше не осталось никого. Прими меня в Стражи, и их станет в два раза больше, предлагает Карвер, и Амелл качает головой. Ритуал почти не сохранился в его памяти: только ли кровь нужна, а если да, то сколько, и какое значение имеют слова Посвящения – уж их он точно не помнит. Да если бы и помнил, остаётся ещё вероятность погибнуть. Карвер думал об этом много дней, он готов к смерти при посвящении – но Дайлен отказывается рисковать. Карвер шляется вокруг и чувствует себя бесполезным. Стэн (тот, что сидел в клетке в Лотеринге, и вот теперь он здесь) натирает остро пахнущей крупитчатой краской свой доспех, размазывая её прямо ладонью, и ладонь вся в красном, будто он вырвал кому-то сердце голыми руками. – Зачем ты это делаешь? – вяло спрашивает Карвер. – Так нужно. – Карверу, в общем-то, всё равно, он молчит. Кунари принимает молчание за выжидание и поясняет: – Если враг не видит твою кровь, он не знает, что его удар достиг цели. Вообще-то, обычно краска наносится на голое тело. Но сейчас не тот случай. – Да кто же будет сражаться без доспехов? – Кунари. Много кунари. * * * В какой-то момент Карверу кажется, что струя огня из пасти твари попала прямо в Дайлена, но его тут же отвлекает здоровенный гарлок, а когда кончаются гарлоки, Архидемон тяжело снимается с крыши форта Драккон и летит над пылающим городом. Карвер оглядывается. Амелл лежит на спине с почти безмятежным выражением лица, устремив взгляд в рыжее от огненных сполохов небо. Карвер бросается к нему. Каждый Страж в бою стоит десятерых, знает Карвер, не раз слышал это, но никакому Стражу не выстоять в одиночку против древнего дракона. – А, кузен, – Дайлен закашливается, в его горле что-то булькает и клокочет. – Скверно всё закончилось. Карвер только сейчас замечает расползающееся по красной мантии красное пятно. Не сразу увидишь – тот кунари, Стэн, говорил что-то такое. Правда, на порождений тьмы не действуют эти трюки. Но можно ненадолго почувствовать себя неуязвимым. Поверить в победу. А её ещё надо одержать. И для этого Дайлен должен выжить. – Эй! – Карвер напуган и оттого очень зол. – Ты же не можешь взять и сдохнуть, как солдатня! – А я тебе не герой, чтобы умирать с пафосной речью, – хрипло смеётся Амелл и на последнем в своей жизни смешке захлёбывается собственной кровью. Карвер приподнимает его с земли, чтобы оттащить в сторону, подхватывает под спину, – пальцы погружаются во влажное, липкое, гадкое. Вместо спины у Дайлена – кровавое месиво из обугленного мяса с прилипшей к нему сгоревшей тканью и осколков позвоночника. Карвер сдерживает подступающую тошноту. На секунду кажется – это его Бетани лежит перед ним, мёртвая, искалеченная, вся в крови. Ему хочется взвыть. Хорошо, что Бетани удалось убежать. И маме, и Гаррету тоже, но главное – Бетани. У Карвера нет иллюзий касательно собственной судьбы. Может, когда Логейн Мак-Тир обнаружит, что Ферелден потерял большинство городов и почти всю армию, он очнётся от паранойи и всё-таки согласится на помощь Стражей из Орлея. Но он, Карвер, этого уже не узнает. Площадка на крыше быстро наполняется новыми порождениями тьмы, а вдали делает витки над городскими кварталами огромный дракон. Карвер отхаркивает кровь – зуб он, кажется, всё-таки сломал, – и перехватывает поудобнее рукоять меча. Он так и не стал Серым Стражем, но это не значит, что он не заберёт с собой столько мерзких тварей, сколько сможет. За погибшего Дайлена. За маму. За Бетани. За Лотеринг.