Последствия

Мастер Винду лично сопроводил (конвоировал) мастера Наасаде и падавана Кеноби в Залы Исцеления сразу же, как они вернулись в Храм, поместив их под нежную (яростную) заботу целителей. Оби-Ван, проспавший весь путь домой, получил свою долю сочувствия от целителей, а его учитель — обвинительных лекций. Оби-Вану запретили заниматься любой ментальной деятельностью, включая глубокие медитации и Силовые техники, помимо обычного умственного труда. Этот запрет был повторён ему и его учителю несколько раз в разных выражениях и сопровождался обещаниями жестокой кары в случае даже мыслей о неповиновении. — Я вообще-то не пытаюсь убить своего падавана! — настаивал Бен. До конца ему так никто и не поверил, кроме Оби-Вана, но Оби-Ван в тот момент дремал и не мог защитить честь своего учителя. На Бена, с другой стороны, наложили только лёгкие ограничения и запретили все занятия напряжённее простой прогулки. Кроме того он получил целый список с инструкциями, чего он должен избегать, чтобы сохранить в целости хрупкие швы на его коже и мышцах. Так что ни один из них не выглядел хорошо, когда они шли обратно в свою квартиру, и ни один из них не радовался движениям. Одному из рыцарей не повезло попасть под их до жути похожие измученные и нетерпеливые взгляды и такие же раздражённые ответы, когда он спросил их о миссии. Ошибкой другого стало посочувствовать им из-за их явно нелёгкого задания. В ответ он получил только холодное отрицание двух людей, неспособных признаться, что нуждаются в помощи. — Чур, я забираю одеяло, — бормочет Оби-Ван, когда они приближаются к своей квартире. — Прошу прощения? — Бен бросает на него более суровый взгляд, чем понимает. Оби-Ван молчит в ответ на это. — Чур, я забираю одеяло, — повторяет Оби-Ван громче и яснее. — Да неужели? — тянет Бен. — Это ещё почему? — Потому что я это заслужил, — фыркает Оби-Ван. — Меня бросили в тюрьму, — замечает Бен. — Мне пришлось бегать по джунглям всю ночь, пока вы спали, — отвечает ему Оби-Ван. — Я потерял сознание в результате идиотской травмы, — парирует Бен. — Вы разрушили мои щиты, — Оби-Ван начинает бить ниже пояса. — Я предупредил джедаев не нападать на калишей, — не соглашается Бен. — Я бросил вызов кагану Кали. — Вы что? — восклицает Бен, сразу же нахмуриваясь на слова падавана. У того расширяются глаза, когда он осознаёт, что только что сболтнул. — Чтобы они не нападали на Кирск и не сражались с джедаями, — торопливо объясняет Оби-Ван, нервно теребя подол рубашки. — Вы сражались с Кимаеном Джай Шилалом? — уточняет Бен с недоверием. — Ну… нет, — признаётся Оби-Ван. — Он не стал драться со мной. Его учитель облегчённо вздыхает и устало кладёт руку на плечо падавана. Краем глаза он посматривает на него. — Тогда это не считается, — бормочет он. — Меня почти разрубили надвое. — Да, — соглашается Оби-Ван, бросая холодный взгляд сине-зелёных глаз, — А я почти лишился учителя. Бен вздрагивает, прокручивая уже свои аргументы. — Да… окей, я полагаю, что мастер-джедай должен проявлять благородство и позволить своему падавану получить немного уюта во время… стресса. — У меня нет стресса! — протестует Оби-Ван, вспыхивая. Бен поднимает брови, и его падаван хмурится, краснея ещё больше. — Спасибо, кстати, что вы так добры и понимающи. Удивительно, как это весь Храм ещё не в восторге от вашего примера. Губы Бена раскрываются от этого крайне сухого замечания, и он начинает смеяться, а потом смех превращается в удушье и причитания от появившейся боли. От его падавана в Силе доносится короткая вспышка беспокойства, и он помогает ему пройти оставшийся путь до их квартиры. *** Поскольку Оби-Вану запретили погружаться в Силу ради сохранения его собственной незащищённой психики, его тренировки становятся исключительно физическими. И на самом деле он благодарен падать каждую ночь без сил, даже если просыпается с задеревеневшими ноющими мышцами. Если он достаточно измучен, он не видит снов. Оби-Ван не хочет видеть сны. Но Вселенная редко даёт ему то, что он хочет. Клик-клик-клик-клак. Клик-клик-клик-клак. Их руки с лезвиями скрежещут, когда они двигаются, и дюжина пар фасеточных глаз смотрят на него, когда они возвышается над ним на другой стороне стола. Их глаза полностью красные, а тела чёрные. Клик-клик-клик-клак. Руки Оби-Вана скользкие и покрыты кровью, особенно там, где он держит чашу. Чаша пуста. Клик-клик-клик-клак. Пол усеян телами. У некоторых длинные сломанные конечности, у других красно-бурая содранная кожа открывает вывалившиеся разрубленные на неровные части органы. Клик-клик-клик-клак. Высокие сверкающие залы, стол тоже, и он узнаёт это место. Этот стол из Яслей. Оби-Ван паникует, но не может отпустить чашу. Что-то лежит на столе, он видит движения маленьких ручек в этом пустом... Тела на полу одеты в мантии, и они маленькие, такие маленькие… Клик-клик-клик-клак. Оби-Ван бежит. Чаша исчезает. Крови на руках больше нет. Тела лежат везде. Они в залах и в садах, и они такие маленькие, и все они повержены. В залах пахнет плазмой и выжженной плотью, и Оби-Ван бежит и бежит, пока не оказывается в зале Совета, в круге стульев, который он видел только один раз. На плитах растянулся молодой падаван, в его руке зажата рукоять сабли, в спине виднеется прожжённое чёрное пятно, а за стульями — тени тех, кого он защищал, такие же неподвижные и холодные, как и он. В центре комнаты… — Учитель! — кричит Оби-Ван. Крик должен отозваться эхом. Его нет. Мужчина оборачивается, его глаза красные от слёз, и что-то мягкое появляется в них при виде Оби-Вана. — О, падаван, — вздыхает он. — Вы не должны быть здесь. Они просыпаются. Оби-Вана трясёт. Он запутывается в чёрно-серо-белом одеяле, разворачиваясь, чтобы посмотреть на кровать учителя. У него распахнуты глаза, но он смотрит в потолок, делая медленные ровные вдохи. Его пальцы сжимают простынь. Тишина полна ожиданий. Тысячи вопросов вертятся на языке у Оби-Вана. Он их не задаёт. Он изучает смутные в полутьме черты своего учителя. Его коричные волосы, более светлые и золотистые, чем у Оби-Вана. В темноте они кажутся синими, а подстриженная борода составляет почти прямую линию с явно неоднократно сломанным носом. Так много загадочного было в учителе Оби-Вана, но и так много знакомого. Напряжение гудит в Силе, хрупкое ожидание, и мастер продолжает смотреть в потолок. Оби-Ван прикусывает губу, сползает с кровати, делая два шага в сторону мужчины, и бросает в него одеяло. Бен вздрагивает, по большей части из-за того, что оно падает ему на лицо и инстинктивно взмахивает рукой, чтобы освободиться. Оби-Ван плюхается на матрац и заползает обратно под одеяло, прислоняясь спиной к боку учителя и отодвигая его руку с дороги. Оби-Ван слышит тихий вздох учителя, а потом на его волосы ложится рука. Никто из них не может снова уснуть в эту ночь, но вместе им немного спокойнее. *** Оби-Ван чувствует предупреждающее покалывание в мышцах. Его кости и мышцы болят от десятидневных напряжённых и неумолимых тренировок и недостатка сна. Жжение в мышцах почти приятно, и всё, чего хочет Оби-Ван — это погрузиться в небытие. В глубокую темноту, где нет ночных кошмаров, и, если честно, он с нетерпением ждёт ещё одной изнурительной тренировки. — Оби-Ван, — мягко зовёт его учитель, — сегодня твой выходной. Оби-Ван удивлённо моргает, пока его ноги продолжают идти по знакомой дороге сами собой, и неожиданно начинает рыдать. Резкий звук, который он издаёт, отражается от стен, и он пытается подавить его. Он поднимает руки и закрывает лицо, а слёзы текут у него по щекам. Мастер опускает руку ему на плечо в осторожном утешительном жесте, а два ужаснувшихся падавана разворачиваются и уходят прочь. — О, падаван, — вздыхает Бен, и это так похоже на их кошмар, что Оби-Ван вздрагивает от нового приступа слёз. Без особых угрызений совести, — если у него таковые вообще бывают, — Бен поднимает его и несёт, как юнлинга, обратно в их квартиру. Оби-Вану хочется протестовать, но он слишком смущён, чтобы убрать руки от лица, и слишком нестабилен, чтобы сделать что-то ещё, кроме попыток подавить более громкие рыдания. — Э… э-т-то с-считается напряжён-н-ной д-деят… деятельнос-стью, — всхлипывает Оби-Ван, когда ему удаётся связать два слова, и прячет лицо на плечо своего учителя. — Я не скажу, если не скажешь ты, Оби-Ван, — бормочет Бен, практически вдыхая слова в волосы юноши. Шми больше не вздрагивает, когда они заходят, даже тогда, когда должны быть в другом месте, но она останавливается, видя, как Бен заносит Оби-Вана в гостиную и опускает на низкую мягкую серую кушетку, которая в конце концов поселилась под их захваченным растениями окном. Бен приносит из спальни чёрно-белое одеяло и укрывает им своего ученика. К этому моменту Шми, знакомая с тихими утешительными ритуалами, уже успевает поставить греться воду на чай. Чувствуя себя в безопасности за дверьми их квартиры, Оби-Ван наконец-то перестаёт пытаться сдержать рыдания. Он сворачивается в клубок и поддаётся дрожи, потрясающей его тело, позволяя слезам впитываться в колени. К тому времени, как он выпрямляется, чай готов. Бен и Шми, сидят по обе стороны от Оби-Вана, и держат в руках свои чашки, излучая тихую уверенность. Бен на мгновение жалеет, что Шми достаточно освоилась в Храме, чтобы время от времени оставлять Энакина в яслях. Бен знает, что быть в центре внимания трёхлетнего ребенка может быть удивительно успокаивающим. Он ещё помнит, как сам держал Люка на коленях, позволяя себе избавиться от тяжести всех своих проблем, и сосредоточиться на этих пустынно-небесных глазах, заглядывающих в его собственные. К тому же юнлинги гораздо легче обнимались. Оби-Ван потягивает чай и тупо смотрит на противоположную стену, рассматривая игру света на кухонной плитке неопределённого светлого оттенка. Он не может заставить себя говорить, и они не давят. Когда он наконец-то, кажется, приходит в себя, уже поздно. Бен оставляет Оби-Вана на попечении Шми, пока она успокаивает его израненную душу историями, проникающими в сердце и создающих там себе дом, вне зависимости от того, насколько чуждыми они были изначально. Он направляется в ближайший обеденный зал, надеясь найти что-то на ужин Оби-Вану сегодня вечером. Он едва успевает добраться до линии обслуживания, чтобы попросить дроида приготовить три закрытых контейнера, как его с двух сторон окружают рыцарь Галлия и мастер Тала. — Дамы, — ворчит Бен, гораздо больше обеспокоенный своим падаваном в данный момент, чем их враждебностью, но он всё ещё в ловушке между одинаково неподвижными джедаями. — В свете ваших травм и облегчения от осознания того, что ваша смерть была ложью, возможно, я сделала вам слишком большую скидку, Мастер Наасаде, — мрачно говорит Ади Галлия. — Очевидно, это было незаслуженно. — О? — ледяным голосом спрашивает Бен. Его собственное разочарование накапливается из-за более чем необоснованных обвинений, пока его падаван нуждается в нём. Он никогда по-настоящему не забывал, что такое быть молодым и чувствовать себя таким неправильным и неуместным, постоянно повторяя себе, что эмоции — это никому ненужное бремя, постоянно боясь, что его оставят позади из–за малейшего проблеска чувств. Этот страх преследовал его от самых яслей и до Зала Совета и разрушил так много в его жизни и так много в жизни Энакина. Что, если бы он не колебался всегда говорить, протягивать руку, пришел бы к нему тогда Энакин? — Для того, кто заявляет, что заботится о своем падаване, вы жестоко обращаетесь с этим ребенком, — присоединяется Тала, упирая руку в бедро. — Жестоко обращаюсь? — огрызается Бен. — Ты довёл его до слёз сегодня! — добавляет Тала гневным голосом. — Моему падавану сказали, что у него был почти что эмоциональный коллапс в коридоре, и это после того, как целитель дал вам чёткие инструкции, не вызывать у него чрезмерного стресса! Ради Силы, тебе недостаточно было разрушить его щиты? Бен в буквальном смысле пялится на двух женщин, которые недвусмысленно намекают, что он — что он — подтолкнул Оби-Вана к его точке невозврата; что его падаван, в конце концов, не выдержал напора его, как все считают, жестокого учителя. Намекают на то, что он, по крайней мере, эмоционально злоупотребил своим падаваном до такой степени, что причинил ему реальный вред. — Ты не заслуживаешь этого мальчика, — с отвращением добавляет Галлия, и Бен… Всегда есть момент, когда гнев обретает ясность. Это не менее опасно, чем слепая ярость, и зачастую не более логично, но это, возможно, позволяет действовать гораздо более осознанно. — Если вы хотите бросить мне вызов, сделайте это, — произносит Бен чётко, и несколько неумело подслушивающих рыцарей и мастеров поднимают взгляды. — На самом деле, — он повышает голос достаточно, чтобы донести, чтобы его услышали, — Любой, кто считает, что сможет справиться с тренировками Оби-Вана лучше меня, может взять на себя эту ответственность на месяц за каждую победу надо мной. Тала и Галлия даже не стесняются выдохнуть с облегчением. — Я согласна, — отвечают они хором. *** Нахмурившись, Шми смотрит на двух подростков, которые беззастенчиво срывали дверной звонок в резиденции Наасаде-Кеноби-Скайуокер. Натянутые нервы заставляют их дрожать, но они всё ещё не уходят, желая прошмыгнуть мимо неё в поисках своего друга, однако их слишком хорошее воспитание не позволяет им сделать это на самом деле. — Нам действительно нужно его увидеть, — говорит падаван Бант Эйрин, глядя на Шми широко раскрытыми серебряными глазами. — Пожалуйста, мэм, — добавляет Квинлан Вос, пытаясь казаться кротким и невинным. На взгляд Шми мальчик делает это очень и очень плохо. Она практиковала кротость всю свою жизнь, выживала с иллюзией этого, как и многие рабы до неё, которые во мраке ночи говорили о свободе, шептали друг другу на ухо надежду и всегда хранили революцию в своих сердцах. Кротость — это маска, и не то чтобы он носил её хорошо. — Почему вы, ребята, здесь? — спрашивает Оби-Ван, подходя к двери и останавливаясь позади Шми, когда слышит их голоса. Она оглядывается на него с беспокойством — его голос хриплый, глаза покрасневшие, а одеяло всё ещё обёрнуто вокруг него, как будто оно может укрыть его от всего мира. Он выглядит очень юным. — Оби! — кричит Бант, её жабры трепещут то ли от восторга то ли от ужаса. Возможно, и то и другое. — Оби-Ван, твой учитель бросил вызов! Рыжий мальчик смотрит на нее в непонимании. — Что? — Все слышали, что Наасаде… — Мастер Наасаде! — исправляет Бант. –…довёл тебя до слёз, и поэтому мастер Тала и рыцарь Галлия обвинили его в том, что он плохо к тебе относится, поэтому он бросил вызов! — отвечает Квинлан с удовольствием. Оби-Ван бледнеет, а затем краснеет, его лицо становится пятнистым, а глаза начинают слезиться, заставляя его яростно моргать. Бант хлопает Квинлана по руке из-за отсутствия такта. — Какой вызов? — спрашивает он, низким голосом, чтобы скрыть, насколько он близок к слезам, снова. — Любой, кто окажется лучше него, сможет тренировать тебя в течение месяца, — говорит она, а потом светлеет. — Обещаю, мастер Тала будет относиться к тебе намного лучше! Оби-Ван моргает, глядя на неё, и сжимает рот. — Сейчас они представляют это перед Советом, — добавляет Квинлан, — Это официально опубликуют в храмовой сети завтра утром, как только они определят правила. Шми хмурится, её брови сходятся над тёмными карими глазами. — Значит, он не вернется с обедом? — спрашивает она многозначительно. Жабры Бант вспыхивают красным, а Квинлан извиняюще пожимает плечами. — Нет? — Все нормально, — вздыхает Оби-Ван. — Я в любом случае не голоден. Шми переводит взгляд на него, её взгляд острый. — Ты будешь обедать, — говорит она твёрдо, и глаз Оби-Вана дёргается. Юноша немного ёжится. — Я бы предпочел не выходить никуда, — шепчет он. Взгляд Шми смягчается. — Тебе не придётся. Квинлан, Бант, не могли бы вы принести Оби-Вану и мне ужин? Вы можете присоединиться к нам. Они оба широко по-детски ухмыляются и кивают, бросаясь прочь. Оби-Ван провожает их взглядом. — Тала не окажется лучше моего учителя, — говорит он тихо. — Ты хочешь, чтобы оказалась? — спрашивает Шми, отступая от закрывающейся двери, и кладёт руку ему между лопаток. Он тянется к её теплу, как цветок к солнцу. Его губы слегка дёргаются. — Конечно, нет, — фыркает он.