Вижу тебя

В коридоре темно, я совсем не вижу тебя.

Мои ноги дрожат, когда я пытаюсь идти.

Ты сказала: так будет всегда — рвется тонкая нить.

Все равно, все равно камни тянут на дно.

Ты берешь меня за руку и ведешь через весь коридор,

Но ничего нет: там, где раньше росли цветы,

Теперь лежит снег.

Культура Курения — Элла

Порой Айзаве казалось, что мира за пределами его сознания не существует. Какова вероятность, что он давно умер, но не помнит этого, и теперь вынужден бесконечно плутать в небытии? Какова вероятность, что он единственное в мире живое существо, сошедшее с ума от одиночества и выдумавшее себе какое-то окружение? Конечно, шансы этого стремились к нулю. Естественно, он это понимал, и подобные мысли, поганящие настроение, старался гнать до того, как они захватят голову. Он слышал кучу историй о людях, поехавших крышей на почве слепоты, и лишь надеялся, что ему это не грозит. Он знал, что «мозг не терпит пустоты», поэтому постоянно давил ее концентрацией на движении, счете и дыхании, а когда сил на это не оставалось, втыкал наушники и в огромных количествах поглощал весь аудио-контент, который мог найти. Потому что Айзава давно осознал, что за всю жизнь не ощущал ничего хуже этой мертвой тишины внутри себя. Поэтому звонок Мидории тем ранним утром стал для него одновременно спасением и дополнительным поводом для беспокойства: позволил полностью сосредоточить свое внимание на близком человеке, с которым не виделся уже довольно долго, но при этом и напугал до чертиков. Нужно было убедиться, что с ним все хорошо, что он существует не только в его сознании, и жизненно необходимо встретиться, коснуться кудрявой головы и заключить парня в кольцо объятий, чтобы окончательно увериться: «он есть, и он в порядке».

***

Второй раз Изуку проснулся в более приемлемом состоянии, чем утром. На экране телефона, на который он снова смотрел одним глазком, высветилось недавно пришедшее от Айзавы: «еду», заставившее губы парня растянуться в довольной улыбке. Пока приводил себя в относительный порядок — менял повязки на голове и кисти — с улицы до него донесся шорох асфальта и характерный «бряк» закрывающейся двери авто. В окне он увидел полностью черный силуэт, бодрое движение которого сопровождалось постукиваниями. Мидория накинул на плечи толстовку с молнией, заскочил в любимые красные кеды как в тапки и вышел на проходной балкон, обдуваемый теплым весенним ветром. Навстречу ему уже неспешно шел слепец, ведя свободной рукой по стене дома — видимо, считал двери. Теплый свет выглядывавшего из-за соседнего здания закатного солнца заливал собранные в низкий пучок пушистые волосы и мертвенно-бледное лицо мужчины. «Красивый», — внезапно щелкнуло в голове Изуку, и веснушчатые щеки его залились краской. В «Золотой час» у людей появляются нимбы. — Айзава-сан, — позвал парень, когда между ними оставалось около шести метров. Только тогда он заметил, что во второй руке тот нес… — Вы все-таки докатились до того, чтобы подарить мне цветы. Слепец поднял голову, как если бы мог встретиться с Мидорией взглядом, едва заметно улыбнулся, подходя ближе и вручил несколько синих ирисов с листьями эвкалипта в прозрачной пленке. — Ты был первым, — парень не сразу понял, о чем речь, но, вспомнив, хихикнул. — Вообще-то, Абитулон — это куст. — Как скажешь, — легко согласился Шота, касаясь плеча Мидории, чтобы затем резко притянуть его в объятия и прижать к себе так, словно они не виделись, по меньшей мере, несколько лет, — Понятия не имею, кстати, что я тебе преподнес. — Лучший букет на свете, — выдохнул Изуку, чуть не всхлипнув от осознания, что он держит в руке, что за человек прижимает его к себе и поглаживает по спине и шее как самое ценное сокровище. От Айзавы приятно пахло смесью хвойного одеколона, табака и массажных масел. Мидория прижимался щекой к прохладе его кожаной куртки, что было очень кстати, потому что лицо и уши вновь запылали, но уже от ощущения невесомого, почти призрачного, прикосновения губ к макушке. Он предпочел это никак не комментировать, лишь тихо проговорил: «Спасибо, что заехали проведать», тут же чувствуя горячий шепот у самого уха: «Обращайся». — Кстати, это тоже тебе, — мягко отстранившись, Шота протянул ему небольшой пластиковый пакет, — Нормально себя чувствуешь? — он осторожно огладил затылок Мидории, вмиг став каким-то печальным. — Как только Вас увидел, стало легче, — честно ответил тот, но слепец, видимо, воспринял это как шутку и невесело усмехнулся. Он испытывал те же самые чувства по этому поводу, но знать об этом никому не обязательно. — Зайдете? — Мидория заглянул в мутные глаза в попытке понять, о чем их обладатель думает. — Тебе нужен покой. Увидимся, когда полностью восстановишься, — Шота вновь приобнял его, оглаживая плечи пальцами, и, словно почувствовав всем естеством, что парень поник, добавил, — Можешь проводить меня до такси, если хочешь. — С радостью! — воскликнул он, плотнее обхватив мужчину за плечи и, подогнув ноги, на секунду повис на нем. Никакой негативной реакции, к счастью, не последовало. А потом Мидория провожал машину взглядом, пока она не скрылась за поворотом вдали, и думал о том, что до боли в груди хочет домой. Как же так получилось, что теперь его душа ощущала себя дома только там, где рядом есть Айзава… Вернувшись к себе, поставил цветы в вазу и заглянул в пакет, принесенный ему в дар. Там оказалось несколько свежих персиков, и Мидория снова умилился такой заботе. Кто бы мог подумать, что Айзаве такое не чуждо? А ведь в первую встречу он показался колючим и нелюдимым человеком, с которым невозможно сработаться. Может, он действительно такой, но Изуку просто повезло, что именно перед ним тот раскрылся подобным образом… Парня согревала эта мысль, однако он не мог пока окончательно ее принять. «Спасибо, что решили порадовать вкусным. Но почему именно персики?», — отправил он голосовое сообщение, поедая фрукт, нарезанный дольками. «Помогают сохранить здоровье сетчатки, поэтому ешь. На всякий случай. Я вот персики не любил, и посмотри, чего мне это стоило», — тут же пришел ответ. Мидория грустно улыбнулся уголками губ и вновь взглянул на Ирисы, чьи лепестки подсвечивались последними лучами догорающего заката. Интересно, этот букет что-нибудь значил*? Или просто послужил знаком внимания? Хотя, в любом случае, это было для него невероятно ценно. Он сложил руки на стол и улегся на них щекой. Снова начало клонить в сон; голова все еще немного болела, но в первые двое суток ему запретили пить обезболивающее. Изуку устало прикрыл глаза и погрузился в полудрему. Вернувшуюся с работы Инко встретила гробовая тишина, лишь полоска света от настольной лампы на полу давала понять, что сын дома. Обувь его тоже была на месте. Хотя, зная его, он не то, что с сотрясением, он с переломом мог смыться из дома, на ходу прокричав: «Мам, у меня дела». Заглянув в комнату Изуку и заметив его за рабочим столом, женщина выдохнула и прошла на кухню. Обнаружила нетронутый рис с карри и мысленно недовольно цыкнула — ее мальчик совершенно о себе не думает — даже не поел нормально за весь день. Мидория-старшая взяла пакет со льдом из морозильника и направилась к сыну: нужно было прикладывать что-то холодное к пострадавшему затылку. Но едва она оказалась на пороге комнаты, застыла в оцепенении. Женщина распахнула глаза, а из ее рук едва не выскользнул лед, стоило ей увидеть на столе Изуку вазу с букетом, который она сегодня собирала своими руками. В голове с бешеной скоростью прокрутился диалог с покупателем: — Для кого будем собирать букетик? — Для… — мужчина немного замялся, — Любимого человека. И я в любом случае не смогу оценить результат, поэтому соберите на Ваш вкус, пожалуйста. — Сделаю в лучшем виде! Мысленный паззл сложился с грохотом двигающихся бетонных плит. Сначала: «мам, я познакомился с одним замечательным человеком» и «сообщить о походе заранее или утроить сюрприз». Потом ее мальчик стал появляться дома гораздо позднее, чем заканчивалась учеба, а в последнее время и вовсе мог внезапно сообщить, что на ночь не придет. Боже, как она могла не понять, что ее единственный сын с кем-то по-особенному близок.? Инко знала, что им стоит об этом поговорить, но совершенно не представляла, как. Кроме того, беспокоить сына таким тяжелым разговором — а легким он быть и не мог, учитывая, кто стал избранником его сердца — в его нынешнем состоянии не хотелось. «Сколько это длится?», — лихорадочно подумала старшая Мидория, растолкав недовольно бурчащего сына и заставив его лечь спать нормально, и снова застыла, как громом пораженная: Изуку спрашивал про сюрприз несколько месяцев назад. Несколько месяцев, — как обухом по голове. Женщина проморгалась, прогоняя подступившие к зеленым глазам слезы. Он молчал все это время. Неужели она совсем не заслужила его доверия? Неужели, как мать, допустила какую-то ошибку? Ей оставалась только надеяться, что это просто тревожность разыгралась, и на самом деле всему происходящему есть объяснение, не включающее упрек: «ты плохая мать». «Решено», — немного успокоившись, пробормотала Инко: «Поговорим с Изуку, когда он полностью восстановится». Остаток больничного, который, к слову, растянулся на две недели из-за «пробежки» с третьего этажа и обратно, Мидория провел по большей части скучно. Инко, словно забыв, что ему вот-вот исполнится двадцать, а не пять, постоянно заставляла отчитываться о самочувствии и следила за тем, чтобы он питался нормально, а не как обычный студент. На второй день, когда у Изуку разболелась голова, она из соображений заботы конфисковала его телефон на двое суток, что его, мягко сказать, расстроило. А уж когда оказалось, что и читать крайне нежелательно, захотелось взвыть от отчаяния. Гонять по кругу одни и те же мысли — а кроме этого ничего и не оставалось — было совершенно не весело. Пару раз заходил Шинсо, перешедший на последний курс, и приносил с собой лекции Каямы-сан, которые декларировал с конспекта, встав у стены с важным видом профессора психиатрии. Разве что белого халата при нем не было, зато имелись очки без стекол. Изуку, хихикая, записывал происходящее на видео, на что получал наигранно-возмущенное: «Студент, немедленно прекратите съемку! Конспект я за Вас писать буду?». Один раз зашел староста Иида: от лица всей группы поинтересовался его самочувствием и пожелал скорейшего выздоровления. И сразу после этого сгрузил на колени Мидории целую кипу заданий и тестов, которые тот пропустил. Парень дважды созванивался с Айзавой, сидя на подоконнике долгими вечерами, глядя на людей внизу и вдыхая ароматы весенних цветений. Первый раз он консультировал слепца на тему того, как дальше ухаживать за их «питомцем», пока тот на другом конце провода проводил тактильный осмотр и ворчал: «Это безобразие растет так быстро, что скоро захватит всю комнату. Он точно плохо себя чувствовал, когда мы его купили?». Для второго звонка Мидория старательно искал какой-нибудь повод, но через несколько дней сдался и честно признался себе: он просто соскучился и хотел услышать ставший родным голос — низкий с хриплыми нотками курильщика. В итоге Айзава, по его скромной просьбе, пересказывал ему тру-крайм подкаст, который успел послушать на работе. Сам Изуку был слишком тревожным для прослушивания подобного, но в интерпретации слепца все звучало не так плохо. А еще он заметил это. То, как последние две недели мама странно на него поглядывала, а то и вовсе прожигала его взглядом до тех пор, пока он не поворачивался к ней лицом — тогда она ойкала и резко отворачивалась, делая вид, что чем-то занята или просто проходила мимо. То, как громко она порой молчала, выглядя при этом так, словно очень хочет что-то сказать, но в последний момент передумывала и выдавала что-то вроде: «Передай, пожалуйста, палочки». То, в какую гробовую тишину погружалась квартира, когда он говорил по телефону. Этого было не видно, но Изуку был готов поставить всю свою стипендию на то, что мама прислушивается к разговору из-за тонкой стены. Это все подпитывало его растущую с каждым днем тревогу. Что происходит у них в семье? Что так беспокоит маму? Неужто она хочет рассказать ему о чем-то страшном, но не знает, как подобрать слова? От этих дум Мидории становилось стыдно до поджатых губ: он ведь действительно стал редко появляться дома, и все его общение с матерью свелось до простого «привет», «пока» и «как дела в университете». Финальным аккордом в песне его вины стал вечер последней пятницы перед выходом на учебу. Когда Изуку, совсем как в детстве, смотрел с матерью дораму по телевизору, уютно устроившись на небольшом диванчике в ее комнате, ему пришло голосовое сообщение. И он точно знал от кого, даже смотреть на имя контакта не пришлось. «Я собираюсь завтра по кое-каким делам за город. Не хочешь сопроводить безнадежно больного старика?», — услышал Изуку в наспех подключенном наушнике. И он, наверное, очень плохой сын, потому что тут же ответил: «Да, конечно. Я же, технически, все еще Ваш волонтер» и подумал, что сможет серьезно поговорить с мамой чуть позже. В конце концов, если бы произошло что-то действительно ужасное, она бы точно не стала тянуть с рассказом. «Ты практически поселился у меня, и все еще называешь себя просто моим волонтером. Я оскорблен», — почему-то от этого сообщения сердце Мидории с небывалой скоростью ухнуло вниз. Больше в тот вечер он ни о чем не думал, смотрел в экран телевизора остекленевшим взглядом и совершенно не слышал, что Инко ему говорила. Его голову занимал лишь один вопрос: что все это значит? Букет ирисов, объятия на балконе и то, как было сказано «просто моим волонтером». Неужели… да нет, быть такого не может. Что-то слишком много серьезных разговоров стало назревать в последнее время. И вряд ли это было хорошим знаком. За всю ночь Мидория почти не сомкнул глаз, лишь под утро удалось забыться тревожным сном на пару часов. Подскочив с первыми нотами мелодии будильника, он принялся собираться — что-то ему подсказывало, что поездка затянется, и ночевать он снова будет не дома. Если, конечно, Айзава не решит вдруг прогнать его. Изуку было жуть как стыдно, но он хотел уйти из дома до того, как мама проснется. Чтобы ничего не объяснять, чтобы не слышать, с каким глубоким материнским беспокойством в голосе произнесет: «Ну ты же только поправился». Так было всегда. «Не успел», — мелькнула мысль, стоило услышать шаги по коридору в его направлении. — Мам, я побежал. Буду поздно… может, только завтра. Инко взирала на сына с самым нечитаемым взглядом, какой только можно представить. Губы ее были сжаты в тонкую линию, а руки сложены на груди. Парню стало как-то неуютно, словно между ними колючей стеной встали вообще все когда-либо невысказанные слова. — Ты его любишь? — Инко пошла ва-банк. Голос ее был тверд, хотя сама она едва заметно мелко подрагивала. Младший Мидория, зашнуровывавший в этот момент второй кед, стоя на одной ноге, едва не рухнул на пол. — Ты о ком? — неуверенно пробормотал он, не зная, куда смотреть. Кажется, он слишком привык общаться с кем-то незрячим. С кем-то, с кем можно было не отводить взгляд в сторону. — Я о том человеке, который принес тебе цветы. Это явно был не Шинсо и уж точно не староста твоей группы. Крыть было нечем. Спрятаться негде. Провалиться сквозь землю и раствориться в воздухе не выйдет. Серьезный разговор случился, как бы Изуку его не оттягивал. — Да, — дрожа как осиновый лист, выдохнул он и поразился тому, как, на самом деле, было легко вслух признать те чувства, над природой которых он ломал голову не одну неделю. Все оказалось так просто, что даже смешно. — Хорошо, — Инко выдохнула, и руки ее, до этого скованные напряжением, опустились, — Тогда иди. Опаздывать неприлично. — Спасибо, — Мидория и сам не до конца понимал, за что благодарит, но сердцем почувствовал, что это именно то, что нужно сейчас сказать, — Пока. Из дома он вышел с ощущением, будто с плеч упал десятитонный булыжник. Даже не верилось, что на душе может быть так легко. Пока Мидория отлеживался после сотрясения, на улице стало совсем тепло. Они с Айзавой договорились встретиться уже на станции, чтобы не терять время на разъезды туда-сюда. Сотрясаясь всем телом в душном вагоне метро и пытаясь удержаться за слишком высокую для него перекладину, Изуку боялся представлять, как подобный путь проделывает его слепец. Но не все же ему на такси разоряться. Оказавшись на месте, сразу выцепил взглядом высокую фигуру Шоты, стоящего в отдалении от толпы и рельсов, спиной он опирался о фонарный столб, а трость зажал подмышкой. Мидория непроизвольно улыбнулся, оглядывая мужчину с головы до ног: волосы свободно спадали на плечи, глаза скрывались под черными очками; взгляд уцепился за белые полоски шрамов, видневшихся из-под закатанных рукавов водолазки. Он всегда старался лишний раз не смотреть на них и, уж тем более, не спрашивал об истории их происхождения — не нужно быть гением, чтобы догадаться, что говорить об этом слишком болезненно. — Доброе утро, Айзава-сан, — просиял Мидория, подойдя ближе и осторожно коснувшись чужого плеча, — Куда мы все-таки поедем? — Доброе, — уголки бледных губ дернулись; Шота уже привычным жестом нашел голову парня и мягко потрепал его кудри, — Скоро сам все поймешь. Как затылок? — он переместил ладонь на названное место и слегка огладил. — Почти зажил. Если продолжите гладить, забуду о нем совсем. Айзава в ответ на это лишь ухмыльнулся и, сцепившись локтями со своим сопровождающим, двинулся в сторону платформы. Подъезжал поезд. Зайдя в вагон, они сели рядом, и Шота тут же удобно устроил лохматую голову на плече Мидории. Не спрашивая разрешения — знал, что тот никогда не против тактильного контакта. Странно было это признавать, но до знакомства с волонтером слепец и сам не знал, что ему настолько необходимо постоянно касаться кого-то вне работы. «Разбуди меня через часа полтора», — зевая, просит он и прикрывает веки. Мидории и самому бы не вырубиться: за окном с бешеной скоростью проносились городские пейзажи, смазывающиеся в цветные полосы, а сбоку ощущалось тепло тела человека, который доверяет ему настолько, что может себе позволить уснуть на нем. Болезненная нежность защемила сердце. Из-под прикрытых век он поглядывал на сменяющихся пассажиров, некоторые из которых странно на них косились, но Изуку было все равно — его «дом» был рядом, и это успокаивало, несмотря на то что он даже не знал, куда они направляются. Лишь по прошествии полутора часов, когда парень разбудил слепца, а до следующей станции оставалось около пятнадцати минут, он понял, куда, скорее всего, его пригласили, и поежился. Они вышли на станции Митакэ, поэтому вариантов было немного — едва ли Шота решил показать ему местные достопримечательности. — Вы… решили сводить меня на кладбище? — замявшись, все же уточнил Мидория, нервно сминая рукав водолазки мужчины. — Не сводить, — хмыкнул тот, — Ты, вообще-то, сегодня выполняешь роль сопровождающего. — Да Вы дорогу лучше меня знаете, — буркнул парень, — И… всегда хотел узнать, зачем Вам вообще изначально понадобился волонтер? Вы и сами прекрасно со всем справляетесь. Даже с поездками на дальнее расстояние. Сомневаюсь, что, если бы я не согласился, Вы бы все отменили, — они оказались на небольшой площади, и Мидория потянул Шоту в сторону автобуса с кладбищенским логотипом. — Изначально? Проспорил Ямаде. А он решил, что таким образом можно расширить круг моих социальных контактов, — ворчал слепец, — Но не признаваться же в этом при первой встрече с юнцом, который пышет желанием помогать другим. А скука с нелюдимостью не являются уважительной причиной для того, чтобы требовать себе волонтера. — Вы говорили, что до меня было еще несколько человек, — допытывался Мидория, — Вы поддерживаете с ними общение, как планировалось? — За кого ты меня принимаешь? — как-то зловеще улыбнулся Айзава так, что получился почти оскал, — Их невозможно было выносить. Ты должен был стать последней попыткой вытащить меня из кокона. Как видишь, получилось. — И Вы этому рады? В ответ Айзава лишь неопределенно повел плечом, и по лицу его было невозможно понять, о чем он думает. Весь оставшийся путь Мидория разглядывал профиль мужчины, который порой казался ему каким-то неземным существом, хотя выглядел вполне обычно. Кто-то мог бы даже назвать его внешность отталкивающей: резкие черты лица, почти призрачные белесые глаза, щетинистый подбородок, кое-как, буквально вслепую, остриженные волосы и шрам-полумесяц под правым глазом. Но все равно прослеживалось в этой неаккуратности нечто завораживающее. В горах, где остановился автобус, оказалось чуть холоднее, чем в городе. Над кладбищем возвышался храм, от которого реками стекали вниз ряды надгробий. Они направились к нужной могиле: Айзава буквально тащил за собой Мидорию, которому только и оставалось поражаться тому, насколько подробная карта содержится в голове мужчины. Он шел по тропинкам уверенно, словно проделывал это миллионы раз. Местом назначения оказалось захоронение из темно-зеленого гранита, на котором виднелась гравировка со знакомой фамилией. Парень прекрасно знал, что слепец никогда не был женат, да и даты абсолютно не подходили для супруги, поэтому вывод напрашивался только один. Изуку молчал, понимая, что любые слова тут излишни. Тенью наблюдал за тем, как присевший на корточки Айзава осторожно проводит пальцами по бронзовой пластине с выпуклыми точками; как омывает памятник привезенной с собой водой; как сметает упавшие на него листья и мелкие веточки; как возжигает благовония и ставит рядом с ними банку классического пива; как складывает ладони в молитвенном жесте. И он вдруг понял. Шота позвал его с собой не как помощника, а как человека, с которым захотел разделить столь личный момент, как посещение материнской могилы. Мидория, ощущая, будто вся громада мира сдавила его голову, присел рядом, соприкасаясь с Шотой плечом, и тоже сложил ладони. Он понятия не имел, что можно сказать покойной, с которой никогда не был знаком, поэтому просто поблагодарил за то, что та когда-то была в жизни Айзавы, чье лицо не выражало ничего, кроме ледяного смирения. Последние слезы, пролитые на этот кусок гранита, высохли пятнадцать лет назад, последние крики, что впитал в себя бесчувственный камень, сорвались с губ в первый год со дня смерти. — Расскажете о ней? — без всякого давления тихо спросил Изуку, стоило им подняться и медленно направиться к выходу. Айзава долго молчал, до самого выхода с кладбища, и Мидория даже успел мысленно зарядить себе подзатыльник за то, что спросил что-то не то, но стоило им оказаться за воротами, он заговорил. Как всегда, абсолютно спокойно, без малейшего эмоционального надрыва в голосе. — Она была хорошим родителем: из тех, что всю свою жизнь кладут на ребенка, — в его словах почувствовалась еле уловимая горечь, — Работала частным психиатром. Собственно, эта работа ее и убила. — Шота закурил, и по нему было видно, что эти воспоминания, хоть и стары, все еще болезненны. Возможно, из-за того, как именно его мать покинула этот мир. Мидория безмолвно взял его за руку и несильно сжал, как бы говоря: «Я рядом», на что получил слабый кивок-благодарность. — Выпьешь со мной? — Только если что-то некрепкое. — Крепкое и не предлагаю. Не настолько серьезный повод. «Лжет», — подумал Изуку, хмурясь и сильнее стискивая чужую ладонь. В этом месте Айзава будто превращался в минное поле — безопаснее всего было ничего не спрашивать.

***

В тот день Айзава вернулся с курсов, и дом встретил его могильной тишиной, хотя мать еще утром говорила, что весь день будет свободна. Он не придал этому значения: мало ли какие дела могли появиться. Более того, его неимоверно радовало, что единственная родительница наконец перестала впадать в состояние «тревожной мамочки» и подобно церберу стеречь своего психически нестабильного сына. Недавно ему подобрали подходящее медикаментозное лечение, что сделало его чуть более нормальным, а его мать в тысячу раз спокойнее. Сам Шота радовался исключительно тому, что его циркадные ритмы перестали напоминать хаотичное месиво и превратились в некое подобие стабильно работающей системы. На прочие свои проблемы внимания не обращал. Кощунственно считать каким-то недостатком суицидальные мысли, когда ты буквально крот. Парень разулся, прошелся до своей комнаты, открыл нижний ящик комода и раскопал среди носков самодельную глиняную пепельницу. Раз уж он сегодня один, можно побаловать себя и покурить прямо на балконе, совершенно не стесняясь матери. Теплый майский ветер трепал вечно лохматую копну, что своей длиной почти достигла пояса. Будь здесь Хизаши, обязательно в миллионный раз пошутил бы про Рапунцель. Но его тут не было, и не будет еще долго. Несмотря на абсолютно нелогичные, основанные лишь на эмоциях протесты, оба Айзавы таки смогли убедить его поехать учиться в Штаты после окончания школы. Почти одновременно с этим Шота начал ходить к терапевту, а Хибики стала учиться отделяться от сына и жить свою жизнь. В итоге получилось так, что все трое пытались как-то сепарироваться друг от друга. И Айзава никак не хотел признавать, что порой ему становилось невыносимо одиноко — настолько он привык к присутствию слишком громкого, слишком приставучего и слишком близкого друга в своей жизни. Он порывался зарядить себе пощечину каждый раз, когда в голове мелькала мысль: «от меня будто кусок оторвали», но останавливал себя. На терапии его учили проживать эмоции другим путем, не через насилие над собой. Докурив, он так и остался сидеть на балконе, с легкой полуулыбкой слушая детскую возню во дворе — похоже, прием антидепрессантов все же приносил плоды, раз ему все меньше и реже стало хотеться отгородиться от мира. Вспомнился последний семейный вечер несколько месяцев назад. На фоне играла какая-то музыка, что-то шипело на сковороде, что-то яростно бурлило в кастрюле, так еще и Хибики с Ямадой активно спорили о том, где последнему лучше поселиться: у отца или в общежитии. Шота терялся в хаосе всего происходящего и уже был готов психануть и все бросить, пока его в четыре руки не усадили нарезать овощи. Вдохнул-выдохнул. Сенсорная перегрузка отменяется. — Не падай духом, Стерка, я уезжаю всего на четыре года, — потряс его за плечи Ямада, плюхнувшись на стул рядом. — Хоть на десять, — фыркнул Айзава в неловкой попытке вывернуться из захвата друга, — Обещаю хранить верность единственному и неповторимому громкому придурку. — Верность — это прекрасно, но помни, что еще ты обещал, — почти по-отечески причитал Хизаши. — Да-да, — недовольно растягивая гласные, продолжал язвить слепец, — Ты готов свалить, только если я тоже пойду учиться на какие-нибудь курсы. — И не забывай пить лекарства, — продолжал наставлять друг, — И по незнакомым маршрутам не ходи, и кури поменьше, и… — Хизаши, я думаю, материнских наставлений Шоте будет вполне достаточно, — мягко прервала его Хибики, — Давайте ужинать. Из мыслей его вырвала противная трель стационарного телефона. Айзава повернулся на звук, но трубку решил не брать — слишком хорошо уселся на любимом балконе. Когда позвонили второй, а потом и в третий раз, стало понятно, что это что-то серьезное. Слепец нехотя поднялся и поплелся к источнику мерзкого звука. — Вы Айзава Шота, сын Айзавы Хибики? — в трубке послышался незнакомый голос мужчины средних лет. — Да? — неуверенно ответил парень, хотя больше это походило на вопрос. Его отчего-то напрягло, что звонили именно ему, а не матери. — Полиция Фусса, отдел уголовных преступлений, старший офицер Тамакава. Произошел инцидент, Ваша мать доставлена в морг полиции Фусса, Вам необходимо срочно приехать для опознания, — Шота чуть не рухнул — успел схватиться за полку. Звучал мужчина так, словно оглашал список покупок, а не сообщал о смерти его единственного родного человека, — Нам сообщили о Вашей инвалидности. В течение часа за Вами приедет один из наших сотрудников, — звонивший продолжал ломать его самообладание дежурным тоном. — Это же шутка, да? — Айзаву уже трясло, но он отчаянно пытался хвататься за любую соломинку, лишь бы не сложиться пополам от осознания, что его мир рухнул. — Я понимаю Ваше беспокойство, — продолжал мужчина, — Я старший офицер Тамакава из отдела уголовных преступлений полиции Фусса… Айзава больше не слушал, понял только то, что за ним пришлют патрульную машину. Когда звонок, разделивший его жизнь на «до» и «после», закончился, он бессильно осел на пол и начал задыхаться. В висках стучала кровь, учащенное сердцебиение ощущалось где-то в желудке, в ушах звенело как после взрыва. Инцидент. Просто инцидент. Просто звонок из полиции. Просто морг. Просто опознание. Просто у Шоты земля из-под ног ушла, а ноги дрожали так, что до туалета пришлось ползти на четвереньках. Просто пришлось выблевать все, что он сегодня съел. Просто курил одну за одной прямо в комнате, пока не раздался стук в дверь. Ему было плевать, кто за ним приехал и куда его повезут. Пусть его там даже и убьют — это не имеет значения. Подумаешь, у отдела уголовных преступлений полиции Фусса прибавится одно дело, еще один просто инцидент. Он не помнил, как звучали те люди, что постучались в его дверь, только то, что это были мужчина и женщина. Последняя пыталась всячески успокаивать его: заставляла правильно дышать — хотя дышать не хотелось совсем, говорила медленно считать от нуля до ста и обратно, держала его ладони, пропахшие дешевым табаком. А потом вывела его из машины, взяла под руку и повела по, как тогда показалось, бесконечному лабиринту коридоров, пока они не оказались в прохладном помещении, где его мягко подтолкнули в спину как птенца, который боится взлететь. Подтолкнули к столу с трупом. Айзава не помнит, что ему говорили по дороге, но в его памяти навсегда отпечаталось то, как ощущался этот труп. Труп его матери. Его руки направили к ее лицу — дальше ощупывать запретили, все тело ниже подбородка закрыли плотной тканью. Она уже успела остыть, но черты лица еще не исказились. Знакомый прямой нос, скулы, выраженные чуть меньше, чем у него самого, чуть изогнутые неширокие брови, высокий лоб, тонкие, совсем как у него, губы и два длинных шрама на правой стороне лица — от подбородка почти до глаза. Парень до последнего не хотел верить, что это она. Может, просто очень похожая женщина, а в полиции произошла глупая ошибка, но стоило нащупать две до боли знакомые длинные выпуклые полосы, все стало слишком реальным. — Это она, — прохрипел Шота и отшатнулся назад, словно тело на металлическом столе билось током. Следующее, что он смог запомнить, — то, как ему рассказывали об обстоятельствах ее смерти. Снова говорила та женщина, что вела его за руку. В памяти это отпечаталось урывками, тезисно. Словно некоторые куски звуковой дорожки вырезали из общего полотна.             …Внеплановый сеанс с тяжелым пациентом…             Нападение… В кабинете были обнаружены следы борьбы. На теле пострадавшей множественные синяки и ссадины…                               …Смерть наступила в следствие критического повреждения сонной артерии, спровоцировавшего обильную потерю крови.                                           Орудие убийства найдено на месте… Канцелярский нож. Айзаву, усаженного на стул, колотило и подбрасывало, не помогали ни дыхательные практики, ни счет. Голоса вдруг стали какими-то далекими, словно его звали из другой вселенной. Он вновь попытался подойти к столу нетвердым шагом, но на пол пути сознание начало его покидать. Сильные руки подхватили его, а над ухом раздался мужской крик — последнее, что он запомнил из того дня, когда произошел инцидент.

***

Когда они подходили к дому слепца, улицы уже во всю погружались во мрак: достаточно большую часть пути обратно решено было проделать пешком. Они шли бок о бок, придерживая друг друга, и оба глупо хихикали, когда кто-то из них начинал заваливаться вбок. Айзава к тому моменту допивал четвертую банку пива, Мидория — третью, и его, абсолютно непривыкшего к алкоголю, шатало особенно сильно, поэтому лестница наверх стала испытанием для обоих. И даже в такой ситуации мужчина полностью доверял Изуку, что ему, разумеется, очень льстило, хотя и не особо понятно было, кто кого теперь сопровождает и поддерживает. Отчего-то, стоило им оказаться в безопасном пространстве квартиры, парня накрыло жгучее чувство стыда за свое состояние и поведение — захотелось поскорее отправиться домой, о чем он сразу, не разуваясь, сообщил Айзаве, но тот удержал его за плечи и плавно потянул вглубь квартиры. — Появившись в таком состоянии перед матерью, стыдиться будешь еще больше, поверь мне. И Мидория поверил. Айзава-сан, по крайней мере, его не видит, в отличие от Инко. Мужчина оставил его на уже ставшем родным диване в гостиной, в то время как сам ушел на поиски чего-то: из-за стены слышались звуки открывания и закрывания шкафчиков, потом грохот — что-то упало, и тихое «блять». Через пару минут, когда Изуку уже подумал пойти проверить, все ли в порядке, на пороге появился Шота с бутылкой чего-то явно дорогого в руке. — То самое сётю? — не скрывая удивления, спросил Мидория, — Значит, Вы мне солгали, и повод все-таки серьезный, — он сполз на пол, чтобы устроиться рядом со слепцом, что сейчас играл роль бармена, разливая напиток по керамическим стаканам. — Я сегодня рассказал тебе самую травмирующую историю из своей жизни, — невесело усмехнулся тот, — Теперь мне надо напоить тебя до беспамятства, чтобы на утро это все казалось странным сном, — оба сделали по глотку. — Не жалко Вам такой напиток тратить на мое беспамятство? — как-то жалобно поинтересовался парень, исподлобья взирая на старшего товарища. — Нет. На тебя не жалко, — спокойно ответил Шота, наощупь найдя сначала плечи Мидории, а потом и его голову. Трепание кудрей постепенно становилось для него этаким успокоительным ритуалом, почти как концентрация на дыхании, — И я не ценитель алкоголя. Если это нечто горит, значит, подходит для «серьезных поводов». Мидория, чувствуя в волосах тепло чужой ладони, придвинулся ближе, так, чтобы сидеть напротив Айзавы, соприкасаясь с ним коленями. Он честно пытался наслаждаться пожертвованным ему сётю, опасливо поглядывая на слепца, который, казалось, совершенно не ощущал вкуса жидкости — пил, как воду. Его желание забыться можно было понять, но все равно сердце сковывала жгучая тоска от вида такого Шоты. — Я помню, — вдруг заговорил вынырнувший из своих мыслей мужчина, обращаясь будто бы не к Мидории, а к черной пустоте вокруг себя. Он водил пальцами по краю стакана, обратив невидящий взгляд в никуда, — Когда я был чуть младше, чем ты сейчас, меня раздражало, когда нас с матерью сравнивали и говорили, что мы внешне похожи. Наверное, потому что я не мог осознать этого в полной мере. И только на опознании смог окончательно сформировать ее образ в голове. Изуку под конец его небольшого монолога, произнесенного хриплым шепотом, совсем расчувствовался и ощутил подступающие к глазам слезы. До боли в ребрах захотелось обнять человека, что доверил ему свои шрамы. — Спасибо, что рассказали, — горячо проговорил он и мягко взял его ладони в свои, не зная, что еще сказать. О чем говорят в таких ситуациях? Как ведут себя? Шота сейчас напоминал куклу, которую разобрали на части, чтобы вычистить пыль с грязью из швов, но не просил ни утешения, ни сочувствия, ни, тем более, жалости. — Мидория, разрешишь посмотреть, как выглядишь ты? — вдруг спросил он, залпом осушая очередной стакан, явно осознанно игнорируя то, что сётю обычно пьют не так. — Да, — сипло выдавил парень, глядя, как Айзава усаживается на колени и оказывается еще ближе к нему. Слепец начал изучение его лица со лба, отметив про себя мягкость кожи, и линии роста волос, потом переместился на брови, провел по ним, едва касаясь, — прямые негустые. Самыми кончиками пальцев огладил веки и кончики ресниц средней длины, очертил прямую линию носа и нежно обхватил холодными ладонями залившееся краской лицо с обеих сторон, водя большими пальцами по искусанным губам. Невесомыми движениями обвел линию челюсти, и только тогда на каком-то глубинном уровне почувствовал, что парень совсем юный, с мягкими чертами лица. Мидорию потряхивало от контраста температур и собственной однозначной реакции на прикосновения: щеки пылали огнем, пульс шкалил как после хорошей пробежки, пульсировал недавно травмированный затылок — все намекало на скорый инсульт. Он осмелился наконец открыть глаза, и лучше бы он этого не делал. Точеное лицо Шоты оказалось слишком близко к его собственному. И Мидория сдался. Одним резким движением сократил расстояние в ноль и накрыл губы мужчины своими. Простое прикосновение без надежды на что-то большее, но отстраниться он не успел — Айзава быстро переместил одну ладонь на кудрявый затылок, пропуская пряди меж пальцев, а вторую — на плечо, и превратил обычное невинное касание в настоящий поцелуй. Мидория чувствовал, как чужие губы бережно сминают его, и как покалывает подбородок щетина. Он обвил руками шею Айзавы и опустился на спину, потянув его за собой. Слепец смял пальцами его плечи и оттянул зубами нижнюю губу. С каждым мгновением поцелуй становился все более влажным и жадным, Изуку практически плавился и отвечал, как мог, ощущая, будто его хотят съесть. Он был не против. Водил разгоряченными ладонями по спине Айзавы, терял дыхание, чувствуя, как чужой язык исследует его рот, опалял горячим дыханием лицо напротив. Нахлынувшее возбуждение стягивалось тугим узлом внизу живота, а в бедро уже упиралась твердость мужчины, и парень уже успел подумать, что сегодня случится то, что ему порой снилось. Однако стоило одному-единственному стону сорваться с его губ, Айзава резко отстранился и, уперев локти по обе стороны его тела, опустил голову ему на грудь. — Что-то не так? — голос Изуку предательски охрип, глаза лихорадочно блестели, пальцами он отчаянно цеплялся за водолазку слепца. — Ты пьян, Мидория, — ответил тот, в тщетных попытках выровнять дыхание, — И сегодня не самый подходящий день для подобных экспериментов. Услышав это, Мидория чуть не взвыл. Хотелось закричать, что это никакой не эксперимент, а выражение его самых искренних и глубоких чувств, но вместо этого он лишь прижал Шоту к себе, ощущая, как их бешеные сердцебиения сливаются в общий ритм, и беззвучно заплакал. Слепец перевернул их обоих на бок и устроил свою руку на его шее, нежно поглаживая горящую кожу. Затем придвинулся вплотную и стал неторопливо покрывать невесомыми поцелуями его мокрое от слез лицо: лоб, брови, веки, щеки, линию челюсти. Изуку, сотрясаясь всем телом, прижимался к Айзаве, молчаливо успокаивавшему его, и думал о том, что лучше бы его изначально оттолкнули со скандалом, чем вот так. Он не помнил, в какой момент стал погружаться в сон, однако до самого конца чувствовал бережные прикосновения то тут, то там, но от этого становилось еще хуже. Если бы Шота его ударил, все было бы проще.