Осколок души, в нем остался лишь ты

Он должен был ненавидеть двух братьев, безнаказанно отобравших у него его родных, его близких, его судьбу, его жизнь. Он должен был отобрать у них жизни, перед этим измучить до почерневшей крови. Он должен был это сделать, но даже одного из них не смог разодрать так, как хотел все то время, находясь в бессильном заточении холодных вод. Что говорить о том, кто занял его место. Его не оправдывало незнание. Его оправдывали его глаза… Речи, умоляющие просьбы, крики и густые слезы. Все это Хэ Сюань так отчаянно желал видеть на лице Ши Уду, но, заметив их у Ши Цинсюаня, глотку скрутило приступом тошноты. Ненавидеть он мог водяного самодура, ту тварь, что вечно путалась у него под ногами и накликала все больше бедствий, он мог ненавидеть каждого человека, который прошел мимо, он мог ненавидеть весь мир. Но один взгляд на младшего Ши, и ненависть оборачивалась бледной злостью, а после и вовсе растворялась, оставляя после себя легкое раздражение. Теперь пойми, было ли оно на повелителя ветров или на самого себя? Лицо сменяет эмоция, одна за другой: от злости и безумия до страха и отчаяния. Должен ненавидеть, но не может. Должен отомстить, но не в силах. Ему кажется, что сейчас за спиной у него стоит его мать и сестра, осуждающе поглядывая и причитая: «ты не почтил нас». Хэ Сюань касается раскрытой ладонью лица, закрывая его наполовину и слегка касаясь черных волос. Его длинные, золотистые серьги качнулись вперед-назад, когда он снова отступил. — Не помнишь? — тихо, так, что прогреми сейчас снаружи волна, никто бы не услышал вопроса. — Ты не помнишь?! — повторяет, не желая получать ответ. И сейчас его слова затмит лишь сокрушительный удар молнии, раскатами витиеватых вен раскалывая небо. Хэ Сюаню кажется, что сейчас раскаты грома и молнии бьют у него под кожей, в голове, в груди: так сильно его трясет. Внешне — надменный, он привык держать себя. — Довольно. Бесполезно что-то спрашивать, нет необходимости вообще разговаривать с ним. Завтра же Черновод найдет место, куда сошлет его, чтобы глаза больше не видели, а мысли не догнали извечно веселого Цинсюаня. Что сделало его таким, что убило? Демон возвращает лицу отрешенное выражение и задает следующий вопрос, надеясь получить больше ответов, чем пара пустых фраз. — Что тебя убило? — неосознанно, наверняка повелитель черных вод и сам не заметил этого, но с произнесением чего-то подобного пальцы сами собой сжались в кулак, царапая длинными ногтями тыльную сторону ладони, и, если бы кровь могла сейчас стекать, она бы хлынула с его руки на пол. — Демон. Видит все мироздание, как сейчас Хэ Сюань держит себя, поднимая глаза кверху и сглатывая, размыкая губы в очередном вопросе: — Конкретнее. Когда. И как. — У кленового леса. И все бы ничего, непревзойденный бы выдержал последующий, совсем не информационный ответ. Вот только Ши Цисюань снова поднял на него свое лицо. Бледный, нет, совсем белый! Светлые — Хэ Сюань помнит — вечно искристые глаза, сейчас как два стеклянных шарика, которыми ранее были украшены одежды. Его поза: подвязанные кверху руки, расставленные, подогнутые ноги. Одежда тряпками весит на теле, практически ничего не покрывая. Если бы мысли обоих были ясны, Хэ Сюань бы отыскал в них едва примечательное — «повелителю ветра не подобает выглядеть так», в голове же младшего Ши мысли были глубоко заперты или разделены с телом. Сапоги, встречаясь с каменным полом, и подолы черных одежд, шуршат и мнутся, когда их владелец снова ступает. Ши Цинсюань смотрит, не отрывая взгляда, смотрит… Смотрит… — Почему твои глаза такие пустые, а взгляд побитой собаки? Разве я не предупреждал тебя? Уровень непревзойденного дарит небывалые силы, потому если бы не их контроль, сжимающие лицо пальцы раскололи бы череп узника, оставляя лишь окровавленное месиво. О, Хэ Сюань близок к этому состоянию, он чует вскипающие волны внутри себя. — Прости. — Извиняешься? Я уже говорил, тебе стоило испустить дух на могиле моих близких! Кто знает, что произнес бы еще Черновод, что сделал бы, если бы грузные цепи не затрещали, а оковы не разбились о пол, стоило запястьям Цинсюаня чуть извернуться. Растерянность снова искажает лицо, а узник встает и просто ступает к двери. — Стой на месте! Замирает. — Куда собрался? Думаешь, я тебе позволю? — Мне остаться?

***

Как так вышло, что Ши Цинсюань потерял память, умер и явился сюда, Хэ Сюань представить не мог. Ровно, как и то, что заставило его стать неупокоенным мертвецом. Откровенно если, он даже не мог сказать, кто перед ним, просто мертвец или новообращенный. Он был мертв, но имел что-то отдаленно напоминающее отголосок души, значит, простым духом он не стал. За размышлением Хэ Сюань провел несколько часов, за это время ему удалось прийти к немалым догадкам и предположениям, но все еще оставался один вопрос, на который даже небольшие теории демону было не в силу располагать. Зачем он пришел? Со стороны, в сторону, с одного угла, в другой, по кругу, Черновод мерил главную комнату, складывая руки за спиной. Одежда покачивалась в такт тяжелым шагам, вместе с крепко завязанной в хвост толстой прядью и золотыми серьгами. Бедный слуга, наказанный уродливой внешностью, растеряно перекатывал свои глаза также: со стороны, в сторону, пытаясь проследить за своим господином. — Этот покорный слуга, — начал было тот тихо и осторожно. — Этот покорный слуга может чем-то унять напряжение своего хозяина? От брошенного в ответ на него взгляда у рыбы кожа из синего стала зеленой. Демон Сюань взглянул на него так, что плавники на спине прижались крепко к телу, а прожилки в глазах стали меньше. Слуга вдруг понял, что быть съеденным костяными охранниками — не такая уж мучительная смерть. Сглотнув, он тут же упал на пол, ударяясь лбом о пол. — Этот никчемный посмел прервать Вас, прошу, пощадите! Изначально, Черноводу было все равно, но неясное ему раскаяние дало повод сорвать злость и раздражение, скопившееся, кажется, даже в кончиках пальцев. — Уйди с глаз моих, но сначала приведи его ко мне! Если сейчас он не спросит его напрямую, его голова лопнет. Когда испуганный до икания слуга был уже на пороге, его догнал еще один приказ, на которой тот только кивнул, неуверенный, увидел ли это его хозяин. За прошедшее время могли сгореть две палочки благовония, если не три, пока уродец не вернулся с пленником за спиной. Как и было приказано, Цинсюаня переодели, правда, не стали отмывать от пыли и волосы причесывать, так что самое обыкновенное черное ханьфу с белым поясом смотрелось странно: будто нищий стащил дорогие одежды, пытаясь выдать себя за господ, но по-прежнему оставался оборванцем, даже при дорогом облачении. — Сюда иди. Ши Цинсюань зашагал вперед. — Стой на месте. Остановился. Смешно даже, но одна из догадок подтверждалась, оставалось лишь удостовериться в этом накрепко. — Ты, — обращение вновь к слуге. Сегодня он, бедный, еще не раз поменяет свой окрас. — Прикажи ему что-нибудь. Рыба открыл в недоумение рот, хотел было спросить что-то. Например, что сегодня с его господином? — Шевелись! — от громкого крика несчастного перекосило и тот, заикаясь и протягивая вперед дрожащую руку, не с первого раза произнес: — Ты, — замялся поначалу, не понимая, перед кем или чем так провинился. — Прыгни и похлопай в ладоши! Право, Хэ Сюань едва сдержался, чтобы не ударить себя по лицу, закатить глаза и громко выругаться. Он смерил слугу усталым и раздраженным взглядом, после возвращая взор на неподвижного и отстраненного Ши Цинсюаня. — Прыгни, — повторил черный демон. — Хлопая в ладоши. Какого же было удивление смертельно напуганного слуги, когда пленник, находившийся чуть впереди от него, действительно прыгнул, глупо ударяя ладонями друг о друга. Получив «свободен» от господина, он ветром метнулся прочь, проговаривая про себя: «что это, что это, скорее прочь, прочь». В комнате остались двое. Однако, Цинсюань все еще походил на безжизненную статую, так, что его выдавало лишь редкое покачивание. Осталось сделать выводы: Цинсюань мертв, он явился к нему, к Черноводу. И он выполнит любой приказ, любой, но лишь его. Теперь, думалось Черноводу, не важно, что именно произошло с этим глупцом, он насладиться предоставленным ему шансом мести. Обойдя пленника, встал позади него, поглядывая на спутанные кончики волос. Ранее у повелителя ветров была особая забота: каждый день он бережно приглаживал свои волосы, собирая в аккуратную прическу, украшая пряди сдержанными или не очень украшениями. Он всегда бранил Хэ Сюаня за его «простой вид», частенько намереваясь вдеть в его хвост очередную заколку. — Посмотри на себя, — нарушив тишину, его речь звучала так холодно и надменно. — Кем ты стал, а, господин повелитель ветров? Нарочно дразнит, нарочно пытается задеть, про себя завывая в мольбах о любой реакции, которая бы опровергла его уже укоренившиеся догадки. Хоть что-нибудь, хоть один дерзкий или жалостливый ответ, и демон просто выбросит его обратно, наверх, забыв обо всем. Но Цинсюань молчит. Стоит и просто молчит, вглядываясь в стену напротив. — Обернись. Приказ выполнен. Демон Сюань сжимает кулаки и отводит взгляд вниз, смотрит, будто не решаясь сделать что-то важное или глупое. — На колени. Ткани черного, простенького ханьфу, шурша, складываются на полу, стоит ранее переломанным коленям упасть на пол. Цинсюань упал перед ним в покаянную позу, опуская голову и складывая руки перед собой. — Лбом касаясь земли, кланяйся мне! Еще не так давно, если бы кто-нибудь увидел повелителя ветров в такой позе, такого послушного и тихого, скорее бы поверил в его подмену, чем в происходящее. Подобно тонкому дереву, его спина гнулась так низко, от чего лоб ударился о землю, царапая и пачкая лицо. — Ползи, — в голосе откровенный яд, надменность, разбавленные величием и по истине господским презрением. — Словно собака к моим ногам. Вставший на четыре опоры, он, некогда гордый Ши Цинсюань, без стеснения волочится по полу, по дороге глупо путаясь в длинных рукавах, от чего у самых сапог Хэ Сюаня падает, ударяясь о его ноги. Неуклюжий, безжизненный, отвратительно покорный. «Ты не мой Цинсюань!» Отвратителен… Сюань отталкивает от себя бывшего небожителя, брезгливо морщась. Отвратителен. Он наклоняется, хватает его за ткань на груди и тянет вверх, от чего Цинсюань не успевает вовремя встать на ноги и вновь валится, шатается вперед-назад. Отвратителен! — Этому телу умереть? Тогда тебе станет легче? Хэ Сюань, ты отвратителен! Его должна раздирать ненависть и желание медленной, мучительной смерти этому богу, но вовсе не отвращение, глубокое и искреннее отвращение. К самому себе. Вдыхая бесшумно и часто, он отпускает Цинсюаня, наблюдая, как тот хлопает растерянно по-прежнему длинными ресницами, отступает, пятится назад. От этой картины становится тошно. Его душат непонятные ему чувства, раздирают изнутри. Словно когда-то кто-то посеял их в нем, а сейчас пришло время — они постепенно взошли, растут, растут, удушая с каждый чужим действием. Обладая мощной энергией и невообразимой силой, он, непревзойденный, не может их вырвать, с корнем, с кровью, выкинуть прочь из своего тела. Остается лишь терять контроль, показывать свою слабость, показывать и снова надевать маску. Снова и снова, снова и снова. — Этому телу умереть? Тогда тебе станет легче? Хэ Сюань впервые за долгие годы молился, чтобы это послышалось ему, а Цинсюань снова повторяет свои вопросы, заставляя очередные ростки в его теле зашевелиться. Пусть замолчит, пусть уйдет, пусть исчезнет вместе с воспоминаниями о невыносимой жизни на небесах. Он теперь и не знает, выдержал бы жизнь бога там, наверху, слишком шумную и праздную, слишком наполненную им одним. Им — повелителям ветра, фальшивым богом. И сейчас он спрашивает, умереть ли ему? Он столько раз заставлял его делать что-то невообразимо глупое и до бессмысленного смешное. Преображаться женщиной, злить Пэй Мина, ввязываться в людские проблемы, сбегать с собраний или вовсе на них не появляться, а после получать неодобрительные взгляды и выслушивать жалобы. Последнее он с каменным выражением, застывшим маской на лице, выслушивал после того, как Ши Уду отчитывал его. Отмахиваясь искусно выполненным веером, он жаловался и жаловался, повторяя… — Позови меня по имени. На лице едва можно уловить признаки жизни или эмоции, но глаза сейчас кажутся не такими стеклянными, их кроет растерянность. — Хэ Сюань. — Не так! Отмахиваясь, вскрикивая, смеясь, рыдая, он повторял снова и снова.  — Мин Сюн. Не его имя.

«Мин Сюн мой лучший друг, правда, Мин Сюн? Ой, перестань, не говори так, ты разбиваешь мне сердце!» «Мин Сюн, давай же, будет весело!» «Мин Сюн, смотри, я похож на императора? Почему ты смеешься? Я выгляжу глупо?» «Мин Сюн?» «Мин Сюн» «Мин Сюн!»

Это ведь и не его имя вовсе, но от обращения к нему вот так, тихо и мягко, жалящие стебли смутных чувств затихают, отступают чуть, позволяя ощутить знакомое спокойствие, смешанное лишь с привычным — странно-уютным раздражением. Как тогда, сидя на божественных, унылых и скучных пирах, когда единственным утешением была вкусная еда и сомнительные разговоры с богом ветра. Сказать, что Ши Цинсюань абсолютно ничего не соображал — ложь. Просветы в сознании означали развитие осколка души, который подобно отломленному корню, пытался вырасти во что-то значимое, величественное. В случае Цинсюаня, его душа пыталась сама себя восстановить, однако потрясения и действия на оставшихся «инстинктах» существенно подрывали все попытки. Странно, но сейчас в его теле главенствовал инстинкт, ознаменовать который можно было бы глупой фразой: «оставаться с ним рядом». А так как ничего и никого, кроме Хэ Сюаня, бывший небожитель не помнил, разумеется, властвовать над ситуацией приходилось демону. Догадки складывались одна за другой. Цинсюань будто делал глоток воздуха, вместе с которым его разум прояснялся — именно тогда он произносил более двух связных слов, именно тогда вызывал в Хэ Сюане бурю эмоций и снова погружался во тьму. В ней он мог наблюдать, как его тело послушно выполняет приказы, повинуется словам, падает на колени, ползет, унижается… И все равно выглядит намного лучше, чем тот, кто с каждой минутой падает в растерянность все больше и больше. Особенный момент — стоило ему «по приказу» позвать демона чужим именем, как внутри начинает тереться кусочек чего-то теплого, разливаясь, растекаясь, увеличиваясь. — Мин Сюн. Демон перед ним такой печальный. Его руки совсем по собственному тянутся к нему, касаются вмиг каменеющих плеч, обнимают. Хотя, скорее просто пытаются сократить расстояние, — на объятие это мало похоже. Не имея воспоминаний о себе самом, о ком-то другом, он довольствуется тем, что знает его. Хэ Сюань, он тот, кого Ши Цинсюань помнит, он тот, рядом с которым Цинсюань должен находиться. Сюань тот, кого он должен слушаться. Глупо, но, ему даже не нужна причина этому «должен». Так почему бы, если есть пункт «должен быть рядом», не может быть «быть рядом так близко, как только позволит»? — Хэ Сюань, — впервые в его речи чувствуется намек на волнение, а неожиданные объятия стали парализующим ядом, подарившим не то спокойствие, не то чувство усталости. — Я сделал что-то дурное? — Ничего такого. Если Цинсюань действительно ничего не помнит, может, это шанс на вторую жизнь? Если Цинсюань действительно ничего не понимает, может, это возможность сделать его своим? Что-то дурное? Невольно и в собственном неведении занял его место под солнцем. Однако если хорошо поразмыслить, сейчас, зная все стороны псевдо-прекрасного, небесного солнца — к черту его. К черту всех небожителей, к черту их благословение. По неведению, во благо прихоти другого — они стали теми, кем не являлись, и все же сейчас, да, именно сейчас, они на своих местах.

Ты помнишь свое имя? Твое имя — Хэ Цинсюань. К черту небожителей и их благословение — ты мое личное проклятие, мое избавление от скуки. Ты — мой возлюбленный.