Натянутая струна

Хлопнула входная дверь. Внутрь ворвались смех, шум, шуршание мешков с продуктами, гудки такси, детские крики. Кто-то нестройно пел Do-Re-Mi Ричарда Роджерса, шумела дорогая — пришлось прикрыть рукой динамик телефона и проорать в коридор: — Эй, алло! Закройте дверь! — в ответ послышался приглушенный смех. Снова завозились, зашуршали, о чем-то вполголоса заспорили, что-то упало, снова засмеялись, но в конце концов раздался хлопок двери, и голоса стихли. Едва слышный мотив Bella Ciao сменил саундтреки «Звуков музыки». — Прости, — чтобы сесть удобнее, телефон пришлось переложить в другую руку. — Соседки. — Все нормально, я понимаю, — на том конце провода уютно шипела сковородка, на которой тушились овощи. Желудок предательски заурчал. — Как ты с ними уживаешься? — С трудом, — за окном с грохотом пронесся мопед. — Если честно, считаю дни до Рождества — скорей бы уехать от них. Сил больше нет, честное слово… — Так плохо? — в голосе по ту сторону послышалась искренняя тревога и грусть, и от этого едва не защемило сердце. Кроме мамы, кажется, так к ней больше никто и не обращался. Захотелось по-простому по-человечески пожаловаться. — Эти сучки вчера мне изрезали кофту и нарочно постирали свитер на девяносто градусов, — в глазах снова защипало от обиды. — Марла — ну та, блондинка — положила глаз на какого-то атлета, который с нами на прошлой неделе тусовался, а он на праздничном ужине сел со мной. И они взъелись. Говорят, что я сплю с ним, что я шлюха. Мы даже не разговаривали с ним! Мне кажется, эти стервы что-то пытались подсыпать мне вчера утром в кофе — я его даже пить не стала. Так мерзко… — Вот же гарпии, — точно также обиженно и сердито воскликнул на тон конце провода голос. — Родная, плюнь на них. Они гадкие. — Угу, — расстроенно ткнула пальцем в цветочек на покрывале. — Еще два дня тут с ними торчать. Завтра работа… Надо речь произносить. И улыбаться для фото. С дурами этими… — Уехать пораньше не можешь? — она зажмурилась и представила, как он стоит, в своем дурацком семейном свитере от матери, растрепанный и рыжий, около плиты. Готовит ужин. Хмурится, слушая ее, делает огонь поменьше, телефон перехватывает удобнее, отходит от плиты… И чего он только выслушивает ее вечные жалобы? Ее человек-солнце. С этими морщинками у глаз, хитринкой в самой их глубине, мозолями на пальцах, уютными объятиями, смешными историями о братьях, старыми балладами в Спотифае… Нелепый до безумия. Такой красивый!.. Марла бы умерла, увидь она его. Кто угодно умер. А он почему-то спрашивал ее, не может ли она уехать домой пораньше, весь такой обеспокоенный, уютный, настоящий, всамделишный… И что он только нашел в ней, дуре? Еще и свитер этот его дурацкий… Она, может, тоже такой хочет!.. Чтобы его мама связала. С ее именем. И кусочек пудинга тоже хочет — она пудинг на Рождество лет шесть не ела, поди. И чтобы он ее обнял, чтобы положил подбородок на макушку, а она бы ухом к груди, и слушала, слушала, как он дышит, как смеется, настоящий, близкий, родной, такой хороший… — Дилан взбесится, — она проглотила собственное бессилие. — Он этой поездкой в Милан несколько месяцев грезил, орать будет. Может быть, с февральского показа турнет… Не, Рон, надо дотерпеть. Завтра вечером мы ужин отсидим, и после этого ноги моей не будет здесь. — Ты уверена? — снова зашипело. Наверное, он снова перемешивал овощи на сковороде. — А ты знаешь, — Лаванда понизила голос и вдруг, сама для себя неожиданно, унизительно хлюпнула носом, — Дилан ко мне опять клеился. Вчера после показа зашел ко мне, прислонился рядом, облокотился — а я в одном лифчике сижу!.. И начал спрашивать, какие у меня планы на Новый Год. Не хочу ли я к нему… — Хей, хей, — голос Рона перебил ее, и почему-то Лаванда почувствовала себя чуть-чуть спокойнее. Будто он действительно стоял за стеной, будто, если Дилан снова попробует подкатить, он загородит ее и скажет, что она не товар на витрине, что она не одна… Кажется, она пропустила несколько фраз, слушая просто его голос. — … слышишь меня? Чтоб он слизней ел! Это называется домогательства, это не нормально. И ты… Может, к черту Дилана? И Милан, чтоб ему провалиться, и февральский показ в Альпах… Разве можно так, что вечно на чемоданах, а Рождество — единственный выходной — одной? Вот об этом она точно не писала в сторис Инстаграма, когда публиковала положенные контрактами фото. Жизнь кочевника — просто туфли от Версаче, а толку-то. Вечные вопросы и претензии. Нормально вообще, когда взрослый жирный мужик орет на девчонку, если она лишний шарик мороженого съела? Если подумать, Дилан и контракта не подписывал с ней, только на словах все. А она — о другие девчонки — и слова против сказать не могла. А вчера, и того хуже, положил руку ей на бедро, словно она одна из его девчонок… Козлина. — Рон, можно я приеду в Нору? — он замолчал. Лаванда еще раз хлюпнула носом. — А? Пожалуйста, можно я приеду? Хочу к тебе… — и сама испугалась, зачастила. — Ты не подумай, можно и не в Нору!.. Я приеду куда-нибудь недалеко, чтобы не отвлекать, мы погуляем с тобой по окрестностям… Я могу совсем и не оставаться на Рождество, если это неудобно, могу в Лондон вернуться, могу в гостиницу. Или, если не хочешь, конечно, это не обязательно. Я просто… — Лаванда, остановись, хорошая моя, — в голосе Рона были едва заметные смешинки. Такие теплые-теплые, нежные — как какао в Сочельник. Как мамины поцелуи в детстве. Как объятия в июльскую ночь. — Я люблю тебя. Конечно, приезжай. Пожалуйста, приезжай! Я… Ты и представить себе не можешь, как бы я хотел этого. У нас, правда, не слишком-то шикарно, но это ничего. Будет весело, я обещаю. Ты можешь остаться хоть на все праздники, правда. Я даже постараюсь убедить маму, чтобы она не вязала тебе этот ежегодний свитер. И чтобы не устраивала вечер шарад. И чтобы… — Нет, я хочу свитер, — она хлюпнула носом, упрямо насупившись. Где-то внутри, около сердца, расползалось облегчение и светлое-светлое, на грани с безумием, счастье. — И в шарады хочу. С тобой в команде хочу. На все праздники, да. И пудинг с монеткой, и бенгальские огни, и радио у камина… Хочу, чтобы у вас все как всегда было, и чтобы ты был. И дорожки от снега чистить хочу! И снеговиков лепить! И привезти твоему папе самую странную машину для очистки яиц, какую только найду. Рон рассмеялся. Он смеялся, а Лаванда сидела и думала — как только это возможно, так безоговорочно и бесповоротно влюбиться в кого-то? Ни разу не видеть лично, а уже думать о том, как они будут, сорок лет спустя, сидеть вдвоем на скамейке около их дома. Это нормально вообще? Краситься к показу Анны Винтур — а самой думать, что у него сегодня тренировка и что он, наверное, очень устанет. Хотеть, словно она влюбленный мальчишка, купить ему пирожных, потому что он их любит и потому что он вечно голоден. Читать в самолете по дороге в Лос-Анджелес Сапковского и Желязны, потому что ему нравится фэнтези. На заставку телефона ставить скриншот из созвона в Скайпе. Улыбаться, как умалишенная, каждый раз, когда он звонит, отмалчиваться подружкам, потому что все равно, глупые, не поймут и не оценят, хотеть его растянутые футболки вместо шелковых пижам от Виктории Сикрет… — Тогда будут и свитер, и шарады, и дорожки, — Рон по ту сторону улыбался. Она скоро его увидит. Бог мой, она скоро его… К черту Дилана, к черту всех. К черту багаж. Отошлют почтой потом, не в первый раз. Уволят — тоже наплевать. — Ты встретишь меня в аэропорту? Я куплю билет на ночной рейс, к пяти утра буду в Гатвике, — и сердце чуть-чуть — самую малость, на вдохе — замирает. Господи, как же она его любит. Наверное, это и есть пресловутое «навсегда».

***

Гермиона предпочла забиться в угол и не возражать и не возникать, когда Винсент и Грег ворвались в их тихую уютную квартирку, вооруженные бог весть откуда взятой елкой и подозрительного вида гирляндами. Вилка одной из них была перемотана синей изолентой. — Когда грабители берут заложников в банке, — флегматично рассуждал Драко, забравшись худой задницей прямо на письменный стол, — самое главное — это не препятствовать. Тогда они, вероятно, оставят тебя в живых. Это говорю не я, это статистика! Вообще лучше не злить их. Это вам подтвердят на любых курсах безопасности. Например, мисс Грейнджер, лучше не тыкать им в лицо своим последним тестом у декана, если по нему стоит единственная пятерка на весь поток. Или… — Ребят, где у вас тут есть отвертка? Чего-то контакт плохой, — Гойл вдохновленно и сосредоточенно возился с длинным проводом гирлянды. — А у нас есть отвертка? — Гермиона вскинула брови, Драко выразительно пожал плечами. — Ничего, — Гойл утешительно хлопнул друга по плечу. — Не переживай! Контакт я и ножом зачистить могу, не беда. Не переживай, — кажется, Малфой пока что и не переживал. — Сейчас как ебнет — вот и будет вам первый контакт. Все звезды увидите, — влез в разговор грубиян-Нотт, незаметно для прочих оказавшийся в дверном проеме. Стоит полагать, Винсент оставил входную дверь нараспашку. — Учтите, санчасть сегодня только до шести. Скорые заняты тем, что вытаскивают у детей лампочки изо рта. Никто не спасет, так-то, Сочельник, как-никак… Эй, Грейнджер, а я к тебе. Есть кабель HDMI? Мы с Пэнс пробуем проектор подрубить, чтобы в Codenames потом зарубиться. — У Малфоя проси, — Гермиона снова мотнула подбородком в сторону друга. — Он сегодня заложник при захвате банка, обещал сдаться без сопротивления. — Да едрить твою!.. — с мстительным «хрусть» вилка питания гирлянды развалилась прямо в руках Гойла. — Все лучше, чем готовить салаты и мясо под руководством Патил, — философски вздохнул Драко, а затем потянулся к ящику с проводами и зарядками. — Не бойтесь, я сейчас всех спасу. В Сочельник те из студентов, кто остался в общежитии, шатались от двери к двери и во всю готовились к тусовке века: закупали алкоголь, готовили столы для бир-понга, готовили еду, украшали комнаты. Историки, само собой, исключением не были. Кажется, что те, кто не смог на праздники отправиться домой, собирались всерьез отыграться за это, и Гермиона, справедливости ради, даже не знала, было ли так каждый год или только в этот раз. Раньше она всегда встречала Рождество с семьей. Драко, впрочем, утверждал, что, если пережить первичную суету, дальше будет действительно круто, и на все панические всплески друзей реагировал одинаково ровно, как будто это была суета пятилетних детей. — От жажды не умрем, салют не пропустим. Остальное — дела грядущего, — флегматично говорил он. Вопреки обыкновению, в этот раз больше всего в общежитии осталось китайцев: из-за вспыхнувшей пару недель назад эпидемии рейсы отменялись, вводились карантинные меры, так что многие решили так и остаться в Кембридже на все время каникул, даром что учебные корпуса вымерли, слово и не было там никогда никого. В корпусах общежития пахло специями и душистым чаем. Даже самые отчаянные уже закрыли учебники, отложили ноутбуки и покинули библиотеки — только парочка отбитых выпускников с юридического до сих пор засиживалась за столами. Все готовились к празднеству. Китайских студентов, впрочем — ровно как, например, и индийский, и восточноевропейских — это волновало куда как меньше, хотя, наверное, здорово развлекало. Рождество для них было просто еще одним днем, не столь важным и сакральным, так что многие даже не наряжали елок. — В моей стране Рождество не празднуют, — говорил Зухран, громила-выпускник с математического, когда они с Гермионой настраивали проектор в большой аудитории перед гостевой лекцией. — Так что я, наверное, выпью глинтвейна с моей девушкой, а потом мы ляжем спать. Оно как-то… Я не знаю. Наверное, каждому свое. Наверное, так. В конце концов Зухран еще утром уехал в Лондон, где по случаю должны были устроить большую световую инсталляцию, и, кажется, подавляющее большинство китайских студентов последовало его примеру — по крайней мере, сейчас их видно не было. Без них общежитие показалось поначалу пустым. Впрочем, может, оно и к лучшему, что Гойл не шугал бедных иностранцев, бегая со своей пресловутой гирляндой между корпусами — выглядел он действительно пугающе. А Кембридж ждал Рождество… — Почему ты не встречаешь с родителями? — спросил Гермиону несколько дней назад Забини, спешащий на свой поезд. — Ты всегда к ним ездила. — Они в Австралии, — отмахнулась тогда девушка. — Долгая история. Мне кажется, они не вернутся назад. — Ясно, — сказал он в ответ, и, как умный мальчик, больше не задавал вопросов. Оно и к лучшему. Эмиграция родителей давалась Гермионе тяжело. Ретроспективно размышляя, вероятно, она и стала триггером к осеннему депрессивному эпизоду, который так здорово прошелся по ней. — Разве ты не поедешь к Поттеру или Уизли? — удивился Драко, когда Грейнджер сообщила ему, что остается. — Поттеры встречают вместе с Дурслями, не хочу навязываться, — ответила она, поморщившись. Муж тети Гарри ее скорее пугал, хотя, стоит сказать, сам Гарри дядю Вернона искренне любил. — И без меня будет толпа. Считай… Их трое, Гарри с семьей, Чжоу, Сириус, Питер, сестра мистера Дурсля, девушка Дадли… И потом, не уверена, что я готова смотреть за неловкой сценой, как Мадж Дурсль пытается осторожно узнать, когда Дадли планирует уже завести детей. Честное слово, это будет ужасно! Миссис Поттер будет ужасно краснеть и нервничать, мистер Петтигрю будет хихикать в тарелку, бедная Петунья… Нет, ну уж нет. Я не хочу при этом присутствовать. И правда не хотела. Ее собственные родители тоже на каждом созвоне спешили узнать, когда же она уже выйдет замуж и родит. Бесило страшно. Додумать мысль, впрочем, тогда не удалось. — А Уизли? — с того момента, как Гермиона с Фредом все-таки сошлись, Малфой относился к благополучию их отношений с какой-то гиперопекающей, почти пугающей внимательностью. Так и кричал всем своим видом: «похерите — убью обоих», тщательно выискивал следы возможных трещин и ссор и чуть ли не на лбу себе написал чертово «я-рядом-если-нужно-поговорить». Это поначалу напрягало и нервировало, теперь скорее лишь смешило. В конце концов, в таких коммьюнити, как факультет, секреты редко держались долго — так что уже на вторую неделю отношений на расстоянии кто-то уже пронюхал, что у отличницы-Гермионы роман, и дальше это были лишь вопрос времени. Золушкой ее не дразнил только ленивый. Шутки однокурсников тонко граничили с беспокойством и желанием помочь, если это нужно. И это тоже, в целом, было неплохо. Фред здорово смеялся, когда она рассказывала ему это все. — Не хочу, — отрезала она. И правда не хотела. Это тоже было бы неловко. В качестве кого могла она приехать в Нору? В качестве подруги Рона? Девушки Фреда? — Загоняешься, — сказал он, прежде чем сменить тему. Наверное, был прав. Но Фред был черт возьми в США, и Гермиона не была готова говорить с его семьей об их отношениях раньше, чем он смог бы это сделать сам. Она ведь действительно хорошенько облажалась в начале, даже если Фред простил ее так быстро, словно только и ждал ее звонка. Все было так хорошо, что аж нереально. Возможно именно поэтому и было так страшно. Гермиона очень боялась оступиться еще раз. Оступиться на глазах Молли и Артура, на глазах у Рона — тем более.

***

— Алло? — Эй, привет, Джинни. Это Гарри. Можешь позвать Рона? — Он на кухне с мамой. Она кудахчет вокруг него, так что, наверное, это по крайней мере на полчаса. Что-то срочное? Кстати, он уже сказал тебе? — О чем? — Приезжает Лаванда, прикинь. — Гонишь! Быть не может! Серьезно что ли? В Нору? Он ничего не говорил! — Не успел, я думаю. Это большие новости! Они болтали по телефону, а потом он входит в комнату — и такой: «она останется у нас на все праздники». Ты бы видел, что потом было, это нечто, я уж думала, в Чарли с Перси вселились по крайней мере близнецы. Они обнялись и скакали по дивану, пока мама не огрела их полотенцем. Мне кажется, Билли до сих пор не верит. — Быть не может… Взаправду приезжает? — Ага, Рон так и сказал. Флер по секрету сказала мне, что он попросил ее посмотреть на его гардероб и помочь ему выбрать одежду, чтобы встретить ее в аэропорту. Безумие!.. — Ну дела… Мать моя женщина… — и потом приглушенно, в сторону. — Да, Дадли, на кровати! Я по телефону говорю. Потом, давай? — Мгхм, тоже суета? — сочувственно. — Не говори, — страдальчески. — Мама с тетей с утра на кухне, что-то готовят, готовят… Дядя прячется в гараже, мне кажется, они с Сириусом в десятый раз перебирают там тормоза мотоцикла, а папа с дядей Питером уехали встречать Люпинов. — Они разве с вами празднуют? — Видимо. Я думал, они с семьей Невилла и Грюмом, но мама не удивилась, так что, наверное, это было частью плана. Ты знала, что в первое совместное Рождество родителей папа отказался отмечать с мамой, потому что праздновал с Сириусом, Питером и Ремусом? Типа, вчетвером. Где-то в лесу. Мама говорит, потом у Ремуса две недели была температура, он сильно заболел. — Ну! — Мне кажется, из наших друзей никто бы такое не выкинул. Вот же жили, а? — Мне кажется, Гермиона бы могла. — Почему? Кстати, а почему она не с вами празднует? — Потому что мой брат — осел. — Рон? — Фред. Они остаются на Рождество в Штатах, и я очень зла на них за это. Ладно мы, но теперь, когда Фредди почти женат, это… — Воу, воу! О чем ты? В каком смысле женат? — Да ну, — снисходительно фыркнула. — Мог бы — уже бы женился, я тебе говорю. Я этого проходимца всю жизнь знаю. И Джордж со мной согласен, наш Фредди попал по полной! — Ты слишком драматизируешь. — Это ты мамочку еще не слышал! Между нами, я думаю, поэтому-то Герм к нам и не приехала. Не хочет, чтобы мама ей весь мозг выела. Хорошо ее понимаю, надо сказать. Ну да ладно, возможно, Лаванда маму немного отвлечет, а потом уже в дело вступит пунш. — А ты разве отмечаешь не у Дина? Мне казалось, Рон говорил, что ты поедешь к нему. — Устаревшая информация, Поттер. Мы с ним разошлись. — О, — озадаченно. — Мне жаль. Давно? — Хм, — будто бы задумчиво. — Около шести часов и двадцати трех минут назад. И это кошмар, потому что до тех пор, как Рон объявил, что его девушка не только не выдуманная, но еще и приедет, это был хай-топик всех семейных обсуждений. Бесит! — Оу, — сочувственно. — Мне жаль. Пауза. — Эй, Джин. А хочешь к нам? Еще успеешь на последний автобус. Будет тетушка Мадж, и она будет стараться ненавязчиво узнать, когда же Дадли наконец женится, и это будет забавно. А еще дядя Вернон обещал, что в этом году не будет увиливать от семейного спектакля! И он наверняка расскажет историю, как тетя Мадж застряла в дверях поезда, он пытался вытащить ее, а ее собака искусала ему ногу. Будет весело, честное слово! — Гарри, — легкое сомнение в голосе. — Не уверена, что это хорошая идея, прости. Ты пойми, мы с Чжоу… Не очень-то ладим. Окей? Пауза. — Чжоу не будет, — удивительно ровно. — Мы расстались. — Ох блин, — приглушенные звуки; кажется, трубка выпала и упала на пол. — Черт, Гарри! Опять? Давно? Я ничего не знала! Почему? — Вообще-то, — грустный смешок в голосе, — она ушла к Седрику. Так что в этот раз, кажется, все-таки окончательно. И да, это довольно унизительно, так что я никому еще не говорил, даже Рону. Не хотел портить ему настроение перед праздниками. Только Дадли знает. — И давно?.. — Пару дней как. Так что, если хочешь, приезжай. Будет девушка Дадли, кстати. Она милая. Художница. Тебе понравится. Ну как? — Ох, Гарри… — вздох. — Я не знаю. — Давай, Джин. Будет весело. А на Новый Год я к вам. И кузена с собой прихвачу, устроим снежную битву. Спорим, Дадли закатает в снег всех твоих братьев? — Какой же ты дурак, Поттер! — сквозь смех. — Ладно, давай. Я тогда скоро приеду, не начинайте открывать подарки без меня, — и следом куда-то мимо трубки. — Эй, пап, подкинешь до станции? Я к Поттерам-Дурслям!

***

— Эй, копуша! Готова? Нам пора выходить, — Драко, скотина эдакая, выглядел на все сто, даже когда особенно и не старался. Гермиона раздраженно бросила расческу на раковину и расплела косичку. Все равно та была кривой. — Иду, — откликнулась она. Ну и пофиг, пойдет так. Настроение было совершенно не праздничное. Малфой ждал уже у двери, обутый и в куртке. — Подожди еще буквально секунду, ладно? — она метнулась в комнату за телефоном, но еще на пороге ее догнал оклик. — Трубка твоя у меня! Ключи тоже! Сумка с закусками тоже! — это, как ни странно, слегка развеселило девушку. — А чувство собственного достоинства? — спросила она, стягивая с вешалки пальто. — Хм, — с напускной серьезностью задумался Драко. — Твое или мое? — Да хоть какое, — она плотнее завязала шарф и натянула вязанную шапку. Снег, как и положено в Рождество, шел стеной. — Никакого, — Малфой развел руками в притворном расстройстве. — А сейчас, если я скажу тебе, что тебе звонил твой ненаглядный, думаю, мы уйдем в кумулятивный минус. Я прав? Гермиона бросилась отбирать свой телефон. Возясь и шутливо ругаясь, они вывалились на лестницу, затем на улицу, и только около угла здания натолкнулись на одну из сестер Патил, укутанную в капюшон так сильно, что отличить становилось задачей не из легких. — Новости следующие, — с ходу объявила она. — Поскольку верховодит тусой сегодня Смит, то придут все, кому не лень: философы, криминологи, теологи, слависты, медики… Куда ни плюнь — все придут. Даже, возможно, программисты. Так что перемещаемся в актовый зал, сообщите всем, кого встретите. Долой границы, празднуем все вместе! — Аминь, — хором прокричали ей вслед раскрасневшиеся от борьбы и смеха Гермиона с Драко. По крайней мере это обещало быть масштабно, верно? Пихая друг друга в бок, они завернули за угол, меняя курс на центральный корпус и Большой Зал, как его прозвали давным-давно среди студентов. Может, еще Годрик Гриффиндор? Интересно, кем же он стал, когда вырос… В кармане Малфоя зазвонил позабытый телефон. — Тебя, — он протянул его Гермионе, а сам предупредительно отошел на два шага, чтобы не нависать темной тенью. До него доносились только ее ответы, приглушенные шарфом, да временами смех. — … и тебя тоже, да… Что? Нет, на кампусе, с ребятами. Вот сейчас идем с Драко… Да, да… Тепло? У нас снегопад, честное слово! Метет четвертый час… Драко запрокинул голову, высунул язык. Начал ловить ртом снежинки. На иссиня-черном небе они казались крошечными, контрастными, белыми-белыми, как звездочки. Где-то вдалеке играл джаз. Юноша раскинул руки в сторону, закружился на месте, завращался, потом снова остановился… Снежинки кружили над головой. Совсем как в детстве. Они с отцом тогда сбежали с какого-то приема на улицу, без пальто и шапок, в туфлях, и точно также ловили ртом снежинки и смотрели на небо, а потом, сильно позже, их нашла мама с тетей Беллой и им здорово влетело. Тетя Белла ругалась и выговаривала им, а они переглядывались и прыскали под нос, будто школьники, и тетя Белла злилась все больше и больше. Интересно, как она? Кто-то из ребят доносил до него новости светской хроники, что она вышла замуж в четвертый раз, и снова неудачно. Интересно, она все еще пыталась менять фамилии? Или решила остановиться на своей и перестать каждый раз разбираться со всеми документами? Ах, тетя Белла… Тетей Беллой в их семье пугали малышей. В тот раз, когда они с папой ловили ртом снежинки, это был банкет в доме будущего второго мужа тети, и поэтому она так рассердилась на них за их выходку, а вечером, когда Драко укладывался спать и родители пришли пожелать ему спокойной ночи, мама с обидой в голосе пожаловалась, что ее, дескать, никто не позвал. И папе пришлось на следующий день купить ей мороженое, а заодно и сыну, хотя это выходило за все рамки педагогической практики. — Эй, идем? — Гермиона мягко прикоснулась к его рукаву, и Драко сморгнул воспоминания. В Рождество всегда было тяжелее, чем в другие дни. Все ехали к семьям, наряжались в уродливые свитера, а его семья облачалась в платья и смокинги, чтобы пить коктейли на приеме у премьер-министра. С точки зрения кого-то другого, может, это было и не так плохо. — Что сказал твой Маэстро? — он филигранно быстро сменил тему, прежде чем Гермиона что-то могла заметить. — А, — она заметно сникла. Но это было хорошо, в смысле, это была быстрая эмоция. Это было совсем не так, как два месяца назад, когда Драко готов был драть на себе волосы от бессилия. — Они с Джорджем летят в Денвер, Ли со всей королевской свитой уже там. Фред говорит, что уже ненавидит самолеты. Молли звала их приехать на праздники, но они как подумали, что туда полтора дня, обратно полтора, три с половиной дня дома… — Еще бы, — цокнул языком Малфой. — Чокнешься. — Вот-вот, — согласно кивнула головой Гермиона. — А так у них все неплохо. Только что говорили с Билли — вот же сплетники, а! — и Фред рассказал, что Джинни спонтанно сорвалась к Поттерам, а к Рону прилетает из Милана Лаванда. Ты доволен, сводник? — А то как же, — Малфой расплылся в широкой ухмылке. — Помяни мое слово, Потный с Рыжей тоже не сегодня так на следующей неделе замутят! — Он с Чжоу, она с Дином, — напомнила Гермиона, нахмурив брови. — Ага, и встречают праздник вместе. Сама-то веришь, что все так? — он снисходительно поднял брови и провел языком по нижней губе. — Я чую, я носом чую, что это пахнет хэппи эндом. Хочешь, поспорим на фунт? — Буду я с тобой спорить еще, — ворчливо отмахнулась девушка. — Ты вечно прав. Иногда я думаю, что ты волшебник, знаешь. Аж бесит! — Ну-ну? — он заинтересовано сложил руки на бедра. — Неужто ты, моя милая, завидуешь? — А то как же, — насупилась Грейнджер. — Конечно, завидую!.. Джинни к Гарри Лаванда к Рону… Я тоже, может, хочу. Только одно дело — Нора, а другое — чертов Денвер. У меня в жизни денег на билеты не будет, да и потом, а будет ли Фред рад, если я ему так прямо на голову свалюсь? А Джордж с остальными? Не хочу быть навязчивой. — Уж что он будет рад — это будь спокойна, — авторитетно заявил Драко. — А что до билета… А чего он сам тебе его не купит, а? — Да ну, — Гермиона совсем скисла. — Мы даже на свидании не были нормальном. Мне неудобно. Не хочу, чтобы он платил за меня, будто я… не знаю… как будто… — Не объясняй, все понятно, — он закинул ей руку на плечи. — С финансами оно всегда непросто, да. У нас с бывшим тоже бывало по-разному, — а вот имени Шона он до сих пор старался избегать. Больно уже не было, но что-то внутри все равно переворачивалось. Они же так и не поговорили толком после расставания. Гермиона, чуткая девочка, молча протянула руку, устраивая у него на пояснице. — Пойдем? А то у меня ботинки скоро промокнут… — М-мх, — согласился он. Слишком много сожалений и воспоминаний для одного вечера. … а Большой Зал тем временем уже сверкал и гудел, словно громадный улей, кишмя кишел студентами и редкими научными сотрудниками, которые тоже решили остаться на вечер на кампусе. Сквозь приближающийся шум разгоняющейся вечеринки был отчетливо слышен хохот великана-Хагрида, и они ускорили шаг. Хагрид, любимец всего университета, лесничий, как раз рассказывал, как они с завхозом Филчем на днях играли с их друзьями в «Подземелья и Драконов».

***

— Эй, Сириус… Ты идешь к столу? Все уже собрались, ждем только тебя. — Да, Лилс. Дай мне минуту. Ничего? — Конечно, Сириус. Хочешь, побуду с тобой? — Нет, нет… Что ты. Ты иди. Сегодня такие красивые звезды, такое чистое небо. Хочу побыть тут еще чуть-чуть. Вон, смотри — созвездие Льва. А вон там — Дева. Красиво, а? — Очень… — теплое прикосновение ладони между лопаток. — Не задерживайся долго, ладно, милый? — Ага… Я скоро. Хочу побыть тут еще немного… Мне… мне надо подумать. Ты иди, все там уже собрались, Лилс. Иди.

***

Ему всегда нравились звезды. В детстве они с братом часто сбегали вечерами на улицу и лежали в высокой траве, держась мизинцами, ища знакомые созвездия и стараясь не моргать, чтобы не пропустить падающую звезду, и из комнаты бабушки по обыкновению играли старые скрипичные концерты, и, пока мама не выходила на крыльцо искать их, вселенная была бесконечной. Он часто вспоминал это в школе, когда, поссорившись с матерью, сидел один в комнате, запертый с домашней работой по математике или химии. Думал о том, как сверкали звезды. Каким глубоким казалось небо. Брат по обыкновению смеялся над ним, ерошил волосы, советовал выключить в себе гадкого утенка и перестать корчить рожу. На брата он тоже сердился — но всегда как-то вполсилы, как будто понарошку. Наверное, с братом иначе было никак. Они впервые серьезно и поссорились-то уже в старшей школе только. А тогда все было иначе. И мать спустя пару часов всегда отходила, и они втроем сидели на диване, пили Колу и смотрели шоу по телевизору — какую-нибудь викторину или один из этих сериалов с бесконечным сюжетом. И это было здорово. Но все-таки те вечера в детстве, когда они с братом лежали вдвоем на холодной земле, всегда были самыми лучшими. Он всегда вспоминал их, когда ему было холодно и одиноко. И всегда нежно перебирал в памяти, когда смотрел на звезды. — Центр, Центр, я Полюс-два. Передаю SYNOP. Как слышно? Подтвердите. Прием. Синевато-фиолетовое сумеречное свечение у горизонта совсем не походило на глубокое небо цвета индиго, которое он запомнил с детства. Здесь все было иначе, на краю света. Даже самого света здесь почти не было — только холод, ветер и полугодовалая ночь, сквозь которую едва разглядишь собственные руки. — Полюс-два, вызывает Центр. Связь подтверждаю. Прием. — Центр, я Полюс-два. Передаю наблюдения. Группа один. Ноль один ноль два три. Группа два. Один два семь восемь два. Приём. В первый раз они с братом крупно поссорились в тот год, когда он заканчивал школу — высокий, широкоплечий, счастливый. Брат сказал, что уедет, и они крупно сцепились, поцапались до крика, до неумелой драки, которую пришлось разнимать лучшим друзьям брата. Может, в этом и была проблема? В том, что у брата теперь были другие люди, своя жизнь, бесконечные горизонты — а у него, мальчишки в школьной форме, не было ничего и никого, кроме воспоминаний и вечером втроем на диване перед телевизором? У брата были красивые друзья. Они любили друг друга и мечтали создать что-то невероятное. Они были веселыми, живыми, настоящими, они пели песни и протестовали против вырубки лесов и ограничения прав и гражданских свобод, они носили яркую одежду и длинные волосы, они смеялись, сидя ночью на крыше их особняка, а он, маленький одинокий мальчишка, отнекивался от приглашений брата, прикрываясь домашней работой, и в тайне мечтал, чтобы брат выбрал остаться с ним в комнате, как раньше, как в детстве, вместо того, чтобы идти к своим друзьям. А он трепал его по голове и уходил. И, когда он сказал, что вместе с парнями уедет, что покидает дом отца и матери… Да, они подрались. Катались по земле, а потом тяжело дышали, цепко удерживаемые чужими руками. — Полюс-два, я Центр. Повторяю последовательность. Ноль один ноль два три. Один два семь восемь два. Подтверждаю получение. Прием. И, после краткой паузы, куда менее формально. Тише. — Регулус, с Рождеством. Прием. Наверное, он так и не научился дружить так сильно и отчаянно, как брат. Наверное, так и остался одиночкой в зеленом галстуке. Может, они был другим? Лучшим другом брата были его одноклассники, вместе с которыми он шкодил в школе и работал в первый год университета в NCCL, его лучшими друзьями — книги и звезды. В отличие от брата, он никогда не любил шумных вечеринок или забитых людьми артерий городов. Он любил небо. Тишину. Только теперь в его распоряжении было бескрайнее небо Арктики, нескончаемые горизонты, синильная чернота провалов космоса. И Рождество. Наверное, если Санта-Клаус есть, он должен быть его соседом? Если не на Шпицбергене, то где еще ему быть? — С Рождеством, Патрик. Прием, — ответил он. Они давно пережили обиды подростковых лет. Давно выросли из тех ссор и недопониманий. Они были давно взрослыми, хоть оба так и не женились, не завели детей. Но, наверное, в конце концов они оба пришли к тому, к чему хотели — они оба улыбались завтрашнему дню, оба любили эту жизнь. Когда Регулус приезжал из экспедиций, они с братом шли пить пиво в бар около Блэкфрайарз, а потом заваливались в квартирку Сириуса и до утра слушали пластинки на старом виниловом проигрывателе. Летом они по обыкновению ехали с крестным Сириуса и его друзьями на несколько дней в Шотландию, на Пасху волонтерили в приюте для бездомных, а на день рождения матери приезжали к ней в поместье, привозили цветы и торт, жгли свечи и смеялись. Она ворчала и загадывала желание, и, хотя никогда не призналась бы в этом, она надевала всегда свое самое лучшее платье, поправляла волосы, красила губы, приговаривая, что ее мальчики ее разбалуют. Они давно выросли. И, хотя мать этого никогда не признавала, кажется, все-таки она ими гордилась. Иначе почему на ее каминной полке стояли их фотографии? Над Шпицбергеном разливалось северное сияние. Он давно вырос — и все равно, каждый раз, когда он стоял вот так, запрокинув голову, глядя в небо, ему представлялось, что ему снова шесть или семь. И он лежит в высокой траве, рука об руку с самым близким и самым дорогим другом в своей жизни, а в окнах дома театром теней виднеется фигура отца в кресле, фигура матери в столовой… С Рождеством тебя, братец. Может быть, если ты сейчас смотришь на небо, ты услышишь меня? Люблю тебя. Ты еще помнишь, как находить полярную звезду, а? Я вот помню. Я все помню. Я люблю тебя, брат. Слышишь?

***

Дверь снова тихонько скрипнула, раскрылась, желтый прямоугольник света выглянул наружу вместе с растрепанной головой. Гарри поправил очки. Сириус стоял у изгороди, глядя в звездное небо, и его грива волос казалась еще длиннее, чем была на самом деле. — Эй, приятель… С тобой надо? — Дадли осторожно ткнул кузена в плечо. — Не, — мотнул головой Поттер. — Я сам. И вышел на улицу, аккуратно прикрыв дверь. Над головой были звезды. Млечный путь разливался, как будто нарисованный художником-импрессионистом, и над самой головой матово светилась Большая Медведица, бесстрастная и благостная, а Сириус стоял, такой маленький на фоне этого звездного великолепия, черный силуэт человека со звездным именем. Крестный Гарри всегда тяготел к небу. Когда-то, когда Гарри был совсем крохой, Сириус с Питером брали его на крышу, и они сидели втроем, глядя на россыпь огоньков над головой, и Сириус рассказывал легенды, расчерчивая худым пальцем геометрические фигуры созвездий, а бок Питера был теплым-теплым, и Гарри по обыкновению задремывал, и сидел так, разомлевший и счастливый, и видел красочные сны, пока папа не поднимался и не уносил его в кроватку. Маленький Гарри был всегда лучшим в астрономии. Так он и подружился с Гермионой. — Эй, — он тихо окликнул Сириуса, подходя к нему. — Ты тут уже почти полчаса. Тетя Петунья волнуется, что ты простудишься. Пошли внутрь? — Смотри, шкет, — он указал пальцем в плечо Ориона. — Видишь, как сияет Бетельгейзе? Это мой старик шлет нам свое благословение. А вон там — Плеяды и Альдебаран. Красиво, а? — Ага, — против воли получилось почти шепотом. Поттер прокашлялся, со смущением выгоняя из голоса восторженную робость. Ввернул, улыбаясь. — А вон там — Сириус. Сам тоже машешь нам с неба? Благословишь? — Паршивец, — Сириус рассмеялся лающе и растрепал крестнику волосы. — Все-то тебе смеяться, хуже отца. Надо тебе издеваться над сентиментальными порывами бедного крестного, а? Зараза!.. — Сам такой, — Гарри пихнул Сириуса в бок, и они с минуту возились, пока в конце концов Поттер не оказался пойман захватом за шею. — Капитулирую, — сквозь смех признал он, и еще с минуту они стояли рядом в полуобъятии и смеялись, пока над головой мигали рождественскими гирляндами миллиарды звезд. — Пойдем, — в конце концов позвал тихо Сириус. Еще пять лет назад он бы затянулся в последний раз, затушил сигарету, выдохнул бы в морозный воздух струю дыма — но он уже несколько лет, как бросил, и сейчас он лишь кинул последний взгляд на небо, прежде чем развернуться. — Эй, — позвал его Гарри, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Слушай, я хотел спросить тебя… Если я совсем недавно расстался с девушкой, но сейчас, ну… Если я чувствую… чувствую что-то… к другой. Это плохо? Это слишком быстро? Как ты думаешь? — Нисколько, — Блэк легко пожал плечом, разворачиваясь вполоборота. — Если ты действительно чувствуешь, в этом нет ничего плохого. Почему же? — Я просто… — Гарри отвернулся к Большой Медведице. — Не хочу накосячить, хорошо? Она сестра Рона. Я знаю… Мы не говорили об этом, но я чувствую, как боится оступиться Герм. Как выверяет каждый шаг, загоняется, переживает. Рон считает, что она просто слишком тревожная, а я, кажется, понимаю ее. Я не хочу обидеть Джинни, если вдруг это не серьезно. И не хочу давить на нее. Я ведь знаю ее типа… с одиннадцати? Она мой друг. Что, если я все разрушу? Я не хочу. И я просто… — Эх ты, малыш, — Сириус в два шага вернулся назад, к ограде, обхватил юношу обеими руками, прижал к себе. Устроил подбородок на макушке. Он тут же вцепился в ответ, совсем как в детстве, и они стояли, обнявшись, легонько покачиваясь, и голос Сириуса утробно вибрировал в его груди под щекой Гарри. Гарри не сразу разобрал, что именно говорил Сириус. — Ты знал, что твой папа был влюблен в твою маму почти шесть лет, прежде чем они сошлись? Он так долго пытался добиться хотя бы ее дружбы, что, когда достиг ее, еще полтора года буксовал и боялся позвать куда-нибудь, боялся облажаться. Прямо как ты. Очкарики. А потом она пошла на Рождественский Бал с другим парнем, как друзья, но Джим все равно проплакал в общежитии почти весь праздник, потому что не знал, не упустил ли он свой последний шанс, а Ремус сидел с ним и подавал салфетки. Утром он был весь опухший, так что Питер соврал Лили, что это аллергия, и она украла для него лекарство из кабинета медсестры, попалась, и потом еще две недели отбывала наказание. А еще через месяц она сама позвала его гулять в выходные, и мы часа два выбирали, что ему надеть, потому что он очень переживал, а я тогда так разозлился на него под конец, что мы поругались. И он опоздал на десять минут и ужасно стрессовал из-за этого. А Лилс смеялась весь вечер, потому что свитер он выбрал дурацкий. А потом они поцеловались, и она рассказала, что тоже была в него уже очень давно влюблена, но боялась, что, если у них не выйдет, она потеряет не только Джима, но и всех нас. Меня, Рема, Пита, родителей Джима, мою матушку… Но ведь все выгорело, а? Вон какой ты вырос, шкет. А ведь я помню тебя еще совсем крохой, когда прибежал в роддом, с цветами, и там твоя мама, бледная-бледная, и ты. Такой маленький! Я едва не поднял панику, думал, вдруг ты чем-то болен. Кукольный совсем. Я еще тогда сказал, что покусаю любого, если не стану крестным. И мне обещали, что я буду им, а потом дали тебя подержать на руках. Представляешь? Я тогда думал, что умру от страха, когда твой папа передавал мне тебя на руки. Ты был такой смешной, сморщенный весь, с этим своим чубом… А потом вы друг взял и вцепился в меня, да так крепко, что я сразу понял, что все с тобой хорошо. М-мм? Вот увидишь, малыш, все будет хорошо. Ты хороший человек, Гарри. Все будет как надо. Да? — Угу, — Гарри крепче сжал руки вокруг крестного, еще на несколько десятков секунд, прежде чем отпустить его. — Спасибо тебе, Сириус. Я просто… — Я знаю, — он снова взъерошил ему волосы. — Пойдем в дом, пацан. Твоя тетя уже, наверное, с ума сходит. — Да, — они двинулись к дому. Из-за забора от соседей бойко бренчал Hungry Like the Wolf, из дома доносился низкий хохот Вернона Дурсля. Кажется, Джеймс Поттер уже начал рассказывать свои знаменитые истории. Уже на самом пороге Сириус на секунду замер, обернулся. И именно в этот момент — в Сочельник, в магическую ночь удивительного мира — сквозь черный небосклон пронеслась, разбрасывая вокруг услышанные желания, падающая звезда. Сириус улыбнулся, глядя в небо. — С Рождеством тебя, братишка… Где бы ты ни был. Хлопнула дверь. И двор опустел.

***

Над Кембриджем звезд видно не было. Единственная звезда — в рождественском вертепе около церкви, где старая растрескавшаяся от времени скульптура Марии показывала таким же растрескавшимся от времени волхвам новенького и свежевыкрашенного Иисуса в белоснежной всамделишной простыне, замотанной так, будто он был борцом сумо. Кто бы ни занимался созданием композиции, церковь могла бы счесть его богохульником, и, честно признать, иронии в этом во всем было хоть отбавляй. Зато над кампусом запускали салют. Студенты толпой вывалились из Большого Зала, наблюдая за рыжими и фиолетовыми цветами огней над крышами, и Гермиона, раскрасневшаяся от танцев и вина, доверчиво прижималась к теплому боку Драко, мечтательно и совсем капельку печально глядя на фейерверки. Должно быть, думала о своем музыканте, который в школе обожал пиротехнику. Малфой украдкой обнял ее, прижимая ближе. Все-таки встречать Рождество с кем-то близким, пусть бы и лучшей подругой, было куда лучше, чем встречать одному, как ему довелось несколько лет назад. Встречать в душащем галстуке на светском приеме? И того хуже. Но теперь вокруг него были друзья. Он крепко стоял на ногах, он не боялся завтрашнего дня — может быть, это хороший знак? Так было не всегда. — С рождество-ом! — протяжно крикнул кто-то, кажется, спутник одной из сестер Патил. В лицо его Драко не знал, но стоял парень все время с ними. И он хотел было рассмеяться вслед за другими, подхватить вопль, может, шутки ради, опрокинуть расслабившуюся Грейнджер в сугроб — но тут он повернулся и увидел Шона. И это… Ладно. Встречать своих бывших — это не весело, в любом случае. В лучшем случае это неловко, в худшем случае это кончается мордобоем, в прочих… Ну, разбитое сердце — особенно если расставание вышло шумным, болезненным, резким, с кучей обидных слов и одним-единственным резким ударом — почти гарантировано. Драко почувствовал, как его собственная улыбка восковеет на лице, потому что, ну, это был Шон. Тот самый Шон, с которым они летом ездили на мотоциклах по всему острову, с которым они украдкой целовались за кафетерием после футбольного матча, тот самый Шон, который… … который сейчас обнимал за плечи какого-то улыбчивого блондина в сером худи, что-то шепча ему на ухо и глядя на салют. Это было… Ауч. Не то, чтобы Драко действительно считал, что они еще могли сойтись. Есть такие прощания, после которых можно остаться приятелями или даже друзьями, но партнерами — навряд ли. И все-таки это было больно. Он и сам не знал, почему — может, из-за того, как именно закончился их последний разговор, может, из-за того, что он почти неделю решался сказать об этом хотя бы Гермионе, а, может, из-за глупой и вопреки всему почему-то еще живой гордости. Кто знает? Резко стало холодно, веселье выветрилось так быстро, словно было газообразным. Шон обнимал своего спутника, смелый сукин сын, и смеялся счастливо. А Драко хотел вернуться в комнату, запереть дверь, как запирала ее Грейнджер в октябре, и скрыться под одеялом, притворившись, что ничего не было. Они с Шоном никогда не обнимались на публике. Никогда. Они были вместе сколько… Почти год? Гребанный ад!.. Он крепче обнял Гермиону и отвернулся так резко, что заныла шея. Ну к черту, к черту, он не позволит этому испортить себе Рождество. Он здесь, с друзьями, Крэбб и Гойл подготовили квиз, а Грейнджер наверняка застрянет в споре о чем-нибудь крайне важном и бесконечно неважном с кем-нибудь из философов, как она часто делает, а еще будут сестры Патил, две ведьмы в красном, и Пэнс наверняка будет кружить вокруг, а у Нотта всегда лучшие коктейли, и вообще… Не думать о дурацком бывшем с его новым дурацким бойфрендом. Это совсем уже мыльная опера, ну ей-богу! Драко отвернулся так резко и стремительно, что это не могло не привлечь внимания. Шон обернулся — и на несколько секунд замер, словно и не ожидая этой встречи. Да разве же кампус такой большой? Он закусил губу, брови изломились. Рука, обнимающая спутника, непроизвольно сжалась на его плече. В конце концов он тоже отвернулся — но медленно, словно бы через силу, словно бы надеялся поймать чужой взгляд. Словно бы нехотя поднял голову к небу, где гремели последние салюты. Как Драко не увидел взгляда, направленного на него, так не увидел и Шон другого взгляда, который в свою очередь буравил его затылок.

***

— Драко, мужик, — без предисловий начал Гойл, когда вся толпа ввалилась обратно в Большой зал и разбрелась по углам, скидывая куртки и пальто. — Тут твой мудак-бывший. Хочешь, я его за шиворот из зала выставлю? Я могу. Гермиона закашлялась, согнувшись пополам. — Чего? Это сволочь решилась сюда прийти? Нет уж, Грег, после меня, сначала ему втащу я!.. — она воинственно скинула шапку и шарф и зарыскала глазами по залу. — Где он?! Малфой схватил ее за плечи, удерживая от кровавой и бессмысленной — давайте начистоту — расправы. Ему хотелось то ли рассмеяться, то ли заплакать. Если совсем уж откровенно, до стыдливого румянца, какая-то маленькая часть его души даже хотела, чтобы разъяренная Грейнджер ураганом налетела на Шона Дерби, въехала ему по челюсти так сильно, чтобы синяк остался, чтобы ее оттащили испуганные ребята, чтобы Шон, зажимая рукой разбитый нос посмотрел на него, Драко, вспомнил бы, как сам ударил его, понял бы… Это было глупо. Даже как-то по-ребячески, что ли. Побыть не при чем, будто бы не успеть вмешаться — но почувствовать реванш, почувствовать, что другим не все равно, что теперь-то Шон точно поймет. Да разве Шон идиот? Он все понимал и без того. Шон не был единственным, кто был виноват в их расставании. Может, крышу сорвало у него, может, это он начал распускать руки, но в любой ссоре виноваты оба — и Драко остыл достаточно, чтобы понимать, что это было так. Больно было не только ему. — Это Шон, мой друг, — сказал Драко как-то в августе одному из своих приятелей, с которым они встретились на западе Лондона. Тогда он не заметил и не осознал, как исказилось лицо его бойфренда, как промелькнула обида. Шон Дерби не хотел быть чьим-то секретом, а Драко не был готов к тому, чтобы говорить открыто об их отношениях. Наверное, все уже тогда клонилось к финалу. Наверное, встреться они в другое время, в другой реальности, наверное, тогда у них могло что-то получиться, но вышло так, как вышло, и Драко, как бы ни хотел зловредно взглянуть, как разгневанная Гермиона кричит на его бывшего возлюбленного, понимал это. Понимал, что Шон, в сущности, заслуживал кого-то, кто бы позволил поцеловать себя в Рождественскую ночь у всех на виду. Кого-то, кто не прятался бы за стенам тканевой палатки, чтобы обнять. Кого-то… Может, Малфой и сам заслуживал такого? Пэнси, застрявшая неподалеку в компании двух девочек на курс младше, отвлеклась от разговора, прислушиваясь к происходящему. — Все в порядке, — мягко произнес Драко, обнимая недовольную и вырывающуюся Гермиону. — Я знаю, и все в порядке, хорошо? Идемте танцевать. Ну же, — и они пошли. Гойл ухватил откуда-то вышедшего Захарию, Гермиона цепко поймала за лацканы пиджака Крэбба, и все они, хватаясь за чужие плечи и талии, собравшись в один большой хоровод, запрыгали, запрокидывая головы и хохоча, не попадая в бит. Два или три раза, раскручиваясь, Драко боковым зрением ловил взгляд Шона, но долго старался на это не задерживаться. Ну к черту. Рождество же!.. Долго раскачиваться не пришлось. Тео, уже принявший на грудь, в сбившейся на бок белой бороде, запыхавшийся и красный, принес им пунш, а Аманда и Парвати уже во всю кружились в центре зала. С воплями и смехом мимо пробежали незнакомые ребята в костюмах оленей. Захария, покачиваясь, ушел в угол, где энтузиасты-теологи проигрывали в пух и прах филологам в бир-понг, и уже через несколько минут скорбные стоны сменились воодушевленными подбадриваниями и азартными восклицаниями. Нотт продолжал разливать пунш всем желающим. Над кампусом отгремел еще один салют, стрелки часов перевалили девять вечера, а вечеринка, шумная и беспечная, разрасталась и разбегалась, так что Драко, окруженный друзьями, пьяный этой ночью и хитами ABBA, забыл и вытолкнул из головы все свои печали — пусть, пусть все уходит прочь! Он рассмеялся, подхватил Гермиону за бока и поднял в воздух, закружил. — Идио-от, идиот! — смеялась и вопила она, колотая ладонями его по плечам. — Поставь меня на место, скотина безобразная, я тебе уши откушу, поставь!.. Найдя себе столик в углу, они еще долго хихикали, переглядываясь и наблюдая, как неловко и нелепо танцуют их друзья. Вскоре и Гойл с Пьюси присоединились к ним, потом Грегори снова ушел на танцпол, и за столик приземлились Винсент, Теренс Хиггс и Паркинсон. Все трое были запыхавшиеся и веселые. — У Пэнс дьявольская вестибулярка, — сообщил Терри. — Мы взялись кружиться — так я чуть не блеванул, я вам говорю. — А я хоть сейчас могу по прямой пройти, — самодовольно вздернула нос Пэнси. — Я вообще-то в школе в команде по спортивной гимнастике была, так-то. Эй, Драко, милый. Какой-то парень на тебя последние минут пять смотрит, прям не отрываясь. Ты его знаешь? Малфой оглянулся — и в упор столкнулся взглядом с Шоном, о котором, честно сказать, чуть не позабыл. Чуть — потому что где-то глубоко внутри все-таки было тягуче-тяжелое, напряженное. И Шон, и его блондинистый бойфренд смотрели прямо на Драко, и тот, гордо вздернув подбородок, отвернулся. — Да, — ответил он, и почувствовал, как рука Гермионы нашла под столом его и сжала. Это внезапно прибавило ему решительности. — Это мой бывший. Мы нехорошо разошлись осенью, здорово обидели друг друга. С тех пор я его толком не видел. Это было… Вау. Драко почувствовал, как рука Гермионы сжалась сильнее, ее палец осторожно поглаживал его запястье, задерживаясь на пульсе. Он только что… что? Признался, Паркинсон и всему факультету, что он гей? Вау. Наверное, он все-таки чуть-чуть перебрал с пуншем — он даже не успел напугаться, прежде чем слова сами собой выскочили из него. — Паршиво, — первым отреагировал Терри. Он скривился, как от лимона, и Драко уже приготовился к какому-нибудь выпаду в свою сторону, однако, вместо этого… — Я расстался в том году с Гестией Кэрроу, и, честное слово, до сих пор трудно находиться с ней в одной комнате. А уж так недолго… Сочувствую, парень, — и хлопнул по плечу, словно это было совсем не страшно. Бетонная плита на сердце, привычная до того, что стала почти незаметной, с хрустом стала разламываться по центру, и Малфою вдруг до чертиков захотелось обнять придурка-Хиггса, все еще кривившегося в сочувствии. — Ты не говорил, — протянула Пэнси едва ли не с обидой, и в этом вдруг было столько черт возьми обычного, нормального, естественного, что Драко захотелось смеяться. — Так ты… Ты гей? Или бисексуал? — Гей, — ответил Малфой, и, протянув ладонь, накрыл ей руку Паркинсон. — Прости, Пэнс. Надо было сказать. — Ничего, — пожала плечами она, хотя по глазам и надутым губам было видно, что она все еще обижена. — По крайней мере, у нас с тобой схожий вкус в парнях. Уже что-то, — и добавила, хитро прищурившись, — ты, самовлюбленный засранец. И — черт побери! — ее смелость казаться уязвимой, ее искреннее огорчение тому, что про нее могли подумать, что она отреагирует как-то иначе, ее язвительный сарказм… Драко всегда думал, что не делал тайны из своей ориентации. Возможно, даже у этого были свои ступени, куда он мог двигаться. И он рассмеялся, счастливо и облегченно, украдкой вытирая выступившие на глазах слезы. — Грейнджер, драка за Малфоя официально отменяется, — заявила Пэнси, которая, кажется, все-таки чувствовала себя чуточку неуютно. — Пошли танцевать примирительный танец. — У меня вообще-то есть бойфренд, — возмущенно начала Грейнджер, за руку утаскиваемая в центр зала. — Не стала бы я с тобой за него!.. Чьи-то спины скрыли девушек за собой, из динамиков играл Coldplay. Харпер и Уоррингтон, оба с огромными пивными кружками, братались с Хагридом. Жизнь, в общем-то, была хороша.

***

— Сэр, будете чай или кофе? — улыбчивая стюардесса в праздничном колпаке наклонилась к Джорджу. — Нам с братом ничего не нужно, спасибо, — тихо покачал он головой, и девушка, кивнув и улыбнувшись на прощание еще раз, уплыла куда-то в конец самолета. За окном прямо под крылом плыли плотные облака, окрашиваемые солнцем в золотистый. — В Лондоне через пару часов уже Рождество, — подал голову Фред, который последние четверть часа активно изображал, что спит. — Тупо, что нам даже не позвонить домой, мы приземлимся уже в первом часу по Гринвичу. — Да ладно, — Джордж легкомысленно пожал плечами. — Ма будет рада и в половине первого. Не думаешь же ты, что они разойдутся, как крысы в сказке о Золушке, все ровно в полночь, а? И потом, не забывай, сегодня большой день: впервые за много лет у мамы появилась реальная надежда женить нашего непутевого Ронни. Уверен, они сегодня задержатся. — Да ну скажешь, — Фред рассмеялся. — У мамы что ни год, то новые невесты для него. Эта просто решилась на то, чтобы явиться вживую, вот и все. — Мой милый, мой наивный брат, — он скорбно скривился. — Последний раз у Ронни была живая подружка из плоти и крови еще в средней школе, и наша мама едва не отчаялась, когда в Нору вдруг приехала Грейнджер. Но тут! — он драматично вскинул руку, пресекая любые возражения. — Но тут ты, коварный соблазнитель, увел ее, и на милый, наивный, добрый Ронни… — Придурки, спать мешаете, — с места у окна раздался раздраженный голос Ли. — И зачем он только занял место у иллюминатора, если все равно дрыхнет? — шепотом спросил Джордж, и оба брата засмеялись, как будто снова были пятнадцатилетками на задней парте в классе английской литературы. Джордан пробормотал что-то сквозь сон, отвернулся сильнее к стенке, и в этот момент большое облако скрыло обзор, закутав самолет в туманный сумрак, а ребенок в начале заслона захныкал. Самолет летел в Денвер. Солнце должно был сесть через несколько минут.

***

Ближе к часу ночи большая часть празднующих начала расходиться. Разошедшиеся не на шутку археологи ушли дышать свежим воздухом, мистер Филч и Хагрид вдвоем отправились во флигель допивать виски и говорить о новой стратегии в своей игре, уставшие и радостные студенты потихоньку расползались по общежитиям и комнатам друзей. Оставшиеся по большей части собрались в районе сцены Большого Зала: расселись кто на стульях, кто на ступеньках сцены, кто прямо на полу, притащили откуда-то из подсобки гитару, собрали по залу остатки алкоголя, укрылись собственными куртками и шарфами. За окном падал снег. Это была одна из тех ночей, когда хором поют Yesterday и делятся секретами, когда приглушают громкие голоса и смеются бережно, вполсилы, когда признаются в любви друзьям и наводят новые мосты. Была одна из тех удивительных ночей, какие встречаются, пожалуй, только уже ближе к утру. Наверное, в Рождество не бывает иначе. — Мне жаль, что мы все так разосрались по осени, — пьяно-грустно призналась Пэнси, оседлавшая один из немногих стульев и теперь похожая на римского полководца. Впрочем, возможно, это говорило пьяное сознание Малфоя, который только-только на днях закончил читать сборник Цицерона — римского во внешности Пэнс не было ни на грамм. — Это было тупо. Я имею в виду… Это же правда было тупо, да? — Да, — согласился Крэбб. — Было тупо. — Мы же больше так не будем, да? — продолжала Пэнс. Ее розовый бант в волосах забавно покачивался в такт любому движению головы. — Не будем? — Конечно, — убежденно согласился какой-то парень, ни лица, ни имени которого Драко не помнил. Возможно, он был из первогодок, а, возможно, и вовсе с другого факультета. Кто знает? Это, впрочем, никого и не смутило. Пэнси радостно закивала головой, неуклюже попробовала сесть удобнее и чуть было не свалилась со стула. Кто-то засмеялся беззлобно. Гермиона сидела на ступеньку ниже Драко, прислонив голову к бедру, и он рассеянно и наполовину инстинктивно перебирал ее кудри, укладка на которых давным-давно рассыпалась ко всем чертям. Волосы были мягкими, упругие кудри щекотали кончики пальцев. Движение заземляло и придавало надежности. Где-то за их спинами — Драко не видел, где именно — устроились Терри Хиггс, Ханна Аббот, неразлучное трио из Макмиллана, Финч-Флетчли и Боунс и, кажется, кто-то еще. Он точно не видел, только затылком чувствовал, как время от времени на них с Гермионой смотрят, хотя, возможно, и это ему только чудилось. В воздухе пахло чем-то сладким. Тихонько играли рождественские треки из колонки, время от времени шуршали обертки конфет, где-то в отдалении гремели фейерверки и нестройный хор голосов кричал поздравления. Была ночь Рождества — самая волшебная, самая прекрасная в году. Они сидели, говоря о чем-то, и Крэбб напевал под нос, и было так спокойно, как почти и не бывает, и даже тревожная и вечно задающая себе слишком много вопросов Гермиона замолкла, улыбаясь нежно и задумчиво, сверкая глазищами, выводя круги пальцев по колену Малфоя. Он моргнул раз, зажмурившись на секунду дольше необходимого — хотелось запомнить это здесь и сейчас, сохранить на внутренней стороне век. Пусть будет. Пусть сохранится, а? Когда все хорошо. Когда все так, как надо. Когда Гойл рассказывает какую-то историю, когда Захария с Тео сидят едва ли не в обнимку, когда теплые пальцы Гермионы что-то чертят-пишут на ноге… Можно так, а? — Это такой отстой, — ни к селу, ни к городу сказала Пэнси, когда рассказ Гойла завершился, а уютная тишина задержалась на пару минут. — Такой отстой!.. — Что именно? — спросила Боунс откуда-то из-за спины Драко. — Да все это, — уныло отмахнулась Пэнс. Кажется, градус в ее крови уменьшался, и, хоть до похмелья было еще далеко, это все равно в конце концов приходило к меланхоличным размышлениям. Пьяное веселье сменялось пьяными сожалениями. — Я хотела поцеловать в Рождество парня, который мне нравится. Ай-ай-ай, а вот это было нехорошо. Драко едва не скривился. Наверное, стоило-таки объясниться с Пэнс чуть раньше… Гермиона завозилась, садясь ровнее и, вероятно, готовясь скорее сменить тему, но, по счастью, с другого конца комнаты отозвался Смит, который, кажется, тоже заразился грустным настроем Пэнси. — А я хотел сестру увидеть, у нее это последнее школьное Рождество. Я надеялся, что мы отпразднуем его вместе, но она с бойфрендом уехала в Суссекс, знакомиться с его семьей, и… вот. — И у меня тоже Рождество всегда был семейным праздником, — поддержал Финч-Флетчли. — Я впервые встречаю не дома у бабушки. Типа, не, тут клево и весело, просто… — он хмыкнул, и почти одновременно волосы на загривке Малфоя буквально встали дыбом. Шестое — или какое-нибудь седьмое, восьмое — чувство буквально орало ему, что за ним наблюдали. Силой воли он заставил себя не оборачиваться, но ленивой сонливости больше как не бывало. — Просто это не то. — Да, мужик, однозначно, — раздалось откуда-то сбоку. — У меня то же самое! — И у меня, да. — У мамы новый мужик, они с ним вдвоем празднуют. — А я с девушкой расстался недавно, а семье еще не сказал. — А вот я… — Эй, Грейнджер, а почему ты не встречаешь Рождество со своим музыкантом? У вас же все серьезно? — вопрос бесцеремонной в своей бестактности Пэнси заставил Гермиону удивленно оглядеться, словно она и забыла, что сама находится здесь и к ней можно обратиться. Впрочем, испуганной она не выглядела. — Эм, не знаю, — ответила она, чуть нахмурившись, как будто не знала верный ответ на экзамене. — Я думаю, мы просто не обсуждали этого. Типа… Он же в Штатах… Это далеко. И дорого. — Уверен, он зарабатывает достаточно, чтобы купить тебе билет, — фыркнул Смит, но тут же, к удивлению многих, схлопотал от Пэнси крепкую затрещину, охнул, согнулся пополам, схватившись за голову. — Ай, блин! За что?! — За то, что идиот, — внушительно ответила за Пэнси Парвати. — Козел, блин, — и отбила кулачок Паркинсон. Забавно. Раньше Пэнси не отличалась особенно теплым отношением к Гермионе, но, видимо, известите, что соревнования за Драко не могло быть с самого начала, подточило стену. — Вопрос финансов в отношениях — это, типа, сложно, — поддержала и Ханна Аббот. — Как ты себе это представляешь? Типа, прийти и попросить, оплати мне билеты? Типа, так? — Типа, именно так, — передразил уязвленный и ушибленный Захария. — Что сложного-то, не понимаю? Он что, видеть ее не рад будет? — Мужики! — всплеснула руками Падма, и разгорелся жаркий спор о том, как такой подход и, в частности, такие парни, как Смит, формируют гендерное неравенство на протяжении веков. Захария пытался отбиваться от перебивающих друг друга и говорящих чуть ли не разом девушек, неловко пробовал вставлять и свои аргументы, но только закапывал себя дальше и дальше. Удивительно, но подтянулся и Джастин Финч-Флетчли, который, отучившись в Итоне, имел у Захарии непререкаемый авторитет, и тоже вставил свои пять копеек о разнице зарплат, институциональной стигматизации и чем-то еще. Драко иногда забывал, что в старших классах Джастин специализировался на политологии и социологии. Под шум спора по кругу прошла еще раз наполовину пустая бутылка, Крэбб и какой-то долговязый парень с высоким хвостиком вышли перекурить, и, кажется, Драко снова начал выпадать в беспечную леность, когда, разгоряченная спором, Аббот вдруг выдала. — А мне ужасно обидно, например, что Гермиона тут. Типа, у нее любовь. Вы слышали когда-нибудь, как она со своим бойфрендом говорит? Типа, как будто он одновременно ее лучший друг и самый лучший человек в ее жизни. И, типа, вы помните, как он перенес на полчаса начало выступления, чтобы успеть позвонить ей после экзамена и узнать, как прошло? Типа, блин, Паркинсон, ты права! Это такой отстой! — Да ладно тебе, Ханна, — смущенно попыталась возразить Гермиона. — Подумаешь. Мы с лета не виделись, Рождество — просто еще один день. Они в марте приедут, и мы с ним встретимся. Не так страшно. — С лета! — ужаснулась Сюзанна. — Эрни, ты это слышал? — Да ладно вам, — окончательно стушевалась Гермиона. — С кем не бывает… У нее покраснели коники ушей. Но разошедшуюся, разогретую толпу было уже не остановить. — Нет, а Сьюзи права, — закивал головой Эрни. — Это пиздец как долго. Ебануться можно. И… ик… еще три месяца! — Он же будет рад тебе, Гермиона, если ты возьмешь и приедешь, а? — подключился Тео. — Конечно, будет!.. Еще пару месяцев назад она бы ни за что не стала говорить с однокурсниками о своих отношениях, Драко хорошо ее знал. Но теперь… Черт его знает, в чем тут было дело. Может, располагала атмосфера? А, может, это был просто хороший симптом. Гермиона верила Фреду и, что важнее, в них с Фредом настолько, чтобы не бояться больше говорить об этом. Так что она просто тряхнула головой, и Тео — Драко не отследил, как именно это произошло — нырнул в беспредметный спор с Терри, который все еще сидел у Драко за спиной и оставался вне его поля зрения. Разговор распался на отдельные маленькие споры, атомизировался, и в комнате повис гул, сквозь который то и дело слышался пронзительные голоса Парвати и Падмы. Гермиона, смеясь, тоже спорила о чем-то с Гойлом, и Драко почти что расслабился, когда звонкий голос Пэнси перекрыл все прочие: — … к черту! — на секунду повисла пауза, лица развернулись к ней, и тогда Паркинсон, вероятно, вспомнив школьные годы и капитанство в группе поддержки, решила воспользоваться моментом. — Я считаю, это неправильно. Мы должны что-то с этим сделать, разве не так? — Что? — скептично отозвался Захария и предусмотрительно отклонился вбок, чтобы не получить вторую затрещину от разошедшейся однокурсницы. Помогло лишь отчасти — звучный подзатыльник прилетел сзади, от Ханны, и Захария обиженно запричитал, потирая голову. Сочувствия, впрочем, в ближних он не нашел. — Я имею в виду, — Пэнси случившееся не смутило, но, кажется, чуть-чуть вернуло к минорному настрою. — Я хотела поцеловать человека, который мне нравится, я говорила? — она бросила один-единственный грустный взгляд на Драко, и у него едва не защемило сердце. Он подумал, что, если бы его хоть чуть-чуть, хоть на долю процента интересовали бы девушки, он бы непременно прямо сейчас встал, пошел бы прямо к Паркинсон и поцеловал ее. И к черту все. Но, вероятно, это расклад для какого-то другого мира. Может, параллельной реальности? Ну, той, где все они — и, пожалуй, школьные друзья Гермионы тоже, и зазноба ее, все-все, были бы какими-нибудь волшебниками или колдунами, учились бы в какой-нибудь школе-замке, может, на досуге бы спасали мир от супер-злодея. Может, отец Драко мог бы быть его помощником, или, скажем, последователем, а мама… Да, может быть, в этой вселенной Драко бы поцеловал Пэнси. Может, они бы даже встречались — недолго, пока подростковые гормоны прут напропалую. — Говорила, — грустно подтвердил он. Секунду держался их зрительный контакт, и, кажется, за эту секунду они все равно смогли объясниться друг с другом лучше и внятнее, чем за последние пару месяцев. «Прости, я ничего не могу с собой поделать.» «Я тоже. Прости меня.» «Ничего. Надо было хотя бы попытаться, верно? Спасибо за честность.» — Я имею в виду, — Пэнси упрямо мотнула головой, и Драко поймал себя на том, что он восхищен ее силой духа продолжать, когда ее сердце, кажется, несколько часов назад если не разбилось, то хотя бы хрустнуло. — Я думала, это будет мое чудо на Рождество. Но чуда не произошло, и я… Разве чудеса не существуют для того, чтобы их совершать, а? Я хочу совершить ебанное чудо!.. — Пэнс, ты же не материшься, — удивленно воскликнула Парвати, но Паркинсон только отмахнулась от нее. Она на четверть минуты замолчала, уставившись в телефон, раздраженно отмахиваясь от чужих вопросов. — Вот, — провозгласила она в конце концов. — Рейс из Хитроу в Денвер, отправление через четыре с половиной часа. Гермиона, ты поедешь? — Шутишь что ли? — вот тут Грейнджер реально пробило ужасом. — Паркинсон, ты чего, сколько он вообще стоит? Через четыре с половиной часа, ты, должно быть, смеешься!.. Я не успею, да и вообще-то… — Восемьсот с небольшим фунтов, — сообщила Пэнси, не слишком-то вслушиваясь в испуганные возражения. — Я собиралась сама себе подарить на праздники помаду от Кайли Дженнер, но, черт с ним, все равно помада как помада, не за такую пятьдесят долларов отдавать. В фонд рождественского чуда! Кто со мной? — Пэнси, сумасшедшая, хватит, — едва не завопила Гермиона, попыталась вскочить со своего места, но Драко уцепился за ее плечо, удержал на месте. — Прекрати, это не смешно! Я… — Эй, Пэнс, — отозвалась Ханна. — У меня с собой тридцатка наличкой, пойдет? — Давай сюда, — Паркинсон протянула руку, и, игнорируя возмущения, угрозы и просьбы Гермионы прекратить, приняла мятые купюры. — Господа, кто еще? — Ну хватит, — прохныкала Гермиона. — Я же не смогу это вернуть потом! — Никто и не хочет тут твоих денег, отвали, Грейнджер, — отмахнулся Нотт. — Пэнс, у меня сорок фунтов. На карту сброшу? — От нашего угла сто десять, — подал голос Макмиллан. — Мы с Джастином. — Эй, Пэнс, держи, тут сорок три. — У меня только двадцать… — А у меня, зато, шестьдесят пять! — по рукам пошли купюры. Со всех сторон кричали, гомонили, кто-то диктовал вслух номер банковского счета Паркинсон для перевода, кто-то считал наличку, выкрикивались суммы и имена. Гермиона сжала руку Драко так, что та побелела. — Что это, Принц? — прошелестела она едва слышно. — Я не понимаю, я не могу понять… Что мне делать, Малфой? Что происходит? Я не просила их, клянусь, я же не просила их!.. — Тебе нужно успокоиться, моя хорошая, — он ткнулся носом ей в макушку. — Ты не просила этого, но это то, чего ты действительно заслуживаешь. Думай о своем Фредди, — а сам, свободной рукой, показал всевидящей Пэнси десять раз по пять. Она кивнула, улыбаясь довольно, и почти сразу отвернулась, отвлекаясь на сестер Патил. — Давай, Грейнджер, ты это заслужила, — подсел рядом Крэбб, приобнял ее. — Вот увидишь, все будет хорошо. А? — Я просто… Это… — Гермиона растроганно хлюпнула носом. — Не разводи тут воду, красотка, — беззлобно пожурил ее Гойл. — Глаза опухнут. Еще сегодня наревешься, я тебе обещаю, береги жидкости в организме. Хотела ли Гермиона что-то ответить, нет ли — но в этот самый момент Пэнси громогласно объявила, что благотворительные сборы имени Годрика Гриффиндора подходят к концу, и что собранная сумма то ли восемьсот девяносто, то ли девятьсот двадцать, она не до конца уверена, надо перепроверить. И, собрав все свое внимание в один луч прожектора, обернула его к Гермионе. — Ну? — требовательно спросила Паркинсон, уперев руки в бока. — Любишь этого своего? — А… ага, — удивленная, кивнула Гермиона. Вокруг заулыбались. — Отлично. Он тебе не обижает? — Ты чего, нет конечно! — послышались смешки. — Тогда добро. Властью данной мне объявляю вас… блин, не успела придумать. Кем? — Орфеем и Эвридикой! — закричал какой-то юморист, но категоричный взгляд Пэнси ясно дал понять, что детерминистические мифы Древней Греции на ее празднике жизни котироваться не будут. — Неважно, — и, заранее предугадав то, что сейчас начнется, сложила руки в молитвенном жесте и брови домиком. — Черт, Грейнджер, да ладно тебе! Хватит! Дай нам почувствовать себя хоть чуточку рождественскими эльфами, а? Мы же от всего сердца, правда! Мы всего-то хотим сделать мир чуточку счастливее!.. Нам совсем это не трудно, ну что тебе стоит-то? Загомонили, заголосили. Гермиону за руки подняли со ступенек, толпа окружила ее, Пэнси крепко обняла обеими руками, шепнула что-то на ухо, отстранила, держа за плечи, сказала что-то еще раз, снова обняла, и Грейнджер вдруг расслабилась, обняла в ответ. Растрогавшись, вытирала слезы ребром ладони. Вокруг зашумели и загалдели. Кто-то поднял тост. Пэнси, Парвати и Ханна потащили ее в общежитие собирать вещи и покупать билет, Эрни и Тео заливисто смеялись, радостные и полные справедливой гордости, неизвестная девочка с двумя косичками озиралась, не понимая всеобщего ажиотажа, но тоже улыбалась. Наверное, редко бывает так, что столько людей, потратив спонтанно деньги на чужое счастье, радуются так сильно — но сейчас был именно такой день. И правда чудо? Ну, Пэнс… Драко встал, и с удивлением понял, что совсем протрезвел. Впрочем, чего удивительного — он всегда трезвел поразительно быстро. Крэбб и Нотт, сидящие так близко, что едва ли не касаясь друг друга щеками, пытались заказать такси до аэропорта. — Бросьте, — сказал им Драко, подходя. — Сейчас никого вблизи вы не найдете, если кто и работает в Рождество, они в центре Лондона, там, где клубы. Я отвезу ее. Не проблема. — Отлично, мужик! — обрадовался Винсент, и Драко, раскланявшись с присутствовавшими, тоже двинулся к выходу. Нужно было переодеться и вывести с подземной парковки мотоцикл, убранный туда перед снегопадом на прошлой неделе. В груди у него колотилось в предвкушении сердце: тук-тук, тук-тук… Интересно, когда он в последний раз чувствовал такую нежность, такую любовь ко всему сущему и живому? Нет, убейте его, если он ошибается, но разве бывает так чудесно, так волшебно? Рождество — время, когда сбываются мечты!.. Он так погрузился в свои мысли, что не услышал топота за спиной. Кто-то догонял его. — Драко! Драко, постой, пожалуйста, Драко, — он обернулся. Шон Дерби, из плоти и крови, стоял за его спиной, упирая руки в колени и стараясь отдышаться, и только теперь Малфой наконец-то понял, что это было за навязчивое чувство, что за ним наблюдают. Шон все это время сидел за его спиной. — Привет, — сказал Драко, и засунул руки в карманы. — Давай только скорее, я тороплюсь. Окей? — Да, конечно, — Шон суетливо, как всегда делал, когда нервничал, удрал набок челку с глаз. — Я просто… Черт, это было круто, там, в Большом Зале, а? Все такие: «надо помочь, совершим чудо», и Гермиона р-раз, и… — Мгхм, — кивнул Драко. Он не собирался делать этот разговор проще. Возможно, ему стоило бы. Шон, впрочем, не стал жаловаться. — Черт, Драко, — он тряхнул головой, зажмурился. — Прости меня, а? Я столько херни тебе тогда наговорил, это кошмар, и я хотел поговорить и извиниться, правда, но мне так стыдно было, это ужас, да и ты как будто меня избегал как нарочно, и в библиотеке перестал бывать, и в столовой… — Ты меня ударил, — напомнил Драко. — И потом бросил. Так что да, я действительно тебя избегал после этого. Не нужно за это судить меня. — Я не сужу! — испуганно воскликнул Шон, вскидывая руки и округляя глаза. — И ты, типа, имеешь полное право злиться. Я повел себя, как мудак, и, честное слово, я заслужил, чтобы ты или Гермиона хорошенько мне вмазали, я серьезно. Я просто… Я не хочу, чтобы из-за этой херни все, что между нами было, было бы похерено, понимаешь? Ты, типа, дорогой мне человек. Даже если сейчас ты знать меня не хочешь И я понимаю, я все понимаю, такие слова от бывшего — это полный финиш, и я знаю, что звучу сейчас жалко, но правда, я не хотел бы, чтобы первое, что ты вспоминал, когда видел меня — то, как мы тогда поссорились. Я просто… — Не буду, — неожиданно для себя вдруг сказал Драко и почувствовал, как в груди вдруг стало теплее. Легче, что ли… — Ты тоже меня прости. Ты не заслужил того, чтобы я скрывал тебя, как я это делал. Я рад, что твой нынешний парень не ведет себя так трусливо, как вел себя я. Это… Это круто, чувак. Правда. — Правда? — лицо Шона прояснилось, и Драко вдруг понял — почувствовал, как будто это были его собственные голова и его сердце — как отлегло у Шона от этих слов. И понял. Не только на него давила бетонной плитой эта недоговоренность, эта дурацкая ссора-драка. Понял — и вдруг почувствовал, что мог бы взлететь, если бы захотел. Захотелось рассмеяться. — Честное слово, — кивнул он вместо этого. — Я, типа, рад за тебя. Правда. Вы хорошо смотритесь. — Драко, — всхлипнул Шон, и вдруг в два шага подошел, обнял, уткнулся носом куда-то в плечо. — Ах ты сукин сын. — Будет тебе, — рассмеялся Малфой, и тоже обнял. И это объятие… Черт. Наверное, именно это объятие было по-настоящему прощальным. Наверное, теперь это действительно можно было считать за расставание. Такое, как надо. — Я дам тебе свой шлем, — сказал Шон, когда они отстранились. — У тебя только один, я не хочу, чтобы ты с голым черепом ехал. Ты свой все равно Гермионе отдашь же… И… Черт. Вот так — правильно. — Спасибо, дружище, — и он улыбнулся своему бывшему парню, улыбнулся тепло и искренне. А на улице падал снег.

***

Телефон зазвонил в тот самый момент, когда весь стол разразился хохотом из-за чьей-то удачной шутки, и пришлось встать и отойти на несколько метров, чтобы разобрать хоть что-то. С той стороны голос перекрывали глухие хлопки и ветер. — Эй, эй! Как слышно? Эй! — Поттер, не ори, все нормально слышно. Сейчас, погоди, отойду в коридор… Ага. Все, нормально теперь. Как вы там? — Сириус с Ремусом салюты пускают, гремит так, что уши закладывает. С Рождеством, Рон! — С Рождеством, Гарри, — а затем приглушенно, в сторону. — Да не, мам, это не близнецы, это Гарри, я скоро вернусь, — и снова, в трубку. — Прости. Мама ждет звонок от братьев, они сейчас в Детройт прилететь должны. — В Денвер вообще-то. — Да пофиг, одна бодяга, в Штатах. Эй, кстати! Ты чего звонишь-то? Случилось что? — Э-ээ… Нет, ничего, — в трубке раздался шорох и шебуршание. — Я просто… Такое дело… — Рожай, Гарри, мама выносит на стол пудинг, а папа вот-вот замучает Лаванду разговорами о коробках передач. Давай скорее. — Да я, блин, страраюсь!.. Я просто… Короче! — Ну давай уже, а? Невозможно, козлина, ускоряйся, — смешок. — В общем, я поцеловал твою сестру. — … — Рон? — … — Эй, Рон! Рон, блин, не молчи! Рон!.. — Погоди, в натуре что ли? Прям в губы? Джинни-то мою? — Да, да!.. Я надеюсь, ты не против, и я просто хотел позвонить и убедиться, потому что, ну, она мне очень-очень, и я, кажется, ей тоже, и если ты не против, я бы… — Да ты шутишь, Гарри! — Рон, клянусь, если ты не в порядке с этим… — Поттер! Это же так круто, черт, крутяк! Ты только представь, теперь все мы — и я, и ты, и Гермиона — будем действительно семьей, черт! Боже мой, мужик, ну ты даешь, ну круто! Черт подери! Гермиона и Джордж должны теперь мне по двадцатке! — неразборчивые звуки радости куда-то в сторону от трубки. — Что?.. Рон, вы ставили на то, сойдемся ли мы с Джинни? Рональд Билиус Уизли, сейчас же объяснись!.. — Мне пора, Гарри, — раздался смех. — Люблю, обнимаю, Джин привет, вы лучшие, обидите друг друга — мало не покажется, пока-а!.. — и куда-то в сторону опять. — Йи-ха-а!.. Гудки.

***

Шоссе было совсем пустым, и уже через десяток миль от Кембриджа снега не было. В небе светили звезды. Они неслись, разрезая воздух, и Гермиона прижималась к его спине, обнимая руками, такая маленькая, такая хрупкая, теплая и живая, и Драко почему-то чувствовал себя так, словно он великан-полумаг, и не едет по шоссе, а летит, летит сквозь звезды в небе, вот так, полный магии и чего-то невозможно трепетного. Волшебного? Драко чувствовал себя сверхчеловеком, а вдалеке, над неизвестными ему городками, взлетали фейерверки. Он думал о смелой девочке за его спиной, которая собиралась наступить на горло своему страху, взглянуть в глаза ему, спросить рыжего мальчишку, будет ли он ценить ее, будет ли он любить ее, которая летела через полмира, не оставив себе запасного плана или обратного билета — и при мыслях об этой девочке Драко переполняла такая гордость, такая любовь, что, он поклялся себе, если глупый рыжий мальчик расстроит ее, он потратит все свои накопления на то, чтобы она первым же рейсом вернулась назад, в Лондон, и он сделает все, чтобы он больше не приблизился к ней. Его смелая девочка, его львица. Он думал о другой девушке, той, которая не получила в ночь Рождества долгожданный поцелуй, той, которая проглотила свою грусть и боль, и сделала то, что могла — залечила чужую боль, если уж излечить собственную она была бессильна. Пэнси, над которой Драко с Крэббом и Гойлом беззлобно подшучивали, и которая оказалась куда благороднее, чем они могли ожидать. Пора прекратить судить людей по первому впечатлению, а? Он думал о Шоне. О них с Шоном. О том, как они ездили вдвоем по бесконечным дорогам летом, как спали в палатке, как вместе чистили зубы над ручьем или старым умывальником, как спорили из-за того, что приготовить на ужин, как смеялись, шутливо сражаясь, как целовались до потери пульса, как обнимались, заползая холодными ладонями под чужую куртку. Как сидели молча на скале после ссоры, все еще сердитые и обиженные, но все равно находили пальцами чужую руку — потому что, даже если они ссорились, они все еще были рядом. Они были влюблены. Они любили. Звезды в небе… Шон всегда находил в небе созвездие Дракона и указывал на него пальцем, говорил, что Полярная Звезда оттого так близко к нему, что сама хотела бы быть частью Драко. Драко больше не был влюблен. Наверное, он пережил это, как пережил и Шон. Наверное, хорошо, что у них обоих было время самим прожить и пережить это. Он все еще любил его, все еще хранил в сердце их общие воспоминания — их шутки, их дружбу, их первое робкое признание, их первое свидание, так нелепо прерванное Гермионой, их первый поцелуй на последнем ряду кинотеатра… Это было частью его. Это было реальным. Это было важным. Это было настоящим. Это было ступенью — и это было с ним, в нем, в его сердце. Это было… — Так волшебно, — прокричала Гермиона, крепче обнимая его руками. — Так волшебно, Малфой! Она смеялась, кричала что-то еще, но ветер сдувал слова, а шлем заглушал, и он не мог разобрать, что она говорит, уткнувшись носом в его плечо, слишком маленькая, чтобы говорить в ухо. Она говорила, а он… Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. … а он так сильно любил ее.

***

— Эй, мам? Мам, ты нас слышишь? — Не ори, это телефон, а не рупор, тебе не надо орать так, чтобы в самой… О, о! — Мам! Мама! Ты нас слышишь? — Мама! С Рождеством тебя, мам! — Фредди, Джорджи, мальчики мои!..

***

Они остановились около аэропорта за два часа пятьдесят минут до отправления рейса. Драко достал из багажника мотоцикла рюкзак Гермионы — совсем маленький, будто она собралась на пикник к реке, а не на другой континент — а она привычно потянулась, чтобы поправить ему воротник. Он повернул голову, прижался губами к ее ладони. — Иди и завоюй этого мужчину, Грейнджер, — сказал он. А она засмеялась. Он совсем не знал, что ему следовало сказать ей в этот самый миг, в эту минуту, когда она собиралась сесть в самолет и улететь к человеку, которого любила, в тот миг, когда ее глаза светились таким счастьем и таким предвкушением, такой радостью, таким детским доверием. Возможно, просто пожелать счастливого полета? Возможно, в другой реальности они все и были волшебниками, и она могла бы превратить мышь в вазу, а он создать шкаф, через который можно было бы пройти через сотни миль — но в этой реальности он был просто мальчиком-геем, который любил свою лучшую подругу так сильно, как только умел. Возможно, в другой реальности у него этого не было — и была ли ему тогда нужна такая реальность? — Ты — один из лучших людей, кого я знаю, Малфой, — сказала она, приподнимаясь на носочки и обнимая его за шею. Заглядывая в глаза. — Ты идеален — такой, какой ты есть. Ты идеальный. Ты помни это, хорошо? — и быстро прижалась губами к щеке, оставляя короткий поцелуй. — Если будет нужно, ты только скажи, — получилось почему-то шепотом. Он обнял ее за талию, прижался щекой к волосам… — Ты только скажи, я приеду. Слышишь? — Да, — прошептала она в ответ. — Я знаю, мой милый. А затем отстранилась, и на ее лице была улыбка. — Я знаю, мой милый, — повторила она. — Но этого не понадобится. Я тебе обещаю. Я раньше боялась, а теперь я об этом думаю, и понимаю, что это было все только страхами. Все будет хорошо. И у нее лице была такая улыбка, что Драко понял. Все действительно будет хорошо.

***

Он заехал на заправку, когда, достав из внутреннего кармана телефон, после короткого раздумья все-таки набрал по памяти номер. Высветилась зеленая плашка WhatsApp, пошли гудки. Сонный кассир на круглосуточной заправке смотрел по телевизору «Чудо на 34 улице». — Алло? — раздался в трубке голос. Драко никогда не видел этого человека, но почему-то представлял, что он ответит на звонок именно с этой интонацией. — Эй, Джордж, привет. С Рождеством. Это Драко Малфой, я, эээ… Я друг Гермионы. Ты можешь, пожалуйста, сделать так, чтобы твой брат не слышал этого разговора? — Эй, чувак, — в голосе Джорджа раздались испуганные нотки. — Ты меня нервируешь. Что-то случилось? Что-то с Гермионой? Где она? — Через два часа она сядет на борт самолета, а через одиннадцать часов она будет в международном аэропорту Денвера. Это… Это не было запланировано. И она сейчас пройдет секьюрити и, наверное, сама напишет Фреду, но я просто… Я только что отвез ее в аэропорт, чувак. Ты знаешь, мы все скинулись ей на билет. Не в смысле, что она просила, наоборот, в смысле, мы просто… А, неважно. Я просто хочу, чтобы все было хорошо, понимаешь? Просто хочу, чтобы все было хорошо. Я просто… — Эй, парень, — голос у Джорджа вдруг сделался мягким, и Драко мог поклясться, что в нем была улыбка. — Мой братец сейчас кошмарит по видеосвязи Ронни с Лавандой, ты знаешь? Это ты их свел, Купидон. Все будет хорошо. Я обещаю тебе, честное слово. Не думаю, что есть что-то, что обрадовало бы моего брата больше, чем эта новость, я серьезно. — Это… это хорошо. — Хорошо. — Я не, я в смысле… — Драко стянул с головы шлем и пристроил его на сидении, пальцами зарылся в волосы. — Я в смысле, ее тоже. Ее тоже. — Угу, — и почему-то ему казалось, что Джордж улыбался. — Ладно… Я просто… — Я ничего не скажу Фреду. Это будет ему сюрприз, — в голосе Джорджа было веселье, и Драко не смог сделать удивленно-восхищенного «хах». — Это будет весело. Я тебе клянусь. — Если ты так говоришь, мужик… — он поймал себя на том, что тоже улыбался. — Точно будет, вот увидишь. Уж поверь, я тебе сниму их встречу на видео. У меня теперь есть твой номер, парень! — Тогда я буду ждать, Джордж, — Драко закусил губу. — Откуда у тебя вообще мой номер? — Джордж умел улыбаться одним голосом, это было невероятно. — Аргх, — Драко растер ладонью левый глаз, и Джордж по ту сторону рассмеялся. — Ладно, блин, ладно. Я выучил, на случай, если твой брат обидит Гермиону, и мне надо будет позвонить и вправить ему мозг, доволен? — Я и не сомневался, — Уизли снова рассмеялся. — Вы, ребята, за Гермиону в клочья порвете. Это… это круто, правда. Круто. Я… — он отвлекся, и, когда вернулся, закончил торопливым шепотом. — Мне надо идти, но я все устрою, ладно? До связи, мужик. С Рождеством тебя. И отключился. А Драко стоял посреди заправки, совсем один, и огоньки рождественских гирлянд танцевали отблесками на боку его мотоцикла, а надо головой сверкало созвездие дракона, а Ричард Аттенборо улыбался с экрана старого телевизора за окном заправки. А Драко улыбался. В Рождество случаются чудеса, почему бы и нет? Он думал о десятках ребят, которые праздновали Рождество на кампусе, ребят, которые без сомнений решили совершить такое чудо для одной из них, для своей подруги, для своей сестры… Он подумал о том, как, через десять или даже двадцать лет, он будет ехать в вагоне подземки где-нибудь около Пигадили, и встретится глазами с кем-нибудь из них, с кем-нибудь, кого он не видел все эти годы, как они пересекутся взглядами, и как они непременно улыбнутся друг другу — потому что они будут хранить общую тайну, общий секрет, общее чудо… Улыбнутся, как старые подельники. Как старые товарищи. Как люди, которых что-то связывает. Рождество заслуживает риска и волшебства, разве не так? Драко еще раз взглянул вверх, на небо — а затем глубоко вздохнул, тряхнул головой, будто споря сам с собой, и набрал еще один номер. Замер на секунду перед тем, как нажать вызов. Сам не заметил, как задержал дыхание, когда пошли гудки. Пообещал себе, что, если насчитает восемь, завершит вызов. Трубку взяли на седьмом. — Алло? — он узнал бы этот голос из тысячи. — Привет, пап. Это я. Он тысячи раз представлял, как скажет эти слова. Он представлял, что скажет их, глядя холодно и отчужденно отцу в глаза, что скажет их, встретившись на приеме у Королевы и не подав руки, что скажет их, случайно столкнувшись на улице. Он был бы с мужем и, возможно, с маленьким сыном, отец — лишь с его непомерной гордостью. Но почему-то сейчас все ядовитые слова забылись. Почему-то сейчас Драко было больше нечего доказывать. — Драко… Драко! — голос отца был постаревшим. В нем появилось легкое дребезжание, поскрипывание, пропал горделивый стержень, который Драко помнил с детства и который он так ненавидел. — Мальчик мой! Где ты… Ты в порядке? Цисса, Цисса!.. Скорей, скорей сюда!.. Драко!.. — Все хорошо, пап, — он снова закусил губу. Почему-то внутри больше не было ни злости, ни обиды. — Я просто позвонил поздравить вас с Рождеством. Как ваши дела? Я позвонил на стационарный… Не знал, не будете ли вы заняты. Не хотел беспокоить. Он и не знал, что соскучился. — Драко! — это был голос матери. Он полностью завладел эфиром, словно мать вырвала из отцовских рук телефон, прижала его к уху двумя руками, словно младенца к груди, словно… Может, так оно и было? — Привет, мам, — сказал он, и вдруг понял, что улыбается. — Все хорошо. С Рождеством. — Драко, мой малыш, где ты? У тебя все в порядке? Ты… — Мам, все отлично, честно. Я сейчас около Хитроу. Я… — он замялся. Он не рассказывал им о себе ничего уже много, много лет. — Я отвозил кое-кого близкого в аэропорт. Сейчас остановился, чтобы заправиться. — Ты водишь машину? — в голосе матери были слезы. Связь стала чуть менее четкой — наверное, она включила громкую связь. — Мотоцикл, — улыбнулся Драко. И добавил, сам не зная, зачем. — Ямаха. Знаешь, мы сами пересобрали в прошлом году. Теперь как новый. — Как это замечательно, сынок, — голос матери дрожал. — Почему вы не на приеме? — поспешил сменить тему Драко. — Я читал, в этом году он проходит в поместье тети Беллы и ее… Какого? Пятого мужа? Я думал, вы туда пойдете. — Мы… — мама всхлипнула, оборвала себя, и за нее продолжил отец. Его голос тоже немного дрожал — или, возможно, это была телефонная связь? — Мы сильно поссорились с ней, когда вошли в число покровителей фонда Элтона Джона. Нас представил ему Дэвид Бекхэм два с половиной года назад, и мы сразу же стали… стали помогать. — Белла не очень-то оценила эту идею, — всхлипнула мать, но, кажется, сквозь этот всхлип Драко услышал ее смешок. — Фонд Элтона Джона? Не знал, что вы ему помогаете, — удивленно протянул Драко. — Я имею в виду, это же… — Но ведь это СПИД, — взволнованно перебил его отец. — Это важно. Они помогают не только в лечении, но и в профилактике. И там столько ребят, ты знаешь… Мы были в прошлом месяце в больнице, они такие хорошие, сынок, они все такие молодые… Им еще столько предстоит впереди! — СПИД — болезнь геев, пап, — сказал Драко. Сам не зная, зачем. — Я знаю, — ответил отец спустя долгие, нескончаемые три секунды. — Знаю, мой милый. Ты думаешь, я не знаю? — Белла взбесилась, когда узнала, что твой отец собирается выступать на параде в честь месяца гордости в Нью-Йорке в прошлом году, — сказала мать. Оу. Оу… Драко этого не знал. Он не знал, что сказать — Да и пошла она, сучка, — звонко воскликнула мать. Драко потерял дар речи. — Мам, — прохрипел он, едва ворочая непослушным языком. — Ты чего… — Да ничего, — всхлипнула мама. — Просто она… А ты… — Мам, не плачь, — Драко не замечал, что и сам плачем, пока капли слез не попали на экран телефона и не заставили рассылаться его свет маленькими разноцветными пикселями. — Все хорошо, мам, слышишь? Я… Я очень рад. Это много для меня значит. Правда. — Прости, что мы так долго не могли понять, — прорыдала мать, — прости, что не помогали, когда тебе было так сложно… Прости, мой хороший, мой лучший, мой любимый… Она расплакалась, и звуки ее плача приглушились. То ли она отошла на несколько шагов от телефона, то ли уткнулась лицом в плечо отца — кто знает… Голос отца был едва заметно скрипучий. — Драко, сынок… Приезжай домой? Пожалуйста, сынок, приезжай… Не обязательно сегодня. Если хочешь, в любой другой день. Какой хочешь. Возьми с собой своего партнера, хочешь? Драко, мы с твоей мамой, мы так тебя ждем, мы всегда тебя ждем, мы так тебя… — Я вас тоже люблю, — и крепко зажмурился. Он ведь и правда любил. Все эти годы. Даже когда прятался в чужом общежитии от отца, даже когда думал, что никогда не сможет представить Шона своим родителям. Правда их любил. Всегда. Просто ему было больно. — Я приеду, — сказал он. — Если я буду у вас через два часа, это не будет слишком поздно? Вы уж простите, у меня нет никакого подарка. И одет я уж точно не так, как вы меня учили. — Ничего, — шептал отец. — Ничего. Ты главное приезжай, сынок, ты главное приезжай. Через одиннадцать часов самолет из Великобритании приземлится в международном аэропорту Денвера. Гермиона еще не знает, как у нее будут трястись руки, когда она будет идти по пустым и нарядным коридорам аэропорта, как она трижды заикнется на паспортном контроле, как улыбнется девушка за стойкой, когда Гермиона запнется, пытаясь ответить, ради чего она приехала. Гермиона еще не знает, что Джордж забрал телефон Фреда, и что сообщение «я тебя встречу» отправил ей совсем не он. Гермиона не знает, что Пэнси устроит снежную битву на кампусе, и, зарыв в сугробе Эрни, будет упоительно целоваться с ним весь оставшийся вечер. Не знает, что Рон поцелует Лаванду под омелой в Норе, и, смутившись дюжины подглядывающих голов, будет прятать рыжую голову в сгибе ее шеи, а Лаванда будет смеяться, перебирая его пряди. Не знает, как будут краснеть щеки Джинни и Гарри, когда они, ненароком, будут сталкиваться ладонями под столом. Не знает, как Дадли и Тонкс разгромят всех в шарады и как сокрушительно проиграют дуэту сестер Эванс в «Хватку дракона». Не знает, как Драко Малфой слезет с мотоцикла, и как ему навстречу откроется дверь особняка. Как его отец, в домашнем халате, сделает несколько неверных шагов ему навстречу, прямо в тапочках, а потом бросится на шею с объятиями. Как его мать будет плакать куда-то ему в грудь и говорить, как повзрослел ее мальчик. Гермиона еще ничего не знает. Не догадывается, как Джордж и Ли заманят Фреда в аэропорт, убедив, что им нужно решить какие-то вопросы насчет виолончелей. Не догадывается, как впервые увидит его, такого прекрасного, такого невозможно красивого, в толпе. Как лишиться дара речи. Как он впервые заметит ее, и как в его глазах появятся слезы. Как он бросится к ней через весь зал, как обнимет, поднимет в воздух, как она будет осыпать поцелуями его щеки, смеясь. Как скажет, смеясь и плача одновременно: — Сюрприз, дурья башка. И как он ответит, целуя ее заполошно и прерываясь только для того, чтобы поглядеть, убедиться, удостовериться: — Гермиона, как я люблю тебя, Гермиона… Она не знает, как пиликнет оповещением телефон Драко, и как он прочтет, улыбаясь: «Йоу, Купидон! Я ведь говорил, что все будет хорошо, верно? Думаю, тебе нет необходимости лететь в Штаты — только, конечно, если ты сам не хочешь. Видео сейчас тоже подгрузится. Дж.» Гермиона еще ничего не знает. Она еще даже не села в самолет.