Натянутая струна

Когда Гермиона вышла из такси, ей в лицо сразу ударил холодный ветерок, так и гулявший по территории университета. Она зябко поежилась. Водитель высадил ее на порядочном расстоянии от общежития, а чемодан, пусть и был не очень тяжелым, пребольно наезжал на пятку левой ноги при ходьбе, и все это вкупе с серой погодой, голыми деревьями и мрачными кирпичными зданиями вокруг только ухудшило и без того нерадостное настроение девушки. Хотелось поскорее попасть домой, скинуть отвратительно неудобные туфли, запихнуть под кровать противный чемодан и самой спрятаться под плед. Чертыхаясь, она зашагала по тротуару к флигелю. Студенческий городок был в этот час пуст: на футбольном поле, частично покрытом лужами, одиноко лежал забытый кем-то потрепанный мяч, окна первого этажа одного из многочисленных корпусов общежития серели, словно пустые глазницы какого-то гигантского чудовища, и даже самые безответственные студенты не спешили, опаздывая, на пары. Альма матер выглядела неприветливой и недружелюбной. Было около часа дня, однако облака, плотным одеялом накрывшие Кембридж, почти не пропускали света, и старинные здания казались лишь декорациями черно-белого кино. Даже видневшееся вдалеке главное здание выглядело настолько безрадостно, что все его величие теряло размах. Обходя лужи, студентка двинулась к дому, кляня таксиста, себя и даже Господа Бога, который придумал октябрь. Около дверей родного флигеля ее ждало новое разочарование. Ключ не подходил к двери. Она попробовала раз, потом еще и еще, однако результат оставался все тем же, и, Гермиона, выругавшись сквозь зубы, оставила бесплотные попытки войти. Как назло, телефон, со старости чуткий к холоду, вырубился. С неба начал накрапывать отвратительный мелкий дождик, еще один подарок мерзкой английской осени, и девушка плотнее закуталась в пальто, размышляя, что же ей теперь делать. В конце концов, вариантов оставалось не так уж и много: Полумна уехала к отцу еще на прошлой неделе, Драко был на кафедре археологии, а где были ее остальные друзья — можно было только угадывать. Не то, чтобы она помнила расписание Нотта или Патил. Тащиться к общежитию историков, чтобы обнаружить там зияющую пустоту, не хотелось, и поэтому она склонялась к единственно беспроигрышному, с ее точки зрения, решению — отправиться прямиком в учебное здание, где должен был находиться Малфой, и уже вместе с ним решать, как попасть в здание общежития. До корпуса археологов было еще с сотню ярдов. — Эй! Осторожно! — когда она свернула к аллее, проходящей мимо общежития физиков, какой-то мальчишка, не старше первого курса, пронесся мимо нее на велосипеде, едва не сбив с ног и обрызгав всю грязными каплями с тротуара. Туфли, бесконечно неудобные и вместе с тем единственные парадные, оказались заляпаны, на колготках, юбке и пальто темнели мокрые следы. — Вот дьявол… — Гермиона хотела было крикнуть вслед невеже все, что думала о нем, но в итоге просто бессильно махнула рукой, смиряясь с тем, что этот день может становиться только хуже и хуже. Впрочем, куда дальше-то? По-детски захотелось топнуть ногой и расплакаться. Здание университета темной махиной нависло над Грейнджер, когда она подошла к нему. По правде, эта его часть, где располагались узконаправленные кафедры, а на первом этаже шли потоковые лекции, никогда ей не нравилась: узкие готические окна почти не пропускали света, а статуи больше походили на жертв Медузы Горгоны, нежели на произведения искусства прошедших времен. И кому охота лицезреть такое каждый день? Камень местами почернел от времени, некогда изящные цветы на фасаде теперь больше походили на гнезда ласточек, и медная ручка, до блеска отполированная сотнями студенческих рук, выглядела нелепо ярко на фоне тяжелой двери. Гермиона не сомневалась, что, если у Голливудских фильмов о вампирах и тайных обществах и была какая-то основа, то, несомненно, все началось именно отсюда, из Великобритании. Под этими стенами замка просто обязаны были быть старинные склепы, тайные комнаты, коридоры и ловушки, пыточные камеры и темницы, иначе само существование такого здания оказывалось бессмысленным, и девушка от всей души порадовалась, что ей побольше не надо бегать сюда дважды неделю, как было, когда она была на первом курсе. В коридорах тоже было безлюдно, только бесконечные портреты выстроились, словно караул, по обеим сторонам коридора, и Грейнджер в очередной раз не смогла сдержать дрожь, когда увидела изображение мужчины в роскошном камзоле с обнаженной шпагой, которое украшало нишу практически у самого входа. Студенты, быстрые на прозвища, дали этому мужчине, имя которого никто и не знал, титул Кровавого Барона, а какой-то шутник, имя которого также не сохранилось, даже выдумал целую любовную историю, которая случилась якобы между дуэлянтом с портрета и женщиной, изображенной на картине напротив. Она была чем-то похожа на Келли Макдональд, разве что почему-то выглядела очень бледной и печальной, и весельчаки с биологического немедленно утвердили ей туберкулез, однако это студентов не удовлетворило, и поэтому она стала несчастной возлюбленной своего соседа, мятежной дочерью своей матери, беглянкой, покинувшей отчий дом. Естественно, на ее поиски был отправлен влюбленный в нее дворянин, но его уговоры не убедили гордячку вернуться, и история закончилась убийством, хотя, если посудить, самым ее важным итогом стало то, что ученики Кембриджа сочли хорошей приметой перед экзаменами приносить к портрету Серой Дамы кетчуп, символизирующий кровь, и выливать его прямо на каменный пол. Разумеется, каждый год это строго запрещалось со стороны администрации и также строго нарушалось студентами. Гермиона хмыкнула, вспоминая, как она сама в мае первого курса вместе с Полумной и сестрами Патил прокралась к картине, в то время как Малфой с Крэббом и Гойлом отвлекали на улице Филча, вставшего на охрану драгоценного каменного пола. Это было настолько же страшно, насколько и весело, одна из тех вещей, которые Гермиона ни за что не рассказала бы своим детям. Детям Малфоя, если они будут? Однозначно да. С каждым портретом в галерее были связаны какие-то студенческие мифы и легенды, и это немного отвлекло девушку от угрюмых мыслей в голове. Она двинулась вперед. Сзади чемодан оставлял за собой две мокрые полоски следов от колес. Брызги летели на колготки. Сэр Николас де Мимси-Дельфингтон, один из меценатов университета в XV веке, был изображен художником так, что казалось, что его голова вот-вот отвалится и упадет, и поэтому его, с легкой подачи некоего Годрика Гриффиндора, прозвали Почти Безголовым Ником. Девушка в строгом костюме викторианской эпохи, Миртл Элизабет Уоррен, дальняя родственница королевской семьи, была покровительницей факультета искусств, с подачи все того же Годрика ее прозвали Плаксой Миртл за выражение ее лица и припухшие веки. Сэр Патрик Делэйни-Подмор, рыцарь ее величества, был похож на героя скандинавской саги, такой же высокий и плечистый, и Гриффиндор… Стоит ли говорить, что острый на язык студент придумал прозвище и ему? Годрик был настолько примечательной персоной, что и сам со временем стал одной из студенческих легенд. Он был историком, это знали все, но вот чем конкретно он занимался — на этот счет была сотня мнений, и вся сотня, вероятно, ошибочная. Студенты генеалогии утверждали, что он занимался составлением родословных английских дворян, архонтологи били себя в грудь и доказывали, что его темой было изучение должностей в периоды смуты, нумизматы готовы были рвать и убивать за версию о систематизации каталогов древних монет. Что до Гермионы… Она не отставала от тренда и была искренне убеждена, что Годрик Гриффиндор занимался мифами и легендами, и, как и любой другой студент, могла привести в пользу своей версии десяток доказательств и фактов. Во время посвящений в студенты о похождениях мифического юноши рассказывали десятки историй, и, кажется, противоречия в них никого никогда не смущали. Общепринятыми считалось, наверное, только то, что он учился на историческом, да то, что водил дружбу с Кондидой с факультета математики, Салазаром с химического и Пенелопой, представлявшей биологический. Вместе эта четверка пережила массу приключений, и еще больше было после присвоено им, начиная от первой почты анонимных валентинок и заканчивая оживлением статуи единорога во дворе. Удивительно, но среди учащихся находились и те, кто всерьез верил в это. На практике же присутствие легендарного Годрика подтверждалось только нацарапанной на стене главного корпуса надписью «здесь был Гриффиндор» и не вполне приличной эпиграммой в туалете на четвертом этаже — увы, остальное осталось мифами. Словом, как и любое место, впитавшее в себя века истории, Кембридж и сам пропитался ею, а потому Гермиона полностью погрузилась в свои мысли и едва было не проскочила кабинет, где в этот момент как раз подходила к концу лекция и откуда доносился подозрительно знакомый голос. Она остановилась, прислушалась. Кажется, ей не мерещилось. Развернувшись на каблуках, она вернулась к приоткрытой двери аудитории, и внутри действительно увидела Малфоя, который что-то вещал нескольким десяткам студентов, сидящим в зале. Брови девушки медленно поползли вверх. — Да, — продолжал тем временем ее друг. — Девушка с третьего ряда, вы почти угадали. Это действительно топор, только вы неправы, утверждая, что к нему еще полагалась ручка. Это так называемый топор-рубило, обратите внимание, он еще не шлифованный, просто с одной стороны сделан скол, и две плоскости образуют, так сказать, лезвие. Они изготавливались методом оббивки. А вот это, — Драко переключил слайд, — это каменный топор, каким мы его себе сейчас привыкли представлять. Кто скажет мне, почему это абсолютная фантастика? Ну? По аудитории полетели перешептывания, зашуршали страницы учебников, кто-то полез в телефон, надеясь найти ответ в интернете. — Можно, профессор? — выждав с полминуты, Гермиона, стоящая почти что в дверях, подала голос, привлекая внимание лектора. — Да, мисс с чемоданом? — подыграл ей Малфой, однако в его глазах заблестело веселье. — Никто не знает, как на самом деле камни крепились к дереву. Может быть, так, а может, совсем иначе, и любое изображение — фантазия автора, а потому… — А потому фантастика, — закончил за нее Драко, улыбаясь и кивая. — Все так, блестяще, мисс! Ну, хорошо. А кто мне еще скажет, в чем парадокс традиционного изображения обмотки топора, крестом? — Потому что это выдумка ученых? — подала голос какая-то брюнетка с первого ряда, явно уязвленная похвалой в чужую сторону. — Не ученых, а разработчиков Майнкрафта, — раздался чей-то голос с галерки, и по аудитории прокатился смех. Заулыбался и Малфой. — В этом есть своя доля истины, но все-таки нет, — он облокотился о стол и обвел первокурсников взглядом. — Еще варианты? — он повернулся к Гермионе. — Мисс с чемоданом? — Ну, — она сморщила лоб, изображая сомнения и раздумье. — Возможно, дело в том, что это действительно самое популярное изображение, а в то же время такая конструкция при первом же сильном ударе не выдержит, и камень прилетит в лоб тому, пытается им рубить. — Именно так, — Драко заулыбался еще шире и хлопнул в ладоши. — Я уже не говорю о том, что рубить таким приспособлением что-то довольно тяжело. Я имею в виду, что я вообще не представляю, как. Но все равно, даже такой апгрейд, привязывание ручки, делал топор куда эффективнее, а поэтому… — и в этот самый момент зазвенел колокол. Студенты на задних рядах зашумели, кто-то начал сваливать в сумку вещи, кто-то даже поднялся, и, перекрикивая шум, Малфой закричал. — Ребята, ребята! Домашнее задание, — мгновенно все притихли. — Читаете главу в учебнике, по всему, кроме топоров, с которыми мы не успели закончить, готовитесь к летучке. Бонус! Тому, кто завтра сможет рассказать, почему гномы у Толкина вооружены именно топорами, на тесте будет дополнительный балл. Это все! Всем до завтра! Последние слова потонули в скрипе стульев, голосах и звуках застегивающихся молний на сумках и куртках. Гермионе пришлось посторониться, выпуская из класса первогодок, она потянула на себя чемодан, освобождая проход; две девчонки с ленточками команд поддержки на сумках громко обсуждали, что новая диета, на которую села некая Шарлотта — отстой. Мальчишка с рыжими волосами и россыпью веснушек на щеках торопливо просеменил мимо, прижимая к груди синий рюкзак. Гермиона против воли проводила его глазами, хотя, кроме как цветом волос, он ничем не напоминал ни одного из Уизли. Едва поднятое настроение резко упало, как будто его срезали — впрочем, в последний месяц такие скачки случались чаще, чем хотелось бы. — Ну и ну, — цокнул языком Малфой, собирая бумаги на столе и выключая проектор. — Мисс, вы опоздали к паре почти на полтора часа! Не говоря уже о том, что ваша сумка довольно экстравагантна. Скажите, у вас есть хорошее объяснение? — Не, — отмахнулась Гермиона, сдувшись. Сил, чтобы изображать радостную шутливость, не было. Хотелось поплакать. — Что за чушь с ключами? Не смогла попасть в корпус, представляешь… — Да, — Драко снял с крючка куртку. — Позавчера сменили, я так и не понял, почему. Кто-то что-то у кого-то спер, кажется, а студенческий совет поднял ветер в поле и ор до небес. Я тебе сообщение в WhatsApp отправил, но, наверное, у тебя снова телефон сел, да? — Угу, — Гермиона попятилась вместе с чемоданом, выходя из аудитории. — Если хоть слово про пауэрбанк мне скажешь, я тебя ударю. — Молчу, — Драко дернул бровью, едва заметно нахмурившись в недоумении от резкой смены тона. И куда подевался их шутливый разговор? Он перекинул куртку с левой руки на правую. — Возьми мой рюкзак, пожалуйста. И чемодан отдай. Конференция плохо прошла? Что у тебя с настроением такое? — Ничего, — огрызнулась Гермиона, из чистого упрямства продолжая сжимать ручку чемодана, который бросить хотелось еще с полчаса назад. — Нормально прошло. Как обычно. Нормально. — Оке-ей, — протянул с сомнением Малфой, закрывая на ключ дверь аудитории. — Плохие новости из дома? — попробовал он выстрелить наугад. — Да не, — Гермиона бессильно махнула рукой и все-таки протянула ему ручку чемодана. — Просто. Не знаю я… — Бывает, — хмыкнул мудрый Малфой, который всегда умел вовремя ловить момент, когда стоило отстать с расспросами и сменить тему. — Видела новую рекламу Calvin Klein? Браун на большом билборде. — Знаю, — почти злобно отмахнулась Гермиона. — Рон уже все уши успел прожужжать. Чтоб он так про свои экзамены думал, как про эту Лаванду, черт его за ногу!.. — Влюбленный Шекспир, — примирительно хмыкнул в ответ Малфой. — Люблю этот фильм. — Полная историческая чушь. — Так, ладно, стоп! — Драко решительно остановился прямо перед высокими дверьми наружу. — Ну-ка тайм-аут, дикая кошка. Либо прекрати плеваться ядом, либо объясни по существу, что не так, а? Я твой друг, а не сапер вооруженных сил Ее Величества. Не вымещай на мне, а! — Нормально все, — рыкнула Гермиона и, не оборачиваясь, выскочила на улицу. Стукнулась о дверь запястьем — но даже не обратила внимание. Нормальным, разумеется, было только распределение оценок на летучках на лекциях у Малфоя, которые, видимо, ему поручили срочно вести, замещая кого-нибудь из болеющих господ профессоров. В октябре многие болели. Так всегда было. И Гермионе порадоваться бы, что ее друга взяли на кафедру — не то, чтобы это часто случалось, еще и на потоковых лекциях — да только раздражало все, начиная от мерзкой промерзлой погоды и заканчивая тем, что про лекции Драко она то ли не знала, то ли забыла. Думала, что он, как и всегда, на кафедре с бумажками. Да что же это такое, в самом деле!.. Еще и ключи эти от общежития дурацкие, и бумаги для деканата с отчетом о конференции, и стирка… В прачечной наверняка очередь. Вот же гадство… — Йоу, — окликнул ее Малфой, шагавший в трех шагах позади. — Твоя связка в правом боковом в моем рюкзаке. Плоский от нижней двери, маленький от почтового ящика, от квартиры со старой связки перевесишь. — Лучше бы на чердаке окно починили, а то воет, будто там кто-то живет, — желчно ответила Гермиона. Драко вскинул брови в удивлении, губы сложились в немое «о». Но ничего не сказал. Где-то периферийно, той частью мозга, которую неистовое раздражение огибало по дуге, Гермиона была благодарна ему за это, как и за его терпение. Она и сама понимала, что в последние недели слишком часто проваливалась в пучину тоскливого расстройства и хандры, синдромами которых становились как правило раздражительность и угрюмость. Малфой терпел все ее закидоны с поистине королевской выдержкой, только взгляд его становился цепче и цепче с каждым днем. С каждым днем, который проходил с ее чертового дня рождения. Уже у самых дверей общежития они столкнулись с Блейзом — тот прятался под большим зонтиком с нарисованными достопримечательностями Рима и прижимал в груди пачку каких-то бумаг. Кроссовки его, по всей видимости беговые, были мокрыми насквозь. — Чао всем жителям и гостям дождливого острова, — махнул он рукой друзьям, но поспешно вернул ее на место, снова прижимая к себе растрепанную стопку листов. — Грейнджер, мне казалось, ты отъезжала в Лондон на конфу. Или я что-то напутал. — Уже вернулась, — буркнула Гермиона, проходя мимо. — Не трогай ее, — посоветовал Драко, отстав на полшага. — У нее был говно день, говно неделя, и она сейчас хуже трансформаторной будки. — В смысле? — не понял Забини. — Ну что на ни обычно пишут? — Малфой цокнул языком в легкой досаде, что его шутка не была оценена по достоинству. — А? Ну, что-то вроде: не влезай, уб… — глаза его расширились в понимании, тонкие губы поползли в стороны, обнажая белые зубы. — А!.. Вот оно как. Ну, понял. Бывай, мужик, если что — заходи к нам. Многого не предложим, но Аргентиной для тебя побудем. — Чего? — в этот раз не понял уже Драко. — Ну, — Забини расплылся в еще более широкой улыбке, чувствуя сладость реванша. В отличие от своего друга, он любил, когда собеседник не сразу понимал отсылку. — Куда вели крысиные тропы из Германии? Доктор Менгеле, чел! — В Латинскую… — Драко замолчал, а через секунду не сдержался и прыснул. — Ну да. Типа того. Убежище. Смешно. Хотя вообще-то я думал… — Эй, там, ты скоро? — Гермиона, отперев дверь, подпирала ее спиной, раздраженно поглядывая из-под бровей на зацепившихся языками Забини и Малфоя. Они переглянулись, снова прыснули со смеху. — Ну, ладно, бывай, мужик, — скомкано махнул рукой Драко. — Увидимся послезавтра на тренировке. — Ага, бывай, — кивнул Забини, тоже разворачиваясь и торопясь куда-то по своим делам. Над головой он все также держал раскрытый барахляный туристический зонтик, какие продают на каждом углу в сувенирных лавках за десять евро. Драко хотел было крикнуть ему вслед, что капать с неба уже перестало, но, услышав недовольный окрик подруги, бросил эту идею, поспешил к крыльцу, громыхая по брусчатке чемоданом: в конце концов, это же Англия — как перестало капать, так и начнет снова. Это же не Флорида, не Калифорния…

***

— Джордан, ребята… Вот, смотрите. Когда моргнет два раза, значит, пошла запись. Вы только это, не в камеру смотрите, да? Камера пусть вас не отвлекает. Сейчас Рита придет, вот на нее и смотрите. Ведите себя естественно. Да? Ну хорошо. Не нервничайте. Не нервничаете же, да? Ну и правильно, правильно, чего тут… Еще раз, моргнет дважды — значит, пошла запись, понятно? Да? Ли, наклонившись через подлокотник кресла к Джорджу, состроил страшное лицо. — По-моему, это его надо успокаивать, а не наоборот, — Джордж хмыкнул, скрывая смешок в собственном кулаке, стараясь, чтобы суетливый техник не услышал его. — Это точно, — прошептал он в ответ. — Кто такая эта Рита? — Лицо канала, вроде как, — шепнул в ответ Ли. — Хрен ее знает. Какая-то тетка, если я правильно помню слова Анджи, королева желтой прессы. Раньше вела свой канал на YouTube, потом закорешилась с кем-то на телевидении. Зуб даю, вцепится в вашу поздравительную песню, как бультерьер в ногу невинному прохожему — помяни мое слово, Уизли!.. — Да ну ее нахрен, — раздраженным шепотом отозвался Фред, на которого нервный техник только что закончил навешивать петличку. Фред был не в духе. — Прицепились, как гиены, честное слово. Ну их в жопу!.. — Ты так только на интервью не говори, — серьезно посоветовал Джордан, сведя брови к переносице. — Мы, конечно, всецело на твоей стороне, но ты же знаешь журналистов — что может быть круче, чем музыкант, который шлет на три буквы журналиста, а? — Ты вообще в это не лезь, нафиг оно тебе, — согласно кивнул Джордж. — Оставь это мне. Я как-нибудь уж отбрехаюсь, мне-то все по барабану. Идет? — Скорей бы уже все это закончилось, и мы двинули в аэропорт, — Фред страдальчески запрокинул голову и водрузил себе на лицо глянцевый журнал, с обложки которого на зрителя смотрела втиснутая в светло-синие джинсы Лаванда Браун. — Ненавижу Флориду, хочу уже куда-нибудь отсюда свалить. Суетливый техник бросился поправлять его микрофон-петличку, две невротичного вида девушки с какими-то коробочками косметики заняли стойку «на старт», готовые как только так сразу кинуться исправлять лицо неблагодарного музыканта. Что тут скажешь — команда у Скитер была не только профессионально подобрана, но и запугана тоже. Что еще ждать от журналистки такого кроя?.. — Скоро свалишь, — щедро пообещал Джордан. — Отмучаемся — и свалишь. И мы свалим. Давно пора. Ночной перелет на запад, что может быть лучше? Ух, хоть бы опять проблем с провозом виолончелей не возникло!.. — в ответ на это близнецы застонали почти синхронно — в прошлый раз авиаперевозчик встал в позу, и пришлось срочно менять рейс, а потом, прямо с самолета, лететь на концерт, чтобы успеть к настройке. — Хуже стоматологов только менеджеры авиакомпаний, — убежденно заявил Фред. — Привет, мальчики, — это Рита Скитер выплыла из-за загородки, улыбаясь, насколько позволял свежий ботокс, и накручивая на палец выбеленную прядку волос. — Така-ая честь!.. — она выглядела как карикатура на пациентку салона дешевого красоты неподалеку от Камден Таун или Излингтона. — И журналисты, — страшным шепотом добавил Джордж. — И журналисты, — согласился таким же шепотом его брат. Ли скорбно возвел глаза к потолку.

***

— … так что я не до конца уверен, что именно произошло, но, видимо, она решила, что это какая-то шутка… Ай блин, стукнулся! Черт подери… Так вот, она, кажется, не поверила, потому что вчера опять пришла вечером в библиотеку, когда мы с Ноттом там сидели, и — честное слово, клянусь рыцарями короля Артура и волшебником Мерлином — я чувствовал себя так, будто меня в клубе пытается облапать гигантский байкер, не иначе. А ведь Пэнс мелкая совсем, ну скажи! И еще… Так, так, вот я дурак, базилик чуть не забыл… Ну да! И в какой-то момент Тео говорит, мол, отойду в туалет, сейчас вернусь, а я прям чувствую, нельзя мне один на один с ней оставаться, того и гляди изнасилует, и ты только представь, Герм, я подскакиваю, и за Тео, чуть ли не кричу, чтоб подождал меня… Как девчонки в младшей школе, в туалет парочками. Ну скажи, блин! Чушь какая, блин. И потом, я хочу сказать… Эй, Герм! Грейнджер, блин, ты вообще меня слушаешь?! — А? — Гермиона выпала из прострации, перевела глаза на друга. Тот стоял посреди их крохотной кухоньки, все еще в белой рубашке, поверх которой был напялен цветастый фартук Полумны, и недовольно упирал руки в бедра, словно мамаша большого семейства, сердитая на собственных отпрысков. Это выглядело нелепо и одновременно бесконечно мило, и девушка тихонько фыркнула себе под нос, отводя глаза. — Да, прости, я слушаю. Что там Тео? — Гермиона Джин Грейнджер! — Малфой драматично всплеснул руками, хлопая полотенцем по кухонной стойке. — Я тебе рассказываю, как на мою прекрасную гомосексуальную задницу покушалась злобная романтически настроенная женщина, и тебе все равно на это?! Ты, та, кого я считал своим лучшим гребанным другом, ты просто не слушаешь?! — он грозно насупил брови, ожидая реакции, и Гермиона тихонько хихикнула в ответ, чуть щурясь в улыбке. — Прости, прости! — она сползла со стула и встала на колени, протянув руки к Малфою. Хотя он все еще и убирал руки в бедра и хмурился, в его глазах танцевали смешинки. — Как могла я, та, кто зовется твоим другом, проигнорировать эту ужасную попытку домогательств! — Ты покинула меня, — скорбно скривился Малфой. — Бросила, ради какой-то конференции, сбежала, и я… А я… Он не выдержал и прыснул, вздыхая облегченно и расслабленно, и Гермиона, хотя и чувствовала всепоглощающую усталость, не могла не рассмеяться тоже. Драко так переживал за нее… За это она тоже ощущала вину. Малфой протянул ей руку, помогая подняться на ноги, и еще пару минут они простояли так, то улыбаясь друг другу, то хихикая, и Гермиона сама почувствовала тепло в груди, хотя еще час назад ей казалось, что это невозможно. Но от глаз Драко расходились едва заметные морщинки, на шее был след от муки, и он старался рассмешить ее, и они стояли посреди кухни и глупо смеялись. Это было хорошо. Это было привычно. Знакомая территория глупых шуток и подколов, излишне широких жестов, тихих сплетен, разговоров по душам, после которых хочется смеяться сквозь слезы и встречаться взглядами в компании друзей, подтверждая, что у них есть общий секрет, даже не один, личный-личный, глубокий. Тот, что он не доверил бы никому другому, и тот, что она тоже не стала бы доверять другим, даже своим лучшим друзьям еще со школы. Не потому, что он ей ближе, чем они — потому что у них другая связь. Возможно, чуть более трепетная, возможно, чуть более нежная. Такие связи вообще редкость. Гермиона, не испытывающая недостатка в настоящих друзьях, раньше и не знала, что ей не хватало такого друга. И что когда-то он у нее будет. Наверное, одно из созвучия горьких чувств, которые то и дело прорывались сквозь захватившую ее серую апатию — это тоска по этой дружбе, близкой и искренней. Гермиона чувствовала отчуждение. Все шло не так. — Эй, Малфой, обнимешь меня? — голос у Гермионы предательски дрогнул. Губа задрожала. — Ууу, Воображала… — он мягко обнял ее, и она ткнулась носом ему рука-то в фартук, пахнувший, неудивительно, какими-то приправами. Губа задрожала сильнее, на глазах выступили слезы. Какое паскудство!.. Малфой пробурчал что-то ей в волосы, шевеля жесткие кудри дыханием. Наверное, если попытаться понять, что именно пошло не так, то первое, что стало разрушаться — это были именно разговоры по душам, а дальше пошло уже все остальное, как трещины на лобовом стекле машины, когда в него влетает камень. Еще в день рождения Гермионы, когда многотысячный концерт в Майами завершился песней-поздравлением, песней-признанием, а она расплакалась, хлопнула крышкой ноутбука, сбежала в ванную, а Драко сидел под дверью, еще тогда, потому что толком она ничего так и не сказала. Так и не объяснила. Малфой, впрочем, надо отдать ему должное, понял все и сам — сидел под дверью почти час, трезвея стремительно и неумолимо, а Гермиона плакала и плакала, понимая про себя все отчетливее и отчетливее, что ничего ей не светит. Даже не мелькает. Не бывает таких чудес, что красивые мальчики — красивые, умные, веселые, популярные, все при них — что такие мальчики влюбляются в кудрявых заучек с выпирающими зубами. Такое только в кино бывает, в жизни такое не случается. Уж точно не с ней. Даже если магия родного дома, лета и солнца опьянила Фреда Уизли достаточно для небольшого курортного романа — надолго ли хватит этого? На несколько недель? Месяцев? А что потом? Нет, Гермиона не была уверена, что готова к этому. Уж она-то знала себя. Ее влюбленность была не такого рода, чтобы развлечься и забыть — лучше было не начинать вовсе, даже надежды себе не давать. По крайней мере, так она решила, когда сидела на полу, захлебываясь от слез и убивая в себе жгучую надежду на большую-большую любовь. Любви хотелось. Собирать по кусочкам собственное разбитое сердце, ловить жалостливые взгляды Рона или его семьи… Нет, это она бы не смогла вынести. Если уж и нырять с головой, то там, откуда сможешь потом сбежать. Гермиона не была уверена, что этот омут стоил боли, которую она ожидала позже. Вот о чем она думала, смахивая оповещение о новом сообщении и переворачивая телефон экраном вниз в ночь после своего дня рождения. О чем она не думала, выключая звук у телефона и откладывая его подальше, игнорируя входящий — так это о том, что больно будет в любом случае. Острая кровоточащая дырка в сердце — в левом желудочке, как мрачно пошутила она сама себе — заменилась черной-черной ноющей тоской, от которой не убежать и не спрятаться, а вместе с ней навалилась тяжелая, придавливающая ноги и руки усталость. Не хотелось ничего. Вышедшие в мае «Паразиты» так и лежали, скаченные, на жестком диске, оставленные без внимания; подаренная сестрами Патил на день рождения книга о Николасе Фламеле валялась где-то в шкафу; стирка копилась в ведре до тех пор, пока футболки на полке не заканчивались, и вопрос не становился ребром; поездка в Лондон, про которую Забини нудел уже который день, откладывалась дальше и дальше. Говорить об этом обо всем тоже не было ни сил, ни желания. То, что, дело дрянь, стало понятно спустя первую неделю, когда Малфой, выпучив глаза, вломился без стука в комнату к соседке. — Мне звонит Поттер, — с порога заявил он. Гермиона, которая в этот момент листала ленту Инстаграма, лежа на кровати, едва не уронила телефон. — Чего?!. — она запуталась в пледе, совершенно неизящно свалилась на пол. Малфой, не менее взбудораженный и ошарашенный, чем она, молча продемонстрировал экран смартфона, на котором горела зеленая плашка входящего вызова. Не сводя глаз с Грейнджер, он провел пальцем по экрану, принимая звонок. — Алло? — осторожно спросил он, включая громкую связь. — Привет, — Гарри очевидно нервничал. — Слушай, мужик, извини, что я так внезапно… Герм с тобой? — Нет, — соврал Малфой, жестом призывая Гермиону молчать. — Она у себя. А что? Позвать? — Не, не, — в голосе Гарри появилось видимое облегчение. — Как раз хорошо. Не хотел, чтобы она знала, что я звонил. Я просто… Слушай, с ней все хорошо? О-ля-ля… Вот это был действительно первый звоночек, стоило признать. Драко, опасливо-тактичный, ничего не сказал, но одарил подругу таким долгим и многозначительным взглядом, что по спине побежали мурашки. Гарри по собственной воле позвонил Малфою — вот это да. Не то, чтобы отношения между друзьями Гермионы были так уж плохи, как они сами об этом шутили — конечно, зубоскалили они будь здоров, как в старые времена, иначе они и не могли, но некоторый тихий нейтралитет, подкрепляемый взаимным уважением, между ними все-таки установился. Особенно этот нейтралитет укрепился после (по-честному) дурацкой шутки Драко, которую он отмочил все в тот же поворотный день рождения Гермионы — когда он, зайдя в аккаунт Рона в Инстаграме, написал с него сообщение топ-модели и красотке Лаванде Браун. Он сделал это так, от нечего делать, когда был пьян, не ожидая ничего, и Гермиона, соучастница преступления, готовилась получить от Рона по первое число, однако, когда Рон ожидаемо позвонил, вместо криков и возмущений, девушку оглушило восторженными криками и беспорядочными восторгами. Случилось то, чего не ожидал никто. — Бог ты мой, Герм, она мне написала!.. — голосил ошалевший от радости Уизли. — Написала! Я тебя люблю, слышишь, Малфой, я тебя люблю, ты будешь моим шафером? Написала!.. Лаванда Браун, фотографии которой с майского Мет Гала таблоиды постили до сих пор, поставила на шутливое ненавязчивое сообщение Драко смеющийся смайлик, а затем ответила, что ей приятно познакомиться. Рон и его команда поддержки — Гарри, Чарли, Невилл, Дин, Джинни, бог знает, кто еще — сочиняли ответ великолепной Лаванде почти шесть часов. Вероятно, Гермиона поддержала бы их энтузиазм и тоже подключилась бы к Скайп-конференции и мозговому штурму, но именно в этот день она трижды проигнорировала вызов с номера Фреда, и все, чего ей хотелось — Ben&Jerry’s с банановым вкусом и смотреть Ноттинг Хилл. Поэтому ажиотаж вокруг переписки Рона с несравненной Лавандой прошел мимо нее. А переписка, которая поначалу требовала целой толпы помощников, вдруг потекла легко и непринужденно — внезапно пришлась к месту и любовь к песням The Beatles («боже мой, а я в школе их на конкурсе талантов пела, забавно»), и рыжий цвет волос («ха-ха, а ты не думал сыграть в байопике об Эде Ширане?»), и даже вечные лекции Гермионы о гендерном неравенстве («объективизация женщин не шутка, так здорово, что ты тоже это замечаешь!»). Словом, пока сказка Гермионы заканчивалась без волшебного конца, история Рона заворачивалась сюжетом настоящей Золушки, и то, что собственные переживания мешали как следует порадоваться за друга, тоже прибивало Грейнджер к земле. А пауза, которую она взяла, чтобы обдумать ситуацию с Фредом, между тем очевидно затягивалась, и, когда четыре дня спустя Гермиона собралась с духом, чтобы прочитать сообщения, которые он отправлял ей, она увидела, что Фред стер все, что отправил. Гермиона проглотила горькое разочарование. Ну — это было не так уж неожиданно. Наверное, она бы тоже поступила как-то так, не навязывать же свое внимание, если в ответ тишина? Сама виновата, получается. Уизли, как вежливый и воспитанный юноша, отошел в сторону, и с тех пор только один раз как-то заявил о себе, когда через Рона передал привет «его друзьям» — что, очевидно, тут же было переслано и Гермионе. Закончилась сказка. — Ты отшила его, чего ты хотела, — безжалостно сообщил Драко, когда как-то раз застал подругу на кухне, слушающую концертную запись из Майами. — Либо собери яйца в кулак и позвони ему, либо выплывай. Но больше они об этом не говорили — ни до, ни после. Восхитительный рыжий юноша с виолончелью пропал с горизонта жизни Гермионы так же стремительно и так же разрушительно, как и появился. Она не хотела говорить об этом. Драко ее границы уважал, хотя и косился неодобрительно, Гарри с Роном со свойственной им эмоциональной ограниченностью ничего толком не замечали, списывая тоску подруги на осеннюю хандру и завал по учебе. Завал, к слову, и правда был — Гермиона никак не могла найти в себе силы, чтобы ответить на все накопившиеся письма, и это тоже затягивало болотом и добавляло к общей картине. Жизнь текла так себе. Малфой хмурился, но молчал. Серое английское небо нещадное и ежедневно капало.

***

Почти час спокойного интервью — рано или поздно это должно было закончиться, у братьев Уизли иллюзий не было. Хищная улыбка журналистки отметала любые надежды, что она откажется добавить в свой материал «огоньку», а, значит, рано или поздно спокойные времена должны были закончится, и тогда… — Не могу не спросить вас, — Скитер игриво вскинула брови, отбарабанила пальцами с ярко-алым, агрессивным маникюром по собственному планшету, и время пришло, — о той истории на концерте в середине сентября. Кто эта счастливица, м-м-м? Что за история за всем этим? За три недели этот вопрос уже потерял былую остроту, и даже опасно-дружелюбный тон Риты не мог вернуть ему прежней болезненной живости — и слава богу. В первый раз — да, вот это было действительно плохо. Прям наотмашь плохо. Это было, кажется, два или три дня спустя, когда уже даже Джордж согласился с тем, что Гермиона их сознательно игнорирует, но еще до того момента, как Ли решительно отобрал телефон Фреда и стер его сообщения к девушке — сначала два взволнованно-надеющихся, потом встревоженное, потом еще несколько испуганно-тоскливых, откровенно умоляющих — и это объективно был один из худших периодов, потому что Фред буквально ежеминутно проверял мобильник, а сам выглядел так, будто его вот-вот от нервов стошнит. Джордж тогда грешным делом едва не купил билеты до Лондона, сам не понимая толком, зачем. Может, чтобы хотя бы на пару дней не видеть бледное и перекошенное лицо своего брата? Да, тогда было действительно фигово. И посреди этой драмы — из ниоткуда, как чертик из табакерки — какие-то девицы для YouTube-канала. Мол, наше прошлое видео с Зендеей и Мод Апатоу о их новом сериале набрало триста тысяч просмотров, поддержите нас, ответьте на наши вопросы, расскажите, какие у вас планы на новый тур, всегда ли вы хотели стать музыкантами, что за девушка-дева. Джордж сначала и не понял, что за девушка-дева и при чем она тут: стоял, как идиот, хлопал ресницами, пока девицы не уточнили, чуть ли глаза не закатывая, мол, так все очевидно же — девушка с концерта в Майами, по гороскопу дева… Ну так что с ней там? Честно, Джордж не помнил, что именно наплел им там. Ли потом успокоил его, что нахер не послал — и ладно. На Фреда было больно смотреть: его летняя муза в купальнике отвергала его самым гнусным из всех способов. Потом, конечно, Фред ожидаемо запаниковал — ну а вдруг с ней что-то случилось? Упала, получила сотрясение, лежит в больнице, а он, как дурак… Пришлось звонить Рону и между делом уточнять, а все ли хорошо у Гермионы. Рон вопрос — тоже ожидаемо — всерьез не воспринял, решил, что это так, дань вежливости, и продолжил заливать про свою переписку с топ-моделью из Уайтшапель, про которую, конечно, послушать было интересно, но не в рамках развернувшегося тихого кризиса. Пришлось униженно писать Поттеру. Но умница-Гарри, золотой мальчик, ответственно дозвонившийся до соседа-гея Гермионы, честно отрапортовал: все в порядке, в настоящий момент сидит у себя и что-то делает, никаких причин для паники. Все как обычно. Хотя потом, помявшись, признал, что и сам слегка беспокоился, что ему показалось, что что-то не так, но, раз Малфой сказал… В этот самый вечер Ли наконец-то отобрал у несчастного Фреда телефон и стер бесчисленные сообщения (одиннадцать штук!) к даме сердца, за что Джордж, если говорить совсем начистоту, был ему несказанно признателен. Сам бы он не решился. Кризис растянулся, однолюб-Фред тосковал, но, по крайней мере, риск того, что он расплачется прямо на пресс-конференции миновал, и даже непосредственно вопрос про злополучный концерт уже не выбивал из колеи так основательно и конкретно. Лицо держать по крайней мере получалось. Что не получалось — как следует разозлиться на умницу-разумницу из Кембриджа: Фред грустил, лелеял разбитое сердце, а игнорирование принимал с таким библейским смирением, что у Джорджа аж челюсть злостью сводило. Уж он-то со своей стороны на Гермиону сердился за двоих. Ишь ты! Сама летом говорила чего-то Рону про здоровую коммуникацию, а сама… — Скорее всего, она просто боится сказать напрямую, вот и все, — защищал ее даже после всего произошедшего придурок-Фред. — Я сам, в общем-то, виноват. Не надо было устраивать шоу из признания, надо было спокойно и по-человечески поговорить. Дать ей пространство. Тогда, наверное, мы смогли бы остаться друзьями. — Да в жопу таких друзей, — справедливо возмущался Джордан. — Какая-то нездоровая хрень, ты уж прости, братан. — Да что я вам объясняю! — каждый раз взрывался балда-Фред, чертов рыцарь-защитник. — Вы с ней просто не знакомы так хорошо, как я. Вы не наблюдали за ней. Не говорили с ней. Вы вообще не знаете, о ком речь, а!.. Она сама, скорее всего, еще как переживает из-за всего этого. Я бы тоже не знал, как себя вести, если бы сестренка Ли решила мне признаться в чувствах, знаете ли! — Уи, чел, — кривился Джордан. — Мерзость, ей шестнадцать! И каждый раз расходились при своих. Джордж ненавидел огромное сердце своего брата, но что ему оставалось, если в папке с избранными фотографиями на телефоне Фредди до сих пор хранились снимки, где Грейнджер, положив локти на макушки сидящих Чарли и Джинни, показывала в камеру язык? Хотя бы вопросы на интервью перестали напоминать катастрофу — спасибо и на том. Так что на вопрос Риты Скитер, какой бы реакции ни ждала она сама, близнецы всего лишь синхронно-симметрично закатили глаза и застонали, точно от досады, а Ли зарылся лицом в ладонь, покачивая головой. И ничего серьезного не случилось. — Неужели никто не придумал нового повода для сплетен? — начинал всегда Ли: с деланной усталостью поджимал губы, выдавал что-то недовольное, вроде права на личную жизнь или лишней шумихи из-за мелочей. — То есть анонс нового сингла — это так, новость для третьего разворота, но вот упоминание девушки на концерте!.. Я уже молчу… — Да ладно тебе, дружище, — дальше был ход Джорджа. Если проводить аналогию с хорошим и плохим копами, то их роли сводились, вероятно, к сварливо-наивному и дружелюбно-дальновидному, и, наверное, плохим все-таки был бы из них двоих Джордж. Он хлопнул друга по коленке, словно успокаивая, а затем, не давая журналистке времени на то, чтобы заметить фальшь, добавил нарочито дружелюбно, но заранее зная, что под поверхностью течет яд. — Миссис Скитер не имела в виду ничего такого, верно? — Рита от этого обращения побледнела и отшатнулась, словно от пощечины. Джордж со снайперской меткостью угодил в самую цель. Бинго. — Разумеется, — полузадушено отозвалась она, и, пока она не успела отойти от предыдущего удара, Джордж добавил, обманчиво-смешливо. — Поверьте, мы бы и сами уже рады, если бы за этим что-то было. Но после трех — или уже даже четырех? — недель вопросов это начинает здорово раздражать. Хотите, можем вместе сейчас придумать что-нибудь, чтобы вы это опубликовали, а потом сами же опровергли… — Нет, нет, — время вступать Фреду. Он выступал в этой игре голосом примирения. — Так не работает. Тогда другие истории будут вызывать меньше доверия позже, помнишь рассказы Лесли? — Кто такая Лесли? — конечно, Рита Скитер не могла не зацепиться за заботливо подложенный крючок. — Да никто… — промямлил Джордж. — Да так, — запнулся Фред. — Один мужик, который ведет канал с бизнес-советами на YouTube, парни его просто обожают, — с широченной улыбкой сдал друзей журналистке Джордан, и тема сама собой сошла с рельс в кювет. Этот трюк еще ни разу не давал сбоя. Даром, что такого автора на YouTube, вероятно, нет и никогда не было — какая, к черту, разница?

***

Пальцы у Драко были длинные и мозолистые, истертые скалодромом и вечно слишком сухие, хоть он и пользовался увлажняющим кремом. Ладони — узкие и большие. Породистые. Красивые у Драко были руки. Такие бы на билборд на Оксфорд-стрит, рекламировать часы Rolex или дорогую ювелирку, а, может, в кино — что-нибудь черно-белое, эстетское. Гермиона поймала себя на том, что снова отключилась от разговора — смотрела на то, как ловко мелькает в этих руках нож, как шинкует укроп, как сгибаются и разгибаются костяшки, как тени скачут туда-сюда. Речь Драко прервалась на секунду, он скинул зелень с доски в кастрюлю, очевидно ожидая реакции на свой рассказ — Гермиона хмыкнула. Рассказ возобновился. Она, признаться по правде, почти не слушала его — скользила взглядом по столу, цеплялась за знакомые сколы на углах, за капли оливкового масла, оставшиеся возле салатницы. Сил на то, чтобы вслушиваться и реагировать, не было. Сил вообще не было. Хотелось выключить звук и свет, сесть на пол, обнять колени и сидеть так, в тишине и темноте, даже без наушников, без дела, просто сидеть… Плакать не хотелось. Смеяться — тоже. Закрыть глаза, и не думать, не думать… Она никак не могла зацепиться хоть за какую-нибудь мысль в своей голове, и то и дело скакала с одной на другую: руки Драко, утренняя публикация в Таймс о переговорах премьера с Евросоюзом, почти закончившиеся спагетти в стеклянной банке на полке, прошедшая конференция, Рон, Лаванда Браун, тот старый фильм с Патриком Суэйзи и Деми Мур, руки Драко… — … можешь передать мне солонку? — она выцепила конец фразы случайно, почти инстинктивно. Нашла взглядом солонку, заставила себя поднять руку, протянуть ее, дотянуться, взять, передать, вложить в протянутую руку Малфоя. Черт возьми, почему так плохо? — Я в туалет, — сказала она. По пути плечом задела косяк двери — поморщилась от боли, но больше внимания не обратила. Какая ерунда!.. В туалете села прямо на пол, напротив раковины, обняла колени — ровно так, как и хотела — спрятала в них лицо. Захотелось заплакать. Сил не было даже на это. Наверное, она была полной дурой — словить депрессивный эпизод на фоне глупой летней влюбленности. Аж тошно. Глупо и до пошлости банально. Но, увы: осенняя слякоть и серость с темнотой наступали сильнее и сильнее, плотное кольцо дедлайнов и проектов сжималось, Драко после своего феерического расставания временно завязал с любыми романтическими знакомствами и ходил по большей части пришибленный, в их компании с истфака поселился мерзкий душок всеобщего взаимного раздражения. Только Крэбб с Гойлом, сволочи они такие, держались как надо. Наверное, ждали витамин D пачками и спали по восемь часов, рассудительно взяв аж на четыре кредита меньше в этом семестре, чем Гермиона. Вот бы ей маховик времени или какое-нибудь волшебное зелье… Учеба, кстати сказать, тоже просела. Иногда по вечерам, когда Рон из телефонной трубки воодушевленно вещал что-то о несравненной Лаванде Браун, Драко на кухне до зубного скрежета громко подпевал Эминему в наушниках, а эссе на две тысячи слов распадалось на бессвязные абзацы и структуры, Гермиона была позорно близка к тому, чтобы бросить все и отчислиться ко всем чертям. И пошел нахрен этот университет, старые стены, мифы с легендами… Пять через два в кафе-мороженом где-нибудь в районе Вестминстера, по выходным прогулки с друзьями, может быть, собака. Чем не жизнь!.. Но потом минутная слабость проходила и Гермиона глубоко вдыхала, готовая дальше бороться, дальше раздвигать сжимающие ее стены. Она была бойцом, так всегда говорила ее мама, и она это доказывала каждый день с одиннадцати лет, если не раньше. Она не сдавалась. В последние недели, впрочем, это было все сложнее и сложнее. Гермиона много думала о том, как у них сложилось с Фредом — действительно много. Она прекрасно понимала, что отворачивалась от очевидного слишком долго, и это было инфантильно и глупо, так что в какой-то момент она взяла себя в руки и посмотрела правда в лицо: да, они флиртовали. Наверное, даже дольше и более искренне, чем могло показаться придурку-Ронни, который в сентябре несколько раз шутил про это. Да, она была влюблена в него — в рыжего смешливого юношу, которого в первый раз она увидела в какой-то подборке на Youtube, а потом уже живьем прямо у дома родителей лучшего друга. Фред был… Настоящим? Живым? От воспоминаний о том, как он подмигивал ей, сидя за семейным завтраком, посмеиваясь над очередным пассажем своей матушки о хороших манерах, сердце предательски охало. Иногда ей снилось, что он снова играет ей, сидя на холме — и тогда глупое-глупое сердце не просто ёкало, а ухало куда-то вниз. Гермиона влюбилась в него смачно и бесповоротно — примерно так, как врезаются гоночные автомобили в отбойник, когда их заносит на поворотах. Влюбилась, безоговорочно и крепко, глупо-глупо, и отрывался теперь Фред с болью, с мясом, как прилипшая к ожогу ткань. Наверное, и правда обожгло. — Эй, йоу, — голос Драко из-за двери прозвучал приглушенно. — Ужин! Отвечать ему она не стала. Встала, хватаясь за стенку, нажала на кнопку слива. Включила воду в раковине — струя из крана поначалу пошла ледяная. Вот паскудство! Социальной батарейки не хватало даже на то, чтобы толком поболтать с Малфоем, хотя в другие дни это не вызывало ни малейших затруднений — вот это точно уже была конечная, да… А ведь Гермиона и правда повела себя как дура — уж теперь-то она в этом не сомневалась, только со злой насмешкой улыбалась самой себе в зеркале. Так тебе и надо, дуреха несчастная. Она действительно много и честно думала о Фреде в последние недели, чтобы сознаться себе помимо влюбленности еще кое в чем. Что — ого, ничего себе — а ведь для него-то, для этого удивительного рыжего мальчишки, это все тоже было реально. И та встреча на лестнице, и пикники у речки, и споры о последнем романе Донны Тартт, и разговоры, и касания… Все-все. И дважды он пытался ей признаться в этом. Один раз при прощании, один — перед тысячной толпой, запомнив глупую фразу, сказанную едва ли всерьез, а она… а что она. А она так испугалась, что ничего не получится и ей будет потом больно, что оба раза, как под копирку, зажала ладошками уши, завопила и сбежала под стол, зажмурившись и представив, что ничего нет. Вот уж действительно, здорово вышло. Блеск. На месте Фреда она бы себя после такого по крайней мере в черный список внесла, не иначе — мало того, что решила за двоих, так и совсем не подумала о том, что говорил когда-то ей сам Фред, что говорили о нем его братья, его родные и друзья. Он ведь никогда не был легкомысленным. Никогда не был ветреным. Он был верным, добрым, честным… Подстраховщик и тревожник, как дразнил его Джордж — хоть и утрировал. А если Гермиона и думала, что у них ничего гарантированно не выйдет, стоило вместо того, чтобы сбегать и прятаться, поговорить. Фред заслужил это. Разговор словами через рот, а не игнорирование и вот это вот все. Получилось по-подростковому тупо. — Ну ты и дура, — девушка в зеркале скривилось в ответ. Отражению сама Гермиона тоже не шибко-то нравилась. Хотела, чтобы было не так больно, все для этого сделала — а все равно в первые дни казалось, что вот-вот стошнит, так плохо было. Удушающе. После первой ночи слез в ванной проревела еще почти день, опекаемая перепуганным и сбитым с толку Драко (стыдно вспомнить, он едва не позвонил в панике Рону), а позже, когда слезы кончилась, долго-долго икала, закутавшись в плед и забившись в угол. Мираж не случившегося растворился, и это казалось таким болезненным, как будто Гермиону каждые полминуты хорошенько били головой об пол. На второй день пришла хорошо забытая старая подружка — мигрень — и к боли душевной прибавилась еще и физическая. А потом, когда мигрень ушла, выяснилось, что сердцу-то это не помогло никак, и было все еще тошно, тоскливо и больно, и вот это вот лучше уже не становилось. Болело-болело-болело. Вляпалась, Грейнджер. По-настоящему. И сама же все и похерила. Наверное, испытывать боль — это очень-очень энергозатратно, потому что вместе с болью пришла и апатия с усталостью. Не хотелось шевелиться, не хотелось говорить, не хотелось думать, проводить время с друзьями, читать или слушать. Сил не хватало даже на самые простые вещи — заправить утром кровать, приготовить себе еду. Внезапно все цвета вокруг выключились, и мир вокруг стал черно-серым. Конечно, тут навалилось одно на другое: и Фред, и осень, и напряжение на факультете, и неопределенность с планами после выпуска, и тягостное расставание Драко, за отношения которого Гермиона болела давно и сильно — но сути это все складывалось один к одному. И разбитое сердце точно не улучшало это. Хотелось спрятаться и выть на Луну, прямо как Ремус, когда они с Гарри навещали его пару лет назад, а у него в выпускном классе четверо или пятеро студентов одновременно решили изменить список приоритетных предметов. Ремус тогда ругался хуже, чем Сириус, и в конце концов Гарри пришлось звонить своему папе, чтобы тот приехал и поддержал товарища. Тогда Гермиона смеялась, теперь ей было не до смеха. С Фредом она обошлась глупо, жестоко и некрасиво. И, самое поганое, менять что-то было уже откровенно поздно. Ушел поезд, красотка. Пока-пока. Сочинила себе образ успешного плейбоя, который наверняка отвергнет тебя? Ну, здорово. А что будем делать с реальным парнем, из плоти и крови, с которым ты буквально за три дня до злополучного дня рождения рубилась в ночи в онлайн-покер? С его чувствами? Можно было просто поговорить… — Харе воду сливать, Грейнджер! Вылезай, стынет, едрить твою налево! — даже у таких святых людей, как Драко, иногда заканчивалось терпение.

***

Джордан и Маркус, их агент, ругались с представителями авиакомпании, а у Джорджа терпение заканчивалось со скоростью поезда на магнитной подушке. Он не выспался, был голоден, мобильный Интернет не грузил, с перелетом была полная чехарда. В довершение брат снова впал в депрессивную меланхолию: флегматично пялился в киоск с дешевой литературой и газетами, пока девочка из СММ команды агрессивно печатала что-то на громадного размера (правда, как он только влезает в ее крохотную сумочку?!) Самсунге, а Ли и Флинт совершенно очевидно проигрывали неравный бой с бюрократами и их тупыми правилами. Джордж сатанел все больше, больше, больше… Природная вредность характера, как это называл папа, грозила вот-вот вырваться наружу. Как говорил менее вежливый, но более точный в формулировке Чарли — «говно наружу литься начнет», и, чем дольше Джордж держался, он чувствовал, тем больше язвительности копилось в нем. От всего происходящего. От глупого интервью глупой Скитер, от идиотских правил авиакомпании, от дурацкого свитера с биркой, которая, по ощущениям, уже протерла кожу шеи до крови, от тупого закрытого KFC, на который он возлагал большие надежды… От придурка-брата, который последние минут пять, если не больше, пялился в стенд любовных романов в мягкой обложке, которые и покупать-то стыдно. — Хочешь, мы купим это дерьмо, ты вырежешь фотку с обложки и будешь носить в кошельке? — Фред ощутимо вздрогнул. — Не, — с легким запозданием, словно переподключаясь с какой-то своей внутренней волны, отозвался он. — Я так… — Ну хочешь, не в кошельке, — Джордж крякнул, вкладывая в свой голос столько яда, сколько только мог. — Хочешь, можешь положить в коробку с презервативами. И можешь тогда на эту фотку… — Джордж, тьфу, блин! — шея Фреда пошла красными пятнами от возмущения и смущения. Кожа вокруг бровей, напротив, побелела. — Какая мерзость! Сам хочешь — сам и покупай, блин, чувак! Изврат чертов, — он еще несколько секунд продолжил гневно пялиться на брата, краснея и тяжело дыша, а потом бросил рюкзак на пол рядом с чемоданами, сердито пихнул к Джорджу свою виолончель и потопал, все еще пыхтя возмущенно, к на помощь к Джордану. Маркус выглядел так, словно к ним на помощь двигался не долговязый рыжий чувак, а по крайней мере целый отряд спецназа. Джордж же, впрочем, только раздраженно выдохнул сквозь зубы: ссоры не случилось, ярость продолжала кипеть внутри. С обложки говняного романа томно улыбалась нарисованная девушка в желтом платье, до неловкости очевидно срисованная с Белль в исполнении Эммы Уотсон, которая, в свою очередь, до ужаса напоминала… — Добрый день. По какой причине вы отказываетесь перевозить багаж, заранее оплаченный и включенный в билет? — Фред мелочиться не стал и взял с места сразу в карьер. Судя по всему, сотрудники авиакомпании были почти готовы дрогнуть. Впрочем, это настроению Джорджа даже это не сильно помогло: само то, как легко вспыхнул его брат, как ревностно он берег честь своей несостоявшейся возлюбленной, раздражало Джорджа в той же самой степени, как и другие проявления его отчаянной любви. Ситуация отдавала легким бытовым отчаянием и какой-то тоскливой безысходностью, которая откладывала свой отпечаток на их жизнь вот уже почти месяц как. — А я не понимаю, в чем, собственно, проблема, — продолжал бушевать все еще выбитый из колеи Фред. — Это безобразие. Я требую ваше начальство! Джорджа это раздражало. И дело было даже не только в том, как Фреда перемотало и переломало, не в том, какими беспомощными чувствовали себя от этого его друзья — помимо этого дело было еще и в том, что со всем этим Джордж буквально нутром чувствовал, как они с братом отдаляются друг от друга, и вот это выбивало напрочь. Это, черт возьми, пугало не на шутку. Иногда — в те моменты, когда Джордж это ощущал вдруг особенно остро — у него от этого прошибало холодным потом по спине, и ему даже приходилось сваливать на внеплановую пробежку по району или на якобы неотложный созвон с каким-нибудь техническим менеджером, чтобы заглушить это мерзкое ощущение, до того это было плохо. От этого чувства, что Фредди становился дальше и дальше, ломало и глушило уже Джорджа. Как-то раз, когда он лежал, мучаясь ставшей вдруг привычной бессонницей, в гостиничном номере, он вдруг вспомнил, как в третьем или четвертом классе их в Фредом пришлось разнимать. Они подрались в школьном коридоре, и их растаскивали учителя. В школу, само собой, вызвали маму, а она, занятая с малышкой-Джини, которая болела скарлатиной, послала вместо себя папу, и в итоге в директорском кабинете сидели они двое, насупленные и обиженные, сердитая завуч и их милый, добрый папочка, который выглядел так, будто сам нашкодил. Завуч долго ругалась. Они с Фредди сидели, надутые, и бросали друг на друга исподтишка короткие взгляды, а папа краснел, бледнел, и все равно упрямо отвечал, что личные ссоры его сыновей — их внутреннее дело, и, если школа хочет наказать их за драку, это их право, но вот причина ссоры должна быть, уж простите, их личным делом, и с этого мнения папу сдвинуть не удалось ни на дюйм. На крики завуча прибежали школьный психолог и заместитель директора. В итоге их с братом обоих отстранили от уроков на два дня, папе мягко порекомендовали в следующий раз отправлять в школу жену, и они втроем оказались на улице перед воротами быстрее, чем сами это осознали. Папа расстроился даже больше, чем они. В итоге примирение случилось, когда они, два мальца, спустили половину своих сбережений на блинчики для него, и отец так расчувствовался от этой заботы, что мужественно принял весь гнев мамы на себя, выгораживая сыновей как самая настоящая львица. Мама, конечно, была в ярости. Это, впрочем, не помешало ей на следующий же день явиться в школу и устроить такой разнос, что отстранение мальчишек тут же было отменено, и на собрания стал ходить исключительно Билли, флегматичный, как любой старший брат маленькой футбольной команды. — К’нечно, пр’фессор, — стандартно откликался он на любые претензии и требования учителей, пропуская их на деле мимо ушей. После фурии-матери и тихого, но отчаянного как боец польского подполья отца, большего от Билли никто и не требовал. Замечания по учебе он пропускал мимо ушей, рекомендации «как следует поговорить с молодыми людьми» игнорировал, и только после выходок близнецов с петардами он нежно оттаскал их за уши, приговаривая, что совать руки и глаза в фейерверки, если они вдруг не взлетают, нельзя. Близнецы урок усвоили и с тех пор за пиротехническими испытаниями наблюдали строго с расстояния в десять шагов. Подрались они тогда в коридоре из-за какой-то мелочи, сущей глупости, и молчали, пожалуй, тоже именно из-за этого: сами не могли вспомнить, с чего вдруг покатились по полу, колошматя друг друга по плечам и бокам. Но дело, конечно, было не в этом. Джордж помнил, как страшная тень чего-то неправильного и жуткого ощущалась в дни перед той дурацкой дракой в коридоре, помнил, как точно также ворочался ночью, не в силах уснуть, и как вслушивался в дыхание Фреда на нижнем ярусе их двуспальной кровати, пытаясь понять, спит ли он. Что, если Фред не чувствует этого невидимого монстра отчужденности? Что, если он может спать? Если ему совсем не тошно и не страшно? Фредди было и страшно, и тошно, и тоскливо — но узнал Джордж это много позже, уже классе, поди, в девятом, когда они сперли у какого-то старшеклассника из куртки самокрутку с травой и накурились, прячась на крыше городского культурного центра после собственного же концерта. Тогда их прикрыл Чарли, кажется. А до тех пор, пока он не нашел их, они сидели на крыше, курили и говорили, рассказывая друг другу истории, которые и так прожили вместе. — Ты знаешь, был случай, в детстве, — сказал тогда Фред, в то время нескладный и долговязый рыжий подросток. — Тебя тогда достала до колик и виолончель, и мисс Данквест, и ты решил бросить занятия. Сказал об этом за ужином. Не то, чтобы я не чувствовал, что это так, просто, наверное, я не хотел сознаваться себе в этом? Вы всегда делали одно и то же и всегда верили в то, что оба это хотим. Я и представить не мог, что ты хочешь отложить смычок и вместо этого пойти играть в волейбол или, скажем, в театральную студию. И ты тогда сказал маме, что бросишь музыку, и потом посмотрел на меня, и я просто… Ты так смотрел. Будто ждал, что я тоже скажу, что бросаю вместе с тобой. А я растерялся. Я же, типа… Мне тоже никогда не нравилась мисс Данквест, она вечно кричала на нас, а платья у нее были просто ужасные, и я боялся ее, но мне нравилась виолончель, и я хотел играть, и не хотел бросать музыку, и ты тогда смотрел на меня и ждал, что я скажу, что я тоже бросаю, и, кажется, папа с мамой тоже этого ждали, и я растерялся. И ничего не сказал. И потом неделю едва мог спать, потому что на репетиции ходил один, и чувствовал, что становлюсь все дальше и дальше от тебя, и не могу про это поговорить с тобой. А потом мы подрались, я разбил тебе бровь, ты поставил мне синяк на плече, нас отстранили, и утром, когда мама ушла ругаться в школу, ты вдруг снова пришел с виолончелью в гостиную, как раньше. Я тогда долго плакал в туалете на первом этаже, ты знаешь. Это была ужасная неделя тогда. В дурацком перегруженном американском аэропорту Фред, теперь высокий и ладный, конвенционально черт возьми красивый, в пальто по фигуре, гребанная мировая звезда на гастролях, ругался со служащими авиакомпании, скрывая под слоями ткани разбитое сердце с большой надписью из аэрозольного баллончика: «принадлежит Г.Г., руками не трогать». Джордж ненавидел эти трещины на чужом сердце и эту метку принадлежности. Ненавидел невидимую стену, которую строила она между ним и его братом. — Иногда мне кажется, что вы двое никогда не женитесь, купите какой-нибудь маленький магазинчик на кривой улочке в сердце Лондона и будете торговать разной ерундой, — ворчала мама пару лет назад, когда они двое разыгрывали ее, появляясь из-за спины, как два чертика из табакерки. — Вы двое никогда не женитесь, не заведете мне внуков, будете всю жизнь жить вместе и умрете от старости в один день, потому что я думала, что рожаю двойняшек, а родила сиамских близнецов! Они с Фредди смеялись. Джинни вскидывала брови и говорила, что, возможно, мама не так уж и не права, и они смеялись только громче, обнимая и маму, и сестру, и даже противную тетушку, которая из чувства гордости отказывалась носить слуховой аппарат и почти ничего из-за этого не слышала. Это было хорошее лето. Чарли, приехавший из Румынии, бегал с сачком за бабочками и кормил ими свою ядовитую ящерицу, которая держала в страхе больную крысу Рона, Билл проживал конфетно-букетный с Флер, Перси тратил всю свою жгучую энергию на новой работе. Рон звонил раз в два-три дня, когда ловила связь — они с Гарри и Гермионой путешествовали с палатками где-то в Уэльсе. И тогда они с Фредди не были еще разделены этой глупой невидимой стеной… Джорджу, конечно, не улыбалось всю жизнь прожить с братом в одной комнате, деля все, кроме зубных щеток и смычков. Нет, конечно. Он не был тетушкой Мюриэль и это не был его худший кошмар — по крайней мере, он мог представить свою счастливую старость без выводка детей, подозрительно похожих на Анджелину — но он был достаточно взрослым, чтобы знать, что нельзя всю свою жизнь прожить, деля на двоих с братом. Фред — не Винсент, да и он не Тео. Тео, кстати, был женат, а Винсент сходил с ума в Париже, окруженный богемой Монмартра, и это точно не случай близнецов Уизли, да. Вероятно, Джордж так и не смог пережить толком сепарацию с братом, и теперь, когда в жизни Фреда появилось что-то — появился кто-то — чем Фред делиться был не намерен, это злило и пугало Джорджа. Он не хотел отдалиться от брата. Не хотел потерять его. Может, что-то в словах мамы про сиамских близнецов и было правдой. Джордж всегда гордился тем, как легко их путали даже самые близкие, и как они об легко могли понять мысли друг друга, как они делили пополам все-все желания и соблазны. Была, конечно, Анджелина. До этого еще Элси, и, кажется, Донна. Или Дороти? С ней гулял Фред, и это было давно, так что Джордж не помнил, как ее звали. Но Элси и Донна — может, Дина? — были почти на одно лицо, и отношения с ними завязались у близнецов почти одновременно, и это не казалось чем-то… особенным. А Анджелина была их другом. И Джорджа, и Фреда, и тут секс был не так важен. Куда важнее было то, как лихо она гнала по шоссе, положив правый локоть на открытое окно, смеясь и выдувая пузыри жвачки. Анджелина не была Гермионой. Гермиона не была Донной, Дороти или Диной. Джордж не сразу понял, что его брат не просто не хотел говорить ему о том, что именно они двое делали целую ночь, сбежав через заднюю дверь после полуночи — Фред не хотел делить Гермиону с ним, и это было тем, что не случалось раньше. Вероятно, это и была любовь. Вероятно, сепарация Фреда проходила иначе, чем сепарация Джорджа. — Вот уроды, — с чувством сказал Ли, возвращаясь к Джорджу и девочки-СММщице с лицом израненного триумфатора. — Несем инструменты, ребята. Они возьмут их в багаж, надо только донести до тридцать четвертой стойки, там принимают хрупкое. Фред молчал. Сунул руки в карманы пальто, подошел к своей виолончели, забрал у Джорджа, даже не взглянул на него. Снова на мгновение залип взглядом на дурацкой обложке сраной книги, с которой на зрителя смотрела подретушированная Гермиона. Двинулся следом за Джорданом с его тележкой. Джорджу захотелось заплакать.

***

После ужина Гермиона хотела помыть посуду — была, в конце концов, ее очередь — но снова залипла на капли за окном, и, когда встрепенулась, Драко уже закатал рукава и включил воду. — Дай я, — предложила она, впрочем, все еще сидя за столом, только собирая в себе силы, чтобы встать. — Ты готовил. — Ничего, — Драко мотнул плечом. Больше он не сказал ничего и, кажется, о чем-то задумался, потому что, вопреки обыкновению, даже не попросил включить музыку или подкаст в Spotify. Гермиона тоже замолчала, подобрала колени к груди, нахохлилась, как большая сова. В черноте за окном капли били по стеклу. За стеной у кого-то из соседей за стеной играла заставка «Леденящих душу приключений Сабрины». — … а я говорю, это глупо! — на верхнем этаже скандалили. Высокий женский голос кричал неразборчиво, мужской, чуть хриплый, был более отчетлив. Кажется, готовились бить посуду. Господи, как же все равно… Гермионе хотелось чая, но сил, чтобы встать и поставить его, не было. По ночам она часами лежала без сна, и сил, чтобы закрыть глаза и уснуть, тоже не было. Это не было логично. Это просто было… так. Хотелось чего-то, но чего — она не знала. Драко мыл посуду, погрузившись в свои малфоевские мысли, может быть, планируя следующую лекцию… Руки Драко, протесты в Каталонии, разобрать вещи и запустить стирку, ссора соседей сверху, обида Паркинсон из-за той вечеринки, Рон, Лаванда Браун, позвонить Гарри… Фред. — Мне не нравится это, Герм, — Малфой закрутил кран, но не обернулся к ней. — Ты знаешь, ужас как не нравится. Ты только… не подумай. Я знаю, что ты ценишь свое личное пространство, и я уважал его все это время. Я держал при себе свое мнение и не лез. Я думал, что ты знаешь, что делаешь. Но Герм… Какое-то внутреннее чутье, всегда развитое отлично, то самое, которое еще за год до переезда родителей в Австралию стало истошно орать, что все это не к добру, зашевелилось под теплой могильной плитой усталости. Это не был простой треп на кухне. Не был простой разговор. Это был… — Герм, тебе все хуже и хуже. Это не шутки, хорошо? Я… я чуть не позвонил Поттеру, знаешь. Я знаю, это не мое дело. Я не пытаюсь гиперопекать тебя. Но у меня была депрессия, ладно? И я пил таблетки. И я знаю, что ты не в порядке, даже если ты говорить мне обратное. И ты не справляешься. Когда ты последний раз говорила с матерью? На прошлой неделе звонил Невилл, а ты сделала вид, что не услышала вызов, и потом написала уже ночью ему сообщение, что не заметила его звонка. Ты… черт возьми, — он сжал края раковины руками, и этот разговор точно не давался ему просто. Это не был первый их тяжелый разговор — но, наверное, это был первый, в котором они не шли друг другу навстречу. В этот раз она застряла, прилипла, как муха к липучке, и Малфой один шел к ней навстречу. Это не было честно. — Прости, — вяло ответила она. — Просто дерьмовые недели. Я буду в порядке. Гермиона не знала, правда ли это. Может быть, она врала. Скорее всего, так и было. Наивно было полагать, что Драко не знает этого. — Почему ты порвала с ним? — это был выстрел в висок. Смертельный, непредсказуемый… — Я не рвала с ним. Мы не встречались, — ответила она, все еще глядя в короткостриженый затылок друга. Драко не смотрел на нее. Долго молчал. — Дура ты, Гермиона, — в конце концов сказал он. И, все так же не глядя на нее оттолкнулся от раковины, вытер ладони о штанины и вышел прочь. Хлопнула дверь его комнаты. Наверху продолжали кричать. И вдруг — впервые за эти долгие, мрачные, душные недели — Гермионе тоже захотелось заорать. Наверное, примерно так ощущается первый глоток воздуха, когда утопленник распахивает глаза и с хрипом вдыхает в себя его. Больно, хрипло — но легкие расправляются. — Драко… — она соскользнула со стула и вышла в коридор. — Эй. Принц! Принц. Она не стала входить в его комнату. Остановилась возле двери, нахмурилась, стукнула костяшками раз. Прислонилась к косяку. С той стороны было тихо, даже пол не скрипел, как если бы Малфой ходил туда-сюда, и, вероятно, он так и стоял у двери, беспомощный и отчаявшийся. Пожалуй, объясниться — хотя бы с ним — стоило. — Я испугалась, понимаешь? Испугалась, что ничего не выйдет, и заранее закрыла эту дверь. Даже не поговорила с ним. Это было внезапно, понимаешь? И я растерялась. Не знала, что мне делать!.. Это было всерьез. И я знаю, что мы говорили с тобой о нем, и ты знал, что я влюблена в него, но это не все, понимаешь? Я не влюблена, я люблю его. И я не могла просто рассказать тебе, как сильно на самом деле я хочу его. В смысле… Да, черт возьми, в любом смысле, понимай как хочешь… Это как самой вскрыть себе грудь и вывалить сердце на блюдо, я не хотела и не могла так сделать. И мне казалось это таким стыдным, что я готова буквально на все ради него, что я бы сорвалась с места и поехала хоть в чертовы Штаты, и что я… — она всхлипнула. Дверь скрипнула и открылась. — Герм, — брови Драко изломились в сочувствии, он тряхнул головой. — Нет, подожди! — с внезапной для себя силой возразила Грейнджер. — Подожди! Дело в том, что я не просто испугалась. Я почувствовала, что никогда не смогу жить ту жизнь, которую бы хотела, вот в чем дело. Я почувствовала, что вечно буду думать, достойна ли я его, и вечно сомневаться. Он будет где-то в пути, где-то на гастролях, и ему это нравится — а я ужасно устаю от перелетов, и я никогда не смогу так. Мы будем созваниваться два раза в день, потом один, потом звонки станут короче. Не потому, что что-то будет плохо, просто так оно и случается, а я буду сходить с ума и ревновать, не нашел ли он кого получше… Господи боже, я ненавижу ревновать!.. Я не хочу! Но я знаю, что я буду, потому что других таких, как он, нет, и я буду всегда думать, что вот-вот, уже скоро, он поймет, что я ему не пара и уйдет. Или, того хуже, из жалости останется, а сам будет мечтать уйти. Понимаешь? — всхлипнула еще раз и сердито утерла нос запястьем. — И это не только про него речь. В целом: я никогда не стану такой, какой я хотела бы быть. Я… нормальная. Наверное, кое-где симпатичная, умная… Но я бы хотела быть совсем другой. Более смелой, более яркой, более красивой. Я бы хотела уметь остроумно ответить в ответ на любую колкость, хотела бы иметь спортивное тело, хотела бы говорить свободно на шведском и французском. И это ничего, что нет, правда. Просто что бы я ни делала, я никогда не стану той собой, какой хотела бы. И это отстойно. И я думала, что, раз я не соответствую даже собственным меркам, то это все бессмысленно. И Фред… — И Фред видел тебя такой, какой ты не видишь себя, потому что смотришь сквозь кривое зеркало, — вдруг мягко улыбнулся Малфой, все еще стоя в дверном проходе. — И пригласил переночевать в своей комнате, а потом играл тебе по ночам на виолончели. При игре в Эллиас предложил тебе играть с ним, а не своему близнецу. Читал каждое твое сообщение в ту же секунду, когда ты появлялась онлайн. Дашь свой телефон? Она достала из кармана и протянула Драко. Хотелось одновременно и плакать, и смеяться. — Я знаю, — тихо сказала она. — Знаю. Теперь знаю. Но я испугалась, и теперь ничего не попишешь. Но ты прав — нельзя вечно убиваться, верно? Ерунда все это, — Гермиона тряхнула головой, задиристо улыбаясь и отчаянно храбрясь. Плакать хотелось безумно. — Чушь собачья, розовая влюбленность глупой дурочки. Не бери в голову, Малфой, я справлюсь! Это сложно, и, наверное, у меня впервые так. И обидно, что я сама упустила свой шанс, и все еще больно… Но это ничего. Люди живут — справлюсь и я. В конце концов, никто ведь не умер, да? Честное слово, справлюсь! — Конечно, справишься, Грейнджер, — он оторвал взгляд от смартфона, улыбнулся, но его улыбка была невыразимо печальной. — Ты сильнее, чем сама думаешь. Дай-ка я обниму тебя, несчастный ты ребенок, — он привлек ее к себе, развернулся, поворачиваясь лицом к своей комнате и чуть-чуть покачиваясь из стороны в сторону, утешая. Гермиона вдруг почувствовала, какая она бесконечно маленькая рядом с ним. Обычно она не замечала того, что он на голову с лишним выше ее. Невольно она хлюпнула носом еще раз. — Ты можешь все, маленькая ты ведьма, — улыбнулся он ей в волосы, а затем прибавил, еле слышно. — И прости меня… На секунду он крепче сжал ладонями ее плечи, а затем с силой оттолкнул от себя прямо в дверной проем. Гермиона вскрикнула от неожиданности, ей потребовалось сделать несколько шагов назад, чтобы удержать равновесие, несколько секунд, чтобы осознать, что произошло, и этого оказалось достаточно. Хлопнула дверь. — Малфой, что за шутки?.. — раздался звук ключа, поворачивающегося в замке. — Малфой?! — стало не смешно. — Что ты делаешь?! — Гермиона заколотила в дверь что было силы, пытаясь выбраться из комнаты. — Придурок, открой, открой! Я тебе тут все к чертям разнесу! — Ты знаешь, — его голос из-за двери звучал тихо и глухо. — Я не уверен, помнишь ты это или нет, но на первом курсе, весной, двое придурков из команды по регби зажали меня как-то во дворе и хотели избить, потому что, ну… ты знаешь, почему. Это было вечером, мы как раз тащились к себе после вечеринки у искусствоведов, вернее, ты тащилась, а я тащил, потому что я тогда был на антидепрессантах, совсем не пил, и в общем… Черт. Один из них, этих неандертальцев, тот что был повыше, стал бычиться. Сказал, что людям вроде меня не место на кампусе, что я мразь и позор, что он вырвет мне серьгу прямо с ухом, а потом так ударил, что я думал, я просто помру. Весь дух выбил. Я грохнулся, мир пошатнулся, звездочки так и кружились, ать-ать-ать… Ох и плохо же мне было, я пытался как-то собраться, да еще где-то краем сознания понимал, что сейчас мне снова прилетит, но знаешь, что я увидел потом, когда стал хоть что-то различать? Тебя. Маленькую, растрепанную, и ты колотила того амбала, крича на него, что он сам подонок и мразь, раз считает меня таким из-за моей ориентации. Он так ошалел, что только и мог, что пытаться остановить тебя, да только куда уж там! Его дружок испарился, стоило тебе поднять крик, а этому парню потребовалось несколько минут, чтобы заставить тебя, в которой едва было тогда сто фунтов, прекратить твою отчаянную атаку. Он схватил тебя, все еще не слишком-то понимая, что ему делать с тобой дальше, и знаешь, что произошло дальше? Ты извернулась и укусила его. Да-да, девочка, ты его укусила, да так, что у него пошла кровь. Ты понимаешь, к чему я, Воображала? — Нет, — она едва слышно хлюпнула носом, прислонившись лбом ко двери, не зная, что и он стоит с другой стороны точно также уперевшись лбом в дверь. — Выпусти, Драко… Пожалуйста… — она не видела этого, но он закачал головой. Развернулся спиной, сполз по двери, сел на корточки, запустил обе руки в волосы, сжимая пряди у самых корней, словно хотел их просто выдрать. Крепко зажмурился, все еще не приняв окончательное решение. — Я совсем не просил тогда тебя влезать. Уж точно не в драку, и точно не с этими уродами… — он замолчал, и, хотя никто не увидел этого, в этот момент по его щеке покатилась первая слеза. — Я знаю, Гермиона, что я фрик. Это для меня не новость. Для кого-то я клоун и посмешище, для кого-то — бельмо на глазу, для кого-то — вообще больной придурок. Спорю на сто фунтов, отец был бы только рад сдать меня, куда следует. Как Тьюринга. В конце концов, даже здесь, в университете — мы все еще живем не в чертовом Лос-Анджелесе или Лондоне, где быть не таким, как все — нормально. А я — не такой как все, и с этим ничего не поделаешь. И, ты знаешь, я смирился. Я — это я. Я год сидел на таблетках, пытаясь примириться с этим внутри себя, боролся с депрессией, терпел побои от основного состава спортивной команды во главе с Уэберли, по ночам стирал со своих вещей надписи «педик» и «заднеприводный». Я не говорил этого? Ну вот да… Я сдавал вещи в прачечную, а их портили. Раз за разом… Черт возьми, я не тоскую из-за того, что я такой, какой есть, но иногда это трудно, понимаешь? Но я всегда думал, что я справлюсь. Что я сильный. А тут ты… Тебя от текилы же буквально качало!.. А ты все равно… — он сердито стер кулаком слезы. — Я всегда знал, что я справлюсь сам, но тогда я понял, что мне не нужно, понимаешь? Я не просил тебя помогать мне, и я бы, конечно, пережил ту драку, ребер что ли мне никогда не ломали, подумаешь, но ты все равно вступилась. И ты, разумеется, тоже переживешь эту влюбленность без моей помощи, только теперь уже я не собираюсь тебя спрашивать. — Драко!.. — Гермиона еще не придумала, что именно ей сказать, оглушенная его словами, его горечью, его болью, но нехорошее предчувствие под языком защекотало сильнее, и она уже готова была выпалить сто и один аргумент, тысячу и одну угрозу, когда с неприятным резиновым скрипом под дверью проехал ее собственный смартфон. Зеленая трубка на экране пульсировала, но прежде, чем девушка смогла ухватить непослушными от ужаса пальцами телефон с пола, трубка уже сменилась на фотографию, с которой корчили смешные рожицы два рыжих близнеца. — Малфой!!! Малфой!!! — она вскочила забарабанила в дверь с удвоенной силой. — Драко, эй, придурок!.. Что ты творишь? Что ты, черт возьми, творишь, зачем?! Драко, открой, открой сейчас же, ты!.. Зачем ты позвонил им?! Открой, открой!!! — Ты мне потом скажешь спасибо, — он поднялся с пола, отряхивая брюки. — Так ты получишь определенность. Знаешь ли, это уже очень немало. Ну а пока, лучше поднеси телефон к уху, а то вдруг он возьмет трубку, а? Ты сама знаешь, что вам нужно поговорить. Две долгие секунды тянулось молчание, прерываемое только ударами далекого моросящего дождя о металлический козырек, а потом Гермиона, в полной мере осознав происходящее, рухнула на колени на пол и судорожно схватила телефон. Два раза от нервов и спешки едва не выронив его, она все-таки смогла приложить его к уху, и ровно в этот момент короткий губок прервался, и из динамика донеслось: — Алло? — Гренджер почувствовала, как горло сжимает металлическим обручем. — Фред? Это ты?.. — О-ох… — куда-то в сторону. — Я сейчас, идите вперед, — на несколько секунд стало тихо. И снова в трубку. — Привет, Гермиона. Не ждал твоего звонка.

***

— До посадки полчаса, — сообщил Маркус, с облегчением скидывая рюкзак на скамью возле гейта. Выглядел он задолбанным и усталым. — Если честно, я сейчас мечтаю только сесть в самолет и уснуть… — Я бы пошел, нашел какой-никакой сэндвич, умираю с голоду, — жалобно протянул Джордан, оглядываясь вокруг. Семейная пара с двумя детьми лет трех смотрели с ноутбука мультик, сидя на соседней скамье. — Я видел какое-то кафе дальше по коридору. Пойдете? — Присоединюсь, — кивнул головой Джордж. Глаза у него были голодные и злые. — Есть не хочу, кофе хочу, — пожал плечами и Фред. Обернулся к Флинту и девушке из СММ, имени которой не помнил, окликнул их. — Йоу, ребят… Вы тут посидите, да? Приглядите за вещами? Маркус кивнул, девушка даже не подняла голову от своего гигантского телефона. Со скоростью пулеметчика она печатала что-то сразу двумя руками, не отрываясь от экрана, и Фред начинал действительно переживать о том, как она перенесет перелет. Он поймал взгляд Джорджа: тот стрельнул глазами в девицу, вскинул брови. «Ну она и странная» — говорил этот взгляд. «Она умрет, когда закончится Интернет» — ответил взглядом Фред. Он правда хотел купить кофе, честно. Хотел посидеть четверть часа в компании своих самых близких друзей, может быть, по-доброму посмеяться над этой новенькой девочкой с большим телефоном, но едва они отошли от своего гейта, как у него в кармане завибрировал телефон. — Если ты снова забыл что-то важное на студии, мы обратно к Скитер не поедем, — упредительно сообщил Джордж, яд из которого сегодня так и капал. Фред хмыкнул. Звонили через WhatsApp, номер телефона британский, изображения профиля нет — он снял трубку, ожидая услышать какую-нибудь чушь, усилием воли заставляя себя не думать о том, что номер Гермионы заканчивался, если ему не изменяла память, на те же две цифры. — Алло? — он кулаком погрозил Ли, который кривлялся, повернувшись к нему. В трубке с секунду молчали. — Фред? — раздалось неуверенное. — Это ты? Ох черт. Ох че-ерт… Конечно, он узнал ее голос. Узнал — и сердце сразу заколотилось так, словно он только что пробежал пару-другую миль, грозясь пробить грудную клетку и вылететь наружу. Пальцы задрожали. Фред вообще-то не травил себе душу, не переслушивал ее голосовые и не залипал на ее страницах в социальных сетях, даже на фотографии в телефоне старался не смотреть лишний раз, и все равно, услышал — и сразу узнал. И сам едва не застонал от того, как тут же заныло сердце. — Ох, — не сдержался он. Одна часть его хотела бросить трубку, выключить телефон, постараться забыть и выкинуть чужой голос из головы прочь, в то время другая готова была упасть на колени умолять ее не отключаться, продолжать говорить с ним. Пожалуйста. Он так чертовски соскучился… — Дред! — недовольно окликнул его голодный и злой Джордж. — Я сейчас, идите вперед, — крикнул он в ответ, прикрывая динамик рукой. И сам, не ожидая реакции Джорджа, нырнул в коридор слева, ведущий к пустому и темному гейту на первом этаже. Завернул за угол, скрылся от суеты людных проходов… Тяжело привалился к стене, не находя в себе сил. И сразу — чтобы наверняка, чтобы точно — назвал ее по имени. Сердце колотилось безумно. — Привет, Гермиона. Не ждал твоего звонка. На самом деле, если говорить откровенно до конца, конечно, он злился. Он не был святым, не был идиотом, не был забитым заморышем с отсутствием самоуважения. Они полтора месяца летом провели в одном доме, и он был влюблен. Ему казалось, она тоже. И он сделал все шаги, какие только мог, не нарушая ее границ — постарался объясниться, постарался показать, настолько на самом деле заинтересован в этих отношениях. Возможно, он промахнулся, но все равно ощущал глухую обиду где-то глубоко внутри. Так ведь? Он, если честно, не знал, о чем теперь могла хотеть поговорить Грейнджер. Он точно не собирался облегчать ей задачу. — Я… да, — она прерывисто вздохнула, словно волновалась или только что плакала, и одна половина Фреда взвилась, желая немедленно успокоить и поддержать ее, а другая взревела от злости на самого себя за этот порыв. Он промолчал. — На самом деле, я правда хотела… Как ты? — Все в порядке, — он сполз по стене, плюхаясь задницей в модном дорогущем пальто прямо на пол. Надо было что-то еще добавить. — Я в аэропорту. У нас рейс через час. Что ему нужно было сказать в этот момент? Одна его часть хотела попрощаться, пожелать хорошего вечера — (ночи? сколько у нее времени в Кембридже, полночь?) — и бежать, бежать, бежать. Купить в местном кафе порцию настоящего хорошего алкоголя, предложить Джорджу дать деру от встречающей делегации, бросить Джордана с Маркусом разгребать это дерьмо вдвоем, найти какую-нибудь заброшку, может, завалиться на слэм в плохой клуб в центре… Дать деру и спасать собственную голову. Другая часть его замерла, надеясь, что трубку не повесит сама Гермиона. Не бросай меня, не бросай меня, люби меня, говори со мной, пожалуйста, люби меня, вернись, будь со мной, люби меня, ты что, не видишь, как мне без тебя плохо… — Ясно, — почему-то то, что Гермиона что-то ответила, удивило его. Что не удивило — что его глаза защипало. Он уже плакал несколько раз за эти недели, что ж. — Ты спешишь? Прости, я не спросила, удобно ли тебе… — Нормально, — ответил он. Бросил взгляд на наручные часы — было действительно нормально. — Почему ты звонишь? Это, наверное, мог бы быть хороший нейтральный вопрос, если бы Фред произнес его другим тоном. Что-то по типу: «хей, приятно слышать тебя, по какому поводу звонишь?». Да, такой вопрос бы не вызвал вопросов. Может — произнеси его Фред правильным тоном — он бы расставил все правильные акценты. Хватит копаться в чужих внутренностях, девочка! Прекрати давить пальцем на чужой свежий синяк. Не надо раскапывать чужие гробницы. Но Фред произнес это совсем иначе, совсем не так правильно, и нетрудно было понять, что его раны все еще гноятся, все еще пульсируют. С другой стороны… Впрочем, может, так и лучше. Все точки над i. Гермиона молчала долго. По громкой связи вызывали последних пассажиров, опаздывающих на рейс в Нью-Йорк. — Я хотела объясниться, Фред, — в конце концов сказала она. Из голоса пропала дрожь. — И извиниться. Я повела себя, как свинья, и мне действительно стыдно. Я сильно обидела тебя. — Гермиона, — устало вздохнул он. Если честно, не хотелось выслушивать. Слушать голос — противоречиво — хотелось очень. — Нет, Фред, подожди, — мягко, но непреклонно прервала она его. — Дай, пожалуйста, мне извиниться, ладно? Мне стоило позвонить и извиниться давно, но я все время трусила, и становилось все хуже и хуже. Фред, дело вообще не в тебе, хорошо? Я… Я начала не так, черт. Я не хотела сказать этого, чертовы глупые клише!.. — против воли он вдруг ухмыльнулся, хотя его щеки все еще были мокрыми. Она нервничала и перебивала себя точно также, как и летом, его смешная маленькая… Нет. Не его. — Ты не репетировала, — зачем-то сказал он, улыбаясь стенке напротив почти нежно. — Нет, — призналась она, кажется, нехотя. — Совсем нет. Если честно, еще пять минут назад я не знала, ну… что мы будем разговаривать, — она замялась и сознательно увернулась от слов «я позвонила тебе», и Фред вдруг с очевидностью понял, что звонила она не сама. Может быть, секундный порыв — такие порывы нельзя приписывать человеческой воле — а, быть может, что-то еще. Почему-то Фред почувствовал благодарность за то, что она не сказала, что «позвонила ему»; так было бы, несомненно, проще, но эта честность сейчас ощущалась как что-то, что еще могло соединить их. И он ничего не сказал на это. — Ты ненавидишь выступления без репетиций, — сказал он вместо этого. — Неважно, — ответила она. — Я хочу сказать, что я сделала глупость и, мне кажется, подлость, и, я клянусь тебе, я жалею об этом все время. Прости, если я сделала тебе больно, я правда не хотела. Я сначала не подумала об этом, а потом испугалась, и все еще все равно не понимала, а потом боялась только больше и больше. Ты был великолепен, и ты правда очень, очень мне нравишься… — Но? — он не мог удержаться от этого. Всегда было это чертово «но». — Ничего, — в голосе Гермионы появились какие-то странные, необъяснимые интонации. То ли самоирония, то ли помехи связи — кто знает. — Просто ты мне очень нравишься, а я заранее решила, что ничего не получится, и не нашла в себе сил ни согласиться, ни отказаться. И поступила, как самый настоящий страус, — она хмыкнула. — Головой в песок. Глупо, я знаю. Но у меня действительно нет нормального оправдания. Вот. Прости меня, пожалуйста, Фред. Я понимаю, что сейчас уже глупо и поздно — но, если у нас есть хотя бы небольшой шанс остаться по крайней мере в хороших отношениях, я хочу не упустить хотя бы его. Фред сидел на полу, прижав трубку к правому уху, а по громкой связи объявляли начало посадки на Канзас-Сити. По ту сторону телефонной линии — по ту сторону океана — на полу сидела девушка, и, хотя он не видел ее, он почему-то был уверен, что она снова кусала губы. Как и всегда. Даже страшно, как хорошо он знал ее — и как трепетно хранил в себе это знание. Глупый, глупый большой мальчик. Разве можно так заполошно колотиться сердцу от одной только надежды? Разве можно надеяться так пронзительно? Но она позвонила. Она позвонила, чтобы извиниться и объясниться, позвонила, чтобы сказать, что ей жаль. Это в кино и книгах разговоры всегда получаются так, как надо, а в жизни все всегда идет как-то не так, как-то криво, и слова не идут на ум, и понимаются они вечно не так. Фред понимал это. И, наверное, все-таки понимал, заглядывая за занавес удачных и неудачных слов, что именно хотела сказать Гермиона. — Пожалуйста, скажи что-нибудь, — попросила она, и голос ее снова едва заметно дрожал. — Что угодно… Скажи, что я дура. Или просто брось трубку. Только… Не молчи, пожалуйста… Одна половина Фреда действительно хотела бросить трубку. Может, сначала накричать, обидеть, показать, как ему было больно — а потом и правда бросить трубку и заблокировать номер, чтобы она не могла больше дозвониться ему. Пойти и напиться вдрызг, и к черту следующий концерт. Эта половина Фреда все еще плакала и пыталась собрать раскрошенное сердце вновь. Но была и другая половина, и она истошно кричала, рыдая, пытаясь вырваться нарушу, к Гермионе, желая сказать ей, что все это глупость, все это недопонимания, все это такая чушь, что ему в самом деле все равно, и он не может простить ее, потому что прощать не за что, и… Не уходи, умоляю тебя, останься со мной, я так люблю тебя, пожалуйста, останься, позволь любить тебя, люби меня в ответ, разве я прошу так много, просто говори со мной, улыбайся мне, пожалуйста, пожалуйста… И между этими двумя отчаянными желаниями Фред выбрал честность — точно также, как и Гермиона чуть раньше. — Действительно глупо, — сказал он, надеясь, что помехи связи не позволяют понять, что он только что плакал. Еще месяц назад он бы не задумывался об этом, доверил бы ей любые свои слезы, но теперь, уязвленный, он осторожно прижимал собственные чувства к груди, не желая, чтобы они снова разбились в стеклянные брызги. — Не буду врать — я действительно здорово сердит на тебя, Герм, и я не думаю, что заслужил это все. Я думал все это время, что неправильно понял тебя, и что ты просто не нашла слов, чтобы отшить меня. И то, как на самом деле все было… Это действительно до обидного досадно. Глупость. Ты знаешь, я несколько раз думал о том, чтобы позвонить тебе, и каждый раз решал, что не стоит — и сейчас я не могу избавиться от мысли, что, возможно, если бы я все-таки позвонил, если бы был чуть более настойчив, возможно, тогда все не обернулось бы так. — Да, — тихо отозвалась Гермиона. Вот она точно плакала, и уже однажды разбитое сердце Фреда разбилось от этого знания еще раз. Та его половина, которая хотела, чтобы Грейнджер почувствовала всю его боль, незримо и молча растворялась в пустоте и тишине. — Нет, — вдруг возразила Гермиона сама себе, куда более убежденно и твердо, чем раньше. — Это было бы только хуже. Разве ты бы не чувствовал потом, что это была все твоя инициатива? Не сомневался бы в моих словах и чувствах? Я бы сомневалась на твоем месте. Нет, Фред, нет. Я должна была сама позвонить тебе. Сама. Чувствовал бы, конечно. И сомневался. Как же иначе… Она была права. Как ты, моя хорошая? Ты не болеешь? В октябре часто болеют. Что ты ела сегодня на ужин? Ты уже посмотрела нового «Джокера» с Хоакином Фениксом? Что ты думаешь о нем? Ты сдала то эссе, о котором волновалась, когда мы с тобой говорили в последний раз? Ты скучала по мне так же отчаянно, как я скучаю по тебе каждый день, каждый час? — Наверное, ты права, — он откинул голову назад, несильно стукаясь затылком о стену. — Я все еще сердит, Герм, но я бы хотел попробовать… Не знаю. Мы еще можем это все исправить? Я хочу тебя в своей жизни, хочу попробовать, даже если в итоге у нас не получится. Если ты тоже хочешь. Я в курсе, что это непросто — и с моей работой, и со всем этим… Но мы попробуем что-нибудь придумать? — Ага, — она всхлипнула, и он едва сдержал улыбку, зажмурившись мучительно сильно. — Эй, не плачь, староста… — в его голосе была нежность. — Не плачу, — всхлипнула она еще раз. — Мы попробуем, да? — Да, — в его груди разливалось тепло. — Джордж, впрочем, будет против — вот уж кто действительно злится! — но я решу с ним, не переживай из-за этого. Он все поймет. — Ага… — в его груди распускались огромные тропические цветы. Он знал, что им нужно будет поговорить нормально — без душащих слез, не в темном коридоре чужого аэропорта, подготовив свои мысли. Он знал, что они поговорят. Он позвонит ей, когда прилетит и доедет до гостиницы — он будет долго сидеть, не решаясь нажать на кнопку вызова, но потом сам разозлится на себя, нажмет, а она возьмет трубку спустя два долгих, бесконечных гудка — и они поговорят. Они разберутся. Они запасутся терпением, они склеят все заново. Все будет хорошо. И он спросит, как прошел доклад, о котором она так волновалась, и как профессор оценила ее эссе. Он перестанет чувствовать, как холодный пот стекает по его позвоночнику от одной только мысли, что больше они никогда не поговорят. Они будут в порядке. — Мне нужно идти, — сказал он. По громкой связи объявляли посадку на их рейс. — Ага, — ответила она. А затем, словно встрепенувшись, тревожно позвала, будто бы боясь, что он уже не слушает. — Фред? Фред! — Что? — он встал, держась для опоры за стену. Одернул пальто. — Я так сильно люблю тебя! Ты представить себе не можешь, Фред, как сильно, — несколько секунд в трубке слышалось ее тяжелое, рваное дыхание, а затем раздались короткие гудки. Гермиона, испугавшись собственных слов, спешно завершила вызов. А четверть часа спустя Фред едва было не опоздал на посадку.