Клич пересмешника

      Ледяная рука октябрьского ветра наотмашь хлестнула щетинистую щеку. Чуя рефлекторно сощурил глаза. Пакеты он переложил в одну руку, а другой, правой, из заднего кармана джинс достал связку ключей с нелепым брелком в виде леса и надписью «OregonStyle», поднялся на широкое крыльцо, окрашенное в тёмно-зелёный цвет. Прежде, чем вставить ключ в замочную скважину, Накахара обернулся, оглядывая новенькие, еще пахнущие изнутри деревом домики с типовыми верандами, пустующие за отсутствием жильцов. Ряд одинаковых хлипких домишек из побелённых досок на одной улице выглядел точно как американская идиллия годов эдак восьмидесятых. Не хватало детей в джинсовых комбинезонах, катающихся на трёхколёсных велосипедах старой модели, пивнушки на углу улицы, в которой собирались бы мужики-работяги, то и дело покуривая сигареты, и их жён с высоченными начёсами на головах и ярко накрашенными глазами, приходящих за ними в эту самую пивнушку. По воскресеньям — семейный уикенд с грилем на заднем дворе, детский смех и задорный лай их домашней собаки. Соседи принесли яблочный пирог.       Но эти домики были пусты. Не было ни гриля на задних дворах, ни машин перед домами, ни пивнушки на углу, ни забытых трёхколёсных велосипедов. В округе хозяйствовала тишина. Хотя застройка уже закончилась, с продажей свежих домов еще медлили. В голове Накахары вспомнился недавний инцидент со Сью и его новой зверушкой — Осаму. В это мгновение он кивнул сам себе, как бы удовлетворённый тем, что пока он единственный собственник и жилец в этом райончике.       Проходя в дом, дверь за собой легко закрывает коленом. Снимает ботинки без помощи рук, прямо в куртке проходит в кухню-гостиную и ставит пакеты на столешницу. Возвращается к прихожей, на ходу снимая шарф и куртку, звонко насвистывая мотив «California Dreaming». Пол под его ногами слегка поскрипывает, хотя сам шаг почти бесшумный.       В тарелку насыпаются очищенные семечки, пшеница и просо. Пальцами он перемешивает злаковую смесь, подхватывает тарелку и выходит на крыльцо.       Первые морозы ознаменовали своё присутствие тоненькими корочками льда на лужах. Лёгкие облака пара струятся от дыхания парня, пока он подхватывает зёрна и гостями засыпает их сначала в одну кормушку — на подоконнике, а затем во вторую, висящую под крышей. Слева от него проносится мягкий шелест крыльев и тоненький писк. — Конечно, ты первый, кто бы сомневался, — с улыбкой говорит он птице. Эта острохохая синица была столь бесстрашной и наглой, что могла стучаться в окно накахаровского дома, как бы напоминая о том, что время приспело кормиться. Чуя вынимает из кармана медовую зерновую палочку и вешает ее на гвоздик над перилами, рядом с излюбленным местом птицы. Та, как бы в предвкушении, встрепенулась, подёргала крыльями, и, прыгнув поближе к лакомству, клювом стукнула палочку. — Ты в курсе, что из-за твоих когтей на дереве остаются царапины? Засранец.       Синица откровенно проигнорировала претензию и продолжила долгожданную трапезу. Чуя усмехнулся.       Вдали послышался звук шин. Полицейская машина, неспешно двигаясь вдоль пустой улицы, остановилась у зелёного дома и заглушила мотор. Сдвинув недоумевающе брови, Чуя, будучи в одной футболке, смотрел на выходящих из автомобиля полицейских и ссыпал остатки зёрен в висящую кормушку. — Добрый день, сэр. Мы должны задать вам несколько вопросов, вы пойдёте нам навстречу?       Зелёные глаза офицера имели чёткое направление взгляда прямо на переносицу Чуе — он узнал в этом один из неплохих психологических приёмчиков. Напарник же с какой-то отрешённостью проводил взглядом упорхнувшую синицу.       Накахара вскинул правую руку и указательным пальцем почесал вытянутый нос, состроив растерянное выражение лица удивлённого ребёнка. — Конечно, а что случилось? — он устремил более недоумённый взгляд сначала на зеленоглазого офицера, а затем заглянул в лицо в его темноволосому напарнику. По его помятому выражению он смекнул, что тот либо не спал ночь, либо вышел на смену после хорошей пьянки.       Коренастый усатый коп достал кожаный портфель из подмышки и аккуратно вытянул из стопки бумаг цветную фотографию. — Мы по вопросу относительно этого молодого человека. Он вам знаком?       Тарелка ставится на деревянные перила. Протянутую фотографию Чуя аккуратно подхватывает пальцами, измазанными чёрным машинным маслом, и подносит ближе к собственному лицу. Свободной рукой чешет затылок, слегка напрягает брови и изучает каждый завиток каштановых волос, каждую тень на безразличном лице Дазая Осаму. — Думаю, если бы я его увидел, то запомнил бы обязательно. Очень выразительные черты, — он возвращает фотографию полицейскому. — А кто он?       Фотография педантично складывается в прежнее место в кожаном портфеле. — Его зовут Осаму Дазай, 19 лет. Числится пропавшим без вести. Расследование показало, что его след оборвался в окрестностях этого сектора.       На бледном накахаровском лице проявилось выражение сосредоточенности: он слегка приподнял брови в нужный момент, а затем снова свёл их, чтобы показать степень внимательности, с которой он слушал об исчезнувшем «незнакомце». — Нам нужно получить показания всех возможных свидетелей.       Голос офицера ровный, умеренно вежливый и сохраняющий в себе адекватную долю давления. Помимо выразительных рыжеватых усов, невольно в поле зрения парня попала простая чёрная верёвочка, выглядывающая из-под воротника рубашки мужчины, на которой, очевидно, висел христианский крест, а также самое простое кольцо на безымянном пальце правой руки. Вдовец? Интересно. — Давайте зайдём в дом, я постараюсь помочь вам, насколько это возможно.       Только нога офицера опустилась на деревянную ступень, послышался громкий шелест размашистых крыльев и скребущий по дереву звук. Три пары глаз посмотрели на появившуюся из ниоткуда иссиня-чёрную птицу с пугающим большим клювом и не менее пугающими глазами, поскольку, глядя в них, можно было разглядеть разум.       Словно из глубины самой Земли, из его нутра раздалось грубое требовательное гарканье.       Лицо сонного офицера вмиг вытянулось, а сам он невольно отпрянул назад. Офицер постарше, что с усами, лишь едва заметно округлил глаза и слегка побледнел кожей. Из кармана Чуя достаёт две высушенные личинки и, подбрасывая одну за другой, кидает их в воздух. Ворон, не меняя местоположения, лишь вытягивает шею и в полёте ловит свою трапезу, издавая отчётливый щелчок при смыкании клюва. Чуя метнул рукой прочь. — Кышь, — птица громоздко взмахнула крыльями и взмыла в воздух, куда-то за крышу. Ветерок от этих взмахов прошёлся по лицам присутствующих небольшим касанием. — Проходите, — неловко прокашлявшись вымолвил парень и открыл входную дверь. — Что это, мать его, было? — едва ли не прошипел тот, что был моложе. — Прирученный ворон? Серьёзно?        «Серьёзно?!» — передразнил его фальцетом голос в голове Чуи. — Ну, — он прислонил руку к задней стороне шеи, словно был смущён. — Не только ворон… Это моё хобби. Птицам легче жить, а мне нетрудно их кормить… — голубые глаза намеренно находят зелёные и удерживают зрительный контакт. — Делать добро всегда важно, и не всегда трудно. Так ведь?       Молчание отдало лёгкой неловкостью для полицейских. Один испытал чувство странного стыда, поскольку посчитал рыжего парня дурачком. Старший же офицер в своей голове неосознанно поставил галочку в отношении Чуи, что тот хороший парень, заранее, даже не узнав его имени.       Именно те реакции, которые были нужны. Накахара видел это в их глазах и в линиях напряжения мимических мышц. Читал едва ли не по частоте дыхания. Обхитрил человека, задающего начало разговора, и задал его сам. Он был определённо доволен собой, но достаточно сдержан, чтобы не выразить данного факта даже в блеске глаз.

***

      Когда Чуя провожал полицейских, оставаясь на крыльце и сложив локти на перилах, он был уверен: следствие на него не выйдет. — В общем, если у вас появятся какие-либо сведения, сообщите нам, — немного кивая головой сказал офицер Колин. Ловя его кивки, Чуя думал, как забавно было то, что Колин все еще был уверен: его лёгкие невербальные манипуляции не просто остались незамеченными, но и якобы действовали на него. Но он закивал в ответ, продолжая тихо вести свою игру. Он обвёл Колина так, как тот хотел обвести его. — Обязательно.       Полицейская машина завела мотор и двинулась с места. Чуя не стал задерживаться — то было бы странно, и вернулся в дом. Подхватил со стола телефон и набрал абонента «Шал-Лава».       Гудки шли долго, но, в конце концов, на звонок ответили. — Алло, — женский голос по другую сторону звучал уставшим и заспанным. Опять работала ночью, подумал Чуя. — Рокель, — пропел он весело в телефон, прижимаемый плечом, разбирая пакеты на столешнице. — Как ты, конфетка? — Я же просила не звать меня по имени, — прохрипела она. Послышалось пощёлкивание грифеля зажигалки. — Да всё так же, а в чём дело? Надумал заехать? — она выдохнула дым, и Чуя уловил в ее словах намёк. — Нет, не сегодня. Слушай, — он снял упаковку с коробки чая и, задумавшись, открыл ее, поднёс к носу и вдохнул. Надо заварить чай. — Нужна твоя помощь. — Помощь? От меня? Тебе? Звучит неправдоподобно.       Мелкие листики чёрного чая звонко ударялись о стеклянную поверхность заварочного чайника. Чуя налил из канистры воду в ковш и поставил его на газ. Пора было бы уже починить электрический чайник, подумал он, прежде чем ответить. — Слушай и запоминай, — он подошёл к окну, выходящему на веранду, и посмотрел на вернувшуюся синицу, балансирующую на качающейся кормушке. — Позавчера, тринадцатого числа, я был у тебя дома с трёх тридцати дня и ремонтировал сломавшийся диван. Позже сидел с Филиппом, потому что тебе нужно было сходить в магазин, в который ты пошла в четыре двадцать. Тебе пришлось задержаться, и вернулась ты примерно в пять часов вечера. Мы выпили чай за разговором, в ходе которого ты мне жаловалась о задержке пособия по безработице, и в шесть двадцать я уехал. Заранее данную встречу по телефону мы не обсуждали потому, что договорились два дня до нее, когда случайно пересеклись на парковке близ парка.       Из телефона все это время слышались лишь протяжные выдохи дыма. Когда Накахара закончил, Рокель спросила: — Какого парка? — А у нас в городе много парков? — он скептично поднял бровь. — Поняла. А что ты такое натворил?       Пепельница с маленькой горсткой бычков с подоконника перемещается на столешницу у плиты. Пачку сигарет он достаёт из кармана куртки, возвращается на кухню. Вынув зубами сигарету прямо из пачки и кинув ее на стол, наклоняется и подкуривает прямо от синего цветка пламени. — Ничего такого, что тебе следовало бы знать, — мямлит он с сигаретой в зубах, а затем выдыхает дым носом и перехватывает телефон другой рукой. — Повтори, что я сейчас сказал.       Рокель издала стонущий выдох. Чуя задался вопросом, все ли проститутки вздыхают со стонами? — Мы встретились на парковке четыре дня назад, я попросила тебя заехать починить мне диван. Через два дня ты приехал в… три с половиной, сделал обещанное, посидел с Филом, пока я отходила в магазин, а потом уехал в шесть с чем-то. Нормально?       Кипяток из ковша льётся в стеклянный чайничек, Чуя ловит носом ароматный пар. Накрывает крышкой и возвращает ковш на плиту. — Сойдёт. — А что мне за это будет?       Ее пошлый лепет почти вызывал отвращение. Во всяком случае, Чуя думал, что он должен вызвать это чувство. Сам же он никакого отвращения не испытал, хотя слушать Рокель было действительно не всегда приятно. — Я заранее тебе заплатил. Можешь взять лопату и раскопать оплату за своим домом.       Вообще-то было достаточно причин, по которым Рокель была должна Чуе. Если бы ему всё же грозила решётка, он бы утянул француженку за собой весьма просто: она трахалась за деньги уже лет пять, полгода сидит на кислоте и, что самое интересное, отец ее ребёнка был закопан на заднем дворе дома, который куплен ею не совсем законно. Он мог с лёгкостью переломать всю ее жизнь в случае, если она откажется свидетельствовать за него. Чуя знал, что некрасивым образом выдвигает Рокель ультиматум, однако был уверен, что против него она не пойдёт. В конце концов, организовать незаметную могилу ее бойфренда просила она сама.       Чуе вспомнилось, как в три часа ночи, в кромешной темноте, весь в грязи и пыли, он высунулся из ямы и закурил. Как к нему подошла Рокель с огромным животом, передала стакан с водой и закурила сама. В тот момент оба поняли: они были повязаны.       Она вздохнула — в этот раз без стона, как обычный человек, уставший и загнанный в проблемы таких же обычных людей. — Хорошо, договорились.       На фоне внезапно зазвучал детский крик, переходящий в визг. Женщина заговорила с ребёнком ласково, обращаясь с особой материнской нежностью, словно вовсе и не была шлюхой-наркоманкой. Чуя молча курил, слушая её. Она была одной из немногих, кого он мог уважать.       Филипп был аутистом. Рокель могла сбежать в любой момент, говорила, что ненавидит собственного ребёнка, однако никогда эти ее слова не соответствовали действительности. Чуя не понимал и не знал никаких ее чувств, потому что словно не знал их в принципе, но когда смотрел на Рокель, берущую на руки своё дитя, слушал, как она поёт ему колыбельную любящим голосом — не таким, каким она общается с клиентами, каким стонет и смеётся, совершенно другим, то был уверен в том, что что-то она всё же испытывает к Филу. Ему не нужно было знать, что она чувствует, он просто это видел. Он знал, что она просто женщина, которую жизнь поимела сильно больше, чем ее профессия. — Ладно, Фил тут волнуется, не могу больше говорить.       Чуя издал понимающее «Угу» и, пожелав удачи, сам сбросил разговор. Он стоял на кухне один, пытаясь услышать струящийся дым сигареты или клубящийся из заварника пар — хотя бы что-нибудь. Но, будучи в совершенной тишине, прикрыл глаза и удовлетворённо затянулся.