Яждядь

Снова весна и снова дача. На этот раз открытие дачного сезона совпало с карантином, но после домашнего заключения длиной в месяц дачный карантин нам кажется раем. Ах, да… Вы, наверное, меня не узнали? Это же я, Максимка! А вон там, с лопатой наперевес, мой Женька, копает яму для гов… в общем вы поняли. А это вот наш новый член семьи - Тоха. Нет… это наша собака Мартин, копает что-то в цветах. Тоха сидит на корточках возле грядки с луком и ковыряется в земле пальцем. – Жень! – ору я из окна кухни. – Вынь пиздюка из грядки! Женька втыкает лопату в землю и смешно шлепает губами. Я не слышу, что он говорит, потому что у меня громко "плачет по техно" певица по радио. – Он счас мне все перекопает! – отвечаю ему я. – Вынь и гони его ко мне на кухню. Я наблюдаю, как мой Женька идет к грядке с цветами и начинает что-то втирать Мартину, тыкая пальцем в его нос. Тот удивленно таращит на него глаза и продолжает закапывать в грядке кусок печенья. – Да не этого пиздюка! – ору я Женьке. – Другого. Он в грядке с луком сидит. О! Уже луковицу выковырял и жрёт! Гони его скорее. Женька быстро трусит к Тохе и вынимает из его рта погрызенную луковичку, читая мелкому какую-то лекцию. Тот корчит Женьке смешные рожицы, растирая по щекам куски земли. Наконец, погрызенная луковица снова посажена на свое место, Тоха вымыт и блестит, как начищенный самовар, а печенье Мартина с миром покоится в грядке с цветами. – Женька! – я шинкую капусту на суп и машу ножом ему в окно. – Гони обоих пиздюков от ямы. Вот говорил тебе, что ее нужно копать дальше за домом. Им обоим там как медом намазано! Женька бросает топор, которым рубит дрова, и кидается к свежей яме. Возле нее стоит Тоха с лопатой наперевес и, как бы невзначай, подталкивает черенком Мартина к краю. Женька снова шлепает губами и грозит пальцем обоим, но эти два веселых тюбика продолжают толкаться возле ямы, игноря его доводы. Вообще, мы сейчас похожи на счастливую семейку пидоров из фанфиков, которые усыновили ребенка и теперь воспитывают его. На самом деле, если кто не знает, Тоха - мой племяш. Его нам принесла моя сестра. С появлением этого орущего чуда моя жизнь круто изменилась, а времени, которого и так не хватало, стало не хватать еще больше. Короче говоря, Тоха занимает все мое свободное время и у меня его совсем не остается. Из обычного человека я год и три месяца назад стал «яждядей», чему я очень рад. Наконец, ребенок накормлен и уложен спать, и я, домыв посуду, иду в свою комнату, чтобы тоже поспать. Или… побыть наедине с Женькой, если получится. Я с разбега плюхаюсь на кровать рядом с ним и ложусь ему на плечо. – Ты чего такой возбужденный? – спрашивает Женька и гладит меня по волосам. – Скакучился, – вздыхаю я и, закрыв глаза, тянусь к нему губами. Но вместо Женькиных губ чувствую мягкий и мокрый язык Мартина. – Бля, Мартин! Уйди! Это мой мужчина! – говорю я, перекладывая собаку в ноги, а сам ложусь Женьке на грудь и начинаю его разглядывать. Вы знаете, а ведь у меня самый красивый мужчина на свете! Мне нравятся его волосы с проседью. Когда-то он ее стеснялся и подкрашивал краской, но теперь в его темных волосах рассыпаны тонкие белые прожилки. Ему это придает мужественности, как мне кажется, а тонкие ниточки морщинок в уголках узких азиатских глаз делают его взгляд мудрым. А эти губы… А длинная шея… А широкие плечи… Черт побери, я самый счастливый человек на Земле! – Мартин! Твою ж налево! – это в самый эротический момент я чувствую на своих губах мокрый нос. – Жень, а давай предадимся яростному и животному сексу? – предлагаю я Женьке, закрывая за Мартином дверь. – Ты уверен, что у нас это получится? – смеется Женька, показывая глазами на дверь. В дверном проеме стоит счастливый Мартин и весело виляет мне хвостом. Дело все в том, что дверь в нашу комнату на даче открывается вовнутрь, а Мартин еще в городе научился открывать такие двери, прыгая на них и толкая передними лапами. – Ну, тогда давай хоть поспим немного, - вздыхаю я и ложусь на другой край кровати. И вот у меня перед глазами уже мелькают разноцветные огни танцпола, и незнакомая мне певица поет про то, как она плачет над техно. В толпе танцующих, я замечаю Женькину фигуру и начинаю танцевать в его сторону. Но тут песня прерывается, и я слышу знакомое: – Ка ка… Ка ка, о-о-о! Передо мной стоит Тоха и, топая ножкой, поет свою любимую песенку про какао. – Да твою ж дивизию! – восклицаю я, а в голове мелькает удивление – как же охрана пропустила в клуб годовалого ребенка без паспорта, да еще и с бутылкой пива, на которую надета соска. – Спи… – слышу я сквозь сон Женькин голос, – я сам с ним справлюсь. Но уже через минуту я слышу из соседней комнаты: – Макс! А где памперс? А! Все, нашел… Макс, а носочки где? А то эти он сжевал. Макс! Он меня укусил! – Все! Иду! – вздыхаю я и поднимаюсь с кровати. Войдя в комнату, я вижу Женьку, который стоит на карачках на полу, и что-то ищет под диваном. Тоха, видимо, принял данные телодвижения за сигнал к игре, и тут же забрался на Женьку верхом. – Хорошо! Лошадка сейчас только найдет твою вторую босоножку и поедет кормить тебя полдником, – говорит ему Женька, кряхтя. – Вот мне интересно… – ворчу я, вынимая из кровати второй босоножек. – Почему, когда я его катаю, то я осел, а когда ты – лошадка? – Потому что с этой рыжей бородой ты похож на осла из «Бременских музыкантов», – поясняет Женька. – Если на тебя надеть еще очки и пеструю кепку – просто одно лицо! – Сам ты… – бросаю я Женькиной заднице, уносящей Тоху из дома. Ну как я могу на них сердиться? Они мое всё, а значит, мне приходится принимать их такими, какие они есть. Они же как-то терпят мои закидоны?