Папоротник для волка

Забавно. Папа назвал его Фарлей — очищающий. Мало кто знал о том, что он имел в виду именно это. Для деревенских ближе было значение «папоротник», так кудрявого любознательного омегу и звали ласково, когда хотели подчеркнуть его увлечение травами. А те, кто поближе был, да знал его лучше, таскали сладкие яблоки и звали Лей. Добрые люди были в их деревне. Да только в городах злые и жестокие. Сдал его чужак, попросивший крова в деревне. То и забавно, арестовали Лея за то, что в полночь папоротник в лесу собирал. Папа всегда говорил, что при полной Луне сила трав особая, для снадобий лучше всего пригодная. А этот как увидел, не поленился, стражу из города привёл, пальцем в него тыкал и кричал, что колдун он, убивец. Альфы деревенские защитить пытались, конечно, отбить мальчика своего улыбчивого. Да разве сдюжишь с воинами вооруженными, да крестом осенёнными церковным. Когда Мика, сына кузнеца их, мечом насквозь проткнули, Лей сам умолять начал забрать его, не трогать деревенских. Спасибо, что резать прекратили. Так только, попинали, за «препятствие правосудию». *** Плохо было, что людям пить не давали. Воды, говорят, самим не хватало, якобы колдун какой-то воду в колодце заговорил и она зеленью пошла. Наверняка сами же не уследили, но им разве докажешь, во всём у них колдуны виноваты. И не отличают они целителей и травников от магов с душой чёрной, ни к чему это. Церкви все, кто даром награждён, как кость в горле. Лей только в первый день плакал. После понял, что так лишь силы тратит да других пленных, что с ним из соседних деревень привели, раздражает. Все здесь были: воры, убийцы, насильники, неугодные поэты и барды, да как Лей — в ведовстве обвинённые. Не было никому разницы, всех ждал «честный суд» короля Эзэлуолфа. Он сам с каждым говорил да решение об участи осуждённых принимал. Тех, кто повинен был особо тяжко. Да только доживали до его суда не все, сидя под палящим солнцем на площади, без воды и еды. Лей первое время помочь пытался, как мог про болезни рассказывал, травы у стражников просил, и хотя бы грязной воды да тряпок. Были добрые, которые откликались, приносили зеленоглазому омеге что просил. Да только так Лей из сил выбился на третий день, что уже и встать мог с трудом, не то что других лечить. Помочь удалось немногим. Умирали люди, так и оставаясь лежать среди живых. *** Эзэлуолф ненавидел эти три дня в году больше, чем остальные. Теперь, став королем после смерти отца, он понимал почему тот был мрачен до и после Верховного суда. Только король мог миловать, и каждый, кто доходил живым до тронного зала, смотрел на своего господина с надеждой и подобострастно. Это раздражало, давило и заставляло сердце черстветь сильнее, чем ратное дело. Убивать людей мечом было не в пример легче, чем обрекать их на смерть на замковой площади. Ещё большее омерзение вызывали те, кто приходил посмотреть на это, как на представление. Сам Эзэлуолф был бы рад не знать этой части своих обязательств. В этот раз народу было весьма прилично. Практически вся площадь была занята людьми, которых охраняла стража. Юношу он заметил практически сразу, тот слишком сильно выделялся в этой толпе грязных оборванцев, которые дохли как мухи. Этот же ходил от одного к другому и то ли подбадривал, то ли чем-то поил несчастных. Эзэлуолф и сам не мог бы ответить себе, зачем рассматривает юнца. Судя по телосложению и движениям, это омега и вот таких было жальче обычных преступников. Лею было уже почти не страшно. Он увидел столько смертей, был так вымотан и разочарован, что предстать перед лицом короля не казалось ужасной участью. Омега слышал, что тот был суров к преступникам, ведь на этом держался порядок в государстве. В Фесхеатане и правда стало меньше преступлений с тех пор, как к власти пришёл отец нынешнего короля. Папа часто говорил, что род Досваин дан их стране самой судьбой и должен изменить жестокие порядки церковников. Но время шло, церковь лишь укреплялась во власти, а попробовавший внести изменения в закон отец нынешнего короля, Деметриус, скоропостижно скончался. Его сын, Эзэлуолф, был довольно молод для правителя, но уже показал свою железную волю, без жалости вынося приговоры и уничтожая врагов на поле брани. Лей помнил, что обвинённым в колдовстве никогда не дарили жизнь, ведь под давлением церкви это было невозможно. А значит на суде он будет говорить правду, в надежде на то, что король услышит его и хотя бы осудит своих людей за бесчинство в деревне. Эзэлуолф мылся после каждого дня так, словно все эти люди трогали его. В ушах стоял вой тех, кого он отправил на плаху. И он не сожалел об этом, видя, что избавляет свой народ от гнили и грязи в облике этих людей. Убийцы, насильники, воры. Они все пытались обмануть его, но он прекрасно видел каждого из них насквозь. В хаотичных движениях, в попытке спрятать глаза, когда он в лоб задавал вопросы. Никто не мог уйти от его правосудия, как никто и не мог быть осужденным безвинно. Лей думал, что уже не попадёт к королю. Солнце стремительно катилось к горизонту, изматывающая жара спадала, и вечер обещал прохладу и новый день ожиданий. Странно, ведь говорили, что дольше трёх дней суд никогда не длился. Омега задремал и чуть не вскрикнул, когда его вздёрнули на ноги и повели к замку. Значит всё-таки сегодня. Наверное это было хорошо. Ожидание хуже самой смерти. Когда мальчишку втолкнули в тронный зал, Эзэлуолф уже думал спросить про него. — Этот последний, мой король. Поданные вздохнули с облегчением, а вот судья и правитель наоборот. — Подойди ближе, дитя. В чём тебя обвиняют? Было страшно. Да и кому бы не было, когда тебя ведут по мрачным коридорам в огромный зал, в котором сидят люди собранные для того, чтобы карать. Люди, которым плевать на тебя и на справедливость. Лей подошёл к королю ближе и поднял глаза, чувствуя, как у него перехватывает горло от смеси страха и восхищения. Альфа, сидящий на троне, был прекрасен суровой и новой для Лея красотой. Даже его цвет волос отличался от тех, что омега видел, и напоминал ему тёмный мёд. Ответил омега позже, чем было нужно, когда мужчина уже начал хмуриться. — В колдовстве, Ваше Величество. Я собирал папоротник ночью. Эзэлуолф удивленно вскинул брови, а внутри что-то дрогнуло, услышав тихий тонкий голос. — Папоротник? И как ты потом им колдуешь? — он повёл носом, но от обвиняемого пахло только помоями. — Я им не колдую, Ваше Величество. Я делаю настойку из корней папоротника, она хорошо помогает от болей в спине. — Понятно. А почему тогда ты здесь? Кто-то умер от твоей настойки? И как бы Эзэлуолфу не хотелось закончить этот последний день, он решил разобраться. Не было в пареньке ни злобы, ни желания юлить. Он открыто и смирно смотрел ему в глаза, не умолял, не врал. Это король за версту чуял. Жаль только запаха у омежки не было или просто отмыть его нужно хорошенько? Удар колокола настиг юношу, когда он только открыл рот для ответа. Время вышло. Все смотрели на своего короля и ждали его вердикт. За три года, что он правил никто ещё не оставался до удара колокола, а значит у парня был шанс. — Идём, — встал он и обвёл тронный зал взглядом. — Этот юноша получит мой вердикт завтра. Остальных же осуждённых казнить до полудня на замковой площади. Тут он повернулся к доверенному слуге и кивком велел ему тащить парня в покои короля. Лей не понимал, куда его ведут, и зачем. Он получит вердикт завтра, но почему тогда стража повела его не обратно на площадь? Не может же он, в таком виде, понравиться кому-то. Тем более королю. Лей слышал, что знатные альфы иногда забирали из деревень приглянувшихся омег и развлекались с ними, пока не теряли интерес, но он в глазах короля преступник, да ещё и выглядит так, будто его достали из кучи компоста. Омега и сам не замечал, что его гораздо больше смущает то, как он выглядит, чем то, что с ним могут сделать. — Отмыть, дать нормальную одежду и привести в гостиную, — отдавал приказы Эзэлуолф пока они втроём шли по коридору до закрытого от чужих глаз крыла замка. В личные покои короля доступ имели только слуги и омеги из борделя, если ему нужно было пережить гон. Он остановился около ванной комнаты и повернулся к тому, чья судьба откладывалась на день. На него смотрели немного испуганные, но любопытные зеленые глазки, а полные губы вкупе с кудряшками добавляли юнцу очарования. Так и должен выглядеть колдун, чтобы обманывать простаков. Эзэлуолф прекрасно помнил всех, кого отправил на костёр его отец и он сам. По большей части это были старики или старухи, у них были добрые глаза, но с клыков сочилась кровь младенцев. Этот же не был похож ни на кого, однако стоило держать ухо востро. — Ничего не бойся и не пытайся убежать. Судьба щедро отмерила тебе ещё одни сутки, чтобы ты мог доказать мне свою невиновность. Хорошенько подумай, о чём будешь говорить. Ступайте. Лей ещё никогда не видел такой роскоши. Его привели в комнату с огромной каменной купелью, заполненной тёплой водой. Слуги отмывали его ароматными настоями, втирали в кожу какие-то масла, потом тёрли губками до скрипа и снова что-то втирали. Становилось всё больше не по себе. Зачем его отмывать и переодевать, если королю нужно только поговорить? Чтобы не было противно? Что-то подсказывало Лею, что разговором Эзэлуолф решил не ограничиваться. Своего отношения к этому омега пока не понял. Если завтра умирать, а король будет осторожен, то может быть и не стоит бояться? У Лея совсем недавно случилась первая течка, и он собирался найти себе альфу ко второй, чтобы не портить здоровье. Он и сам до сих пор не мог объяснить себе, почему в первый раз ушёл в лес и переживал всё один. Наверное, не хватило смелости попросить кого-то из деревенских помочь. Эзэлуолф занял еще одну ванную комнату и помылся сам. Однако, стоя под потоками воды, которую щедро дарило близлежащее озеро, он понимал, что не чувствует ту грязь, что обычно пятнала его душу после суда. Он полностью переключил своё внимание на омежку и хотел просто поговорить с ним. На равных, без свидетелей. Он не боялся колдовства, весь его род был надежно защищен от любого воздействия, именно поэтому отцу и удалось занять трон, а церковники не смогли до сих пор опоить его или женить на течном омежке, угодным церкви. Вот и этому не удастся соврать. Лея одели в узкие брюки и практически прозрачную рубаху. Откуда это у короля, и для кого он хранил такую одежду, было интересно, но не больше чем то, что он хотел от Лея. Когда его привели в просторную комнату с жарко натопленным камином, омега замер, переминаясь с ноги на ногу, — обувь ему не вернули и другой не нашли. Мальчик смущенно рассматривал убранство гостиной, а король его, стоя незамеченным в проёме, ведущем из спальни сюда. То, что он видел начинало нравиться ему совсем не с точки зрения правосудия, и он тряхнул головой, отгоняя желание. Сердце короля ни разу не зажигалось от прелестей какого-либо любовника, и он воспринимал омег лишь как средство для удовлетворения своих нужд. Им щедро платили за то, что они грели его постель время от времени, а он всеми правдами и неправдами избегал разговоров о наследниках. Молод, не готов, не обязан. Церковники шипели и плевались, но терпели до поры до времени. — Теперь можно и поговорить, — вышел он наконец-то на свет и с улыбкой наблюдал панику на миловидном лице. Лей вздрогнул. Сейчас, оставшись с высоким и сильным альфой наедине, он начал поддаваться панике. Кто знает, что взбредёт тому в голову. Просто так в личные покои омег не зовут. А раз он осуждённый, можно позволить себе что угодно. Омега прикрыл глаза и попытался успокоиться, взгляд, который он поднял на короля спустя несколько мгновений, был непроницаемым. И совсем не важно, каких усилий ему это стоило. — Что вы хотите знать, Ваше Величество? Простите, я не знаю правил, если мне нужно просто отвечать на вопросы, то я буду. — В этой комнате правило только одно: не лгать мне. Солжёшь, и я сразу пойму. — Эзэлуолф прошёлся босыми ногами по мягкому ковру до огромного кресла около камина и сел в него, а затем жестом указал на то, что стояло напротив. — Садись. Есть хочешь? За Лея ответил желудок, заурчавший так, что омега покраснел от стыда. — Да, Ваше Величество. Но больше я хочу пить, пожалуйста. Людям, которые ждут суда, почти не дают воды, многие умирают. — Я знаю, — спокойно заметил король и протянул руку к колокольчику слева от кресла. Ровно через секунду, как его мелодичный звон разнёсся по комнате, появился слуга. — Мы хотим есть. И пить. Воду принеси сразу. И не забудь десерт, всё-таки у нас гость. Эзэлуолф улыбнулся своему собеседнику. Он уже прекрасно знал, что мальчик открыт и невинен. До его ноздрей наконец-то донеслось тонкое, едва уловимое и что-то знакомое, но оно ускользало и манило, как теплое воспоминание из детства. — Пока мы ждём, расскажи мне, где ты жил, и почему люди сдали тебя инквизиторам? Он знает… и воспринимает как должное. Лей нахмурился, резко теряя симпатию к королю. Его люди были такие же, как он сам: равнодушные и жестокие. Его просьба о десерте и слова о том, что он гость, окончательно растравили душу. Там на площади три дня сидели приговорённые к смерти, и лежали тела тех, кто не дождался суда. Разве время сейчас для таких фальшивых бесед? — Я жил в деревне Ривьерсон, Ваше Величество. Люди меня не сдавали. Они пытались защитить от стражи, и их начали убивать за это. Я сам попросил не пытаться меня отбить. — Почему же стража решилась на такое бесчинство? Ты должен рассказать мне всё с самого начала, — тут королю пришлось прерваться, ибо омеге принесли долгожданную воду. Лею и хотелось бы сохранить гордость, но жажда была сильнее, он схватил протянутый кубок и выпил воду залпом, облив подбородок, шею и рубашку. Отставив кубок в сторону, омега опустил глаза, стало стыдно за свою неловкость и невежливость. Но король ждал и медлить было глупо. Опустившись в кресло, потому что ноги уже не держали, Лей начал рассказ. — У нас в деревне попросил кров и ночлег путник из города. Люди в моих краях добрые, пустили его отдохнуть, накормили и дали отдых коню. Путник спешил в город, но наш староста сказал, коню нужен ещё хотя бы день, если он не хочет его загнать. И чужак остался. Ночью я услышал, что за мной кто-то идёт, когда вышел собирать папоротник при полной луне. Это был тот альфа из города. Я чуял его, но он не подходил близко. Закончив с травами, я вернулся домой, было немного жутко, он следил за мной издалека, мог напасть, но не стал. А через несколько дней в деревню приехали воины. Эзэлуолф больше смотрел, чем слушал, но смысл до него всё-таки дошёл. — Зачем ты собирал папоротник в полнолуние? Знаешь же, что так поступают колдуны. — При полной луне сила трав особая, лучше всего эти травы годятся в снадобья. Я не знаю, кого вы считаете колдунами, но я никому ничего дурного не делал, а людей лечить в деревне надо. И если для этого нужно травы в полночь и при луне собрать, или старый заговор сказать, то нет в этом ничего злого и опасного. Лей немного дрожал, знал, что сам себе навредить может, но врать было опасно, да и ни к чему это в его-то положении. — Выходит ты травник? — как-то сразу успокоился Эзэлуолф. — И что, тот господин приходил к тебе лечиться? Слуги тихо накрывали столик рядом с его креслом, а он всё рассматривал мальчишку и словно бы тонул в его глазах, в его неловких движениях пальцами. Король и раньше видел красивых омег, но никто из них не вызывал у него такого странного ощущения внутри. — Какой господин? Тот, что был чужаком? Нет, Ваше Величество, он только смотрел на меня странно днём, а ночью пошёл за мной. Не знаю, зачем ему было нужно доносить, я даже говорил с ним всего один раз. От запаха еды голова пошла кругом. Лей невольно бросал взгляды на столик, но без позволения взять что-то не решался. Эзэлуолф с улыбкой следил за метаниями омеги и откровенно наслаждался этим. Его чутью было понятно, что мальчишка невиновен, но оглашать приговор он не спешил. Хотелось продлить эти минуты истинного наслаждения чужой непосредственностью. Сам он уже и забыл, когда испытывал настоящий голод или жажду. Даже в редкие сражения с врагами он всегда был всем доволен, но не ощущал этого. А тут крошка так отчаянно хочет есть. — Угощайся, — кивнул он на все блюда, уместившиеся на столике. — И можешь не думать о приличиях, ешь как привык. У Лея глаза разбегались, он не знал и половины блюд, потому решил положиться на обоняние. Втягивая носом воздух, он добрался до нарезанной ровными кусочками дичи и с тихим рычанием впился в мясо зубами, закончив с несколькими кусками облизал пальцы, не в силах сдержаться. На столе была салфетка: перед тем, как взять какую-то сладкую массу с орехами, Лей вытер руки. Угощение было таким вкусным, что он едва не расплакался. Кто бы мог подумать, что не поев несколько дней можно быть настолько благодарным за вкусную еду. — Что это? Так вкусно! — Это нуга. Нравится? — Эзэлуолф решил сам пока не есть, слишком уж вкусно делал это омега. Он с улыбкой отмечал, как тщательно всё доел его гость, как сыто облизался и прикрыл глаза, которые уже слипались. — Да, Ваше Величество, очень вкусно, я никогда не ел такого. Марсель, наш сосед, делал для меня жжёный сахар на деревянной палочке, это было лучшим лакомством. Лей уже с трудом связывал слова, он устал настолько, и готов был уснуть, не в силах больше держаться. Ему стало всё равно, что будет после, лишь бы немного отдохнуть в уютном кресле. Король вдохнул и встал со своего места. Дальше расспрашивать омегу бессмысленно, поэтому он подхватил его на руки и понёс в спальню. Запах, который на небольшом расстоянии просто приятно щекотал ноздри, теперь полностью обволакивал его, и он чуть было не зарылся носом в тёмные кудряшки. Лей честно пытался разлепить глаза, соблюсти какие-то приличия, но он даже не пискнул, когда альфа подхватил его на руки и только уткнулся носом ему в шею, первый раз уловив за запахом еды и дыма удивительно приятный аромат — горького апельсина и корицы. Запах показался таким родным и приятным, что омега окончательно расслабился и, когда его положили на кровать, потянулся к альфе, обнимая и ничего не боясь. *** Проснулся Лей от невыносимого жара, окутавшего всё тело. Он был знаком ему, но омега всё же ощупал ягодицы, убеждаясь в своей догадке: началась течка. Странно, что так рано, он не ждал её ещё несколько недель, и теперь в постели незнакомого альфы, и не просто альфы, а короля, произошедшее казалось катастрофой. Омега попытался выбраться из постели, чтобы где-то запереться, отчаянно борясь с собой и с желанием ползти к альфе на коленях и умолять взять его. Это было совершенно неприлично, Лей обязан был что-то с этим сделать. Запах сладкой мяты и горьковатой ромашки забивал ноздри, и Эзэлуолфу снилось, что он пьёт чай на кухне, а повар подливает ему покрепче и рассказывает про походы отца. Сон был ярким и казался явью, но вот рядом кто-то завозился и, кажется, застонал. Король распахнул глаза, и запах течного омеги заполнил его с ног до головы. Зверь внутри велел ему тут же взять предложенное, но годы тренировок и трезвый разум пока ещё преобладали над инстинктами. — Кто тебя подослал? — с рычанием скатился он с кровати и отошёл к окну, чтобы открыть его. Лей попятился, испугавшись гнева короля. Дверь в смежную комнату была заперта, и омеге некуда было деваться. Он загнано дышал, пытаясь сдержать безумное желание, и мотал головой, держась за стену. — Никто, Ваше Величество. Пожалуйста, позвольте мне куда-то спрятаться, у меня не должно быть…так. Сердце билось настолько сильно, словно он пробежал вокруг замка несколько кругов. Даже утренний свежий ветер, ворвавшийся в распахнутое окно, не смог остудить кровь в венах. Эзэлуолф чувствовал, как теряет трезвость и ясность разума. Ему и раньше доводилось проводить течку с омегой, но никто не пах так желанно, так сладко и терпко, что хотелось слизывать душистую смазку с тонких ножек и выше по бёдрам до самой дырочки. Король тряхнул головой и постарался взять себя в руки. Перед ним напуганный щеночек, а не похотливый шлюшонок из борделя. — Ты знал, что у тебя должна начаться течка? — спросил он, дыша ртом и через раз. — Нет, Ваше Величество. Я не ждал её раньше, чем через три недели, простите. Я не знаю, почему так случилось. Пожалуйста, я не могу больше терпеть, если вы не дадите мне уйти, я начну вести себя непристойно. Лей сжал ноги что есть силы, но по бёдрам всё равно текла смазка, а дырочка пульсировала почти больно. Брать кого-то насильно Эзэлуолф не собирался, но и отпускать даже не думал. Зверь внутри выл и требовал взять своё, законное по праву рождения и предначертанности. Он не знал откуда в нём эти эмоции, но доверился волчьему чутью и закрыл окно. К омеге король подходил медленно, боясь, что тот испугается и навредит сам себе. Когда они были на расстоянии вытянутой руки, он откинул волосы на правую сторону и повернулся к омеге обнаженной и беззащитной стороной шеи. Под тонкой кожей билась жилка, которая распространяла его природный аромат. Из-за желания член в свободных штанах уже отчётливо выделялся и ныл, причиняя дискомфорт, но это могло подождать. — Понюхай меня и скажи, чем я пахну. Лей как заворожённый пошёл к королю, глядя на него совершенно безумным взглядом. Ткнувшись носом в шею, омега застонал и принялся тереться об альфу всем телом, вылизывая её и урча. Ответить на вопрос он смог не сразу, голос дрожал, и хотелось, чтобы альфа взял его и не отпускал, пока сам не пожелает. — Горький апельсин и корица, я один раз пробовал апельсин, его привезли из города. А корицу выращивал папа, когда мне было грустно, я нюхал масло, что он делал из коры. Эзэлуолф сжал юношу за тонкий стан, а затем, как пушинку поднял на руки и отнёс обратно в постель. — Все чувствуют только апельсин, мой мальчик. Для меня ты пахнешь сладкой мятой и терпкой, даже горькой ромашкой. Я прав? — он пристально посмотрел в зелёные глаза и дождался согласного кивка. — Доверься мне, я не причиню боль. И с этими словами он припал к томно приоткрытым малиновым губам омеги. Первый поцелуй, он самый сладкий, самый дорогой и ценный, но вряд ли омежка вспомнит его в череде того безумства, что скоро поглотит их с головой. Лей отвечал на поцелуй и не мог насытиться, не мог оторваться от губ своего альфы, не мог думать и понимать последствия. Он растворялся в ласках короля и неумело, но страстно, дарил их в ответ, впадая в безумие течки и утягивая альфу за собой. Когда жажда стала невыносимой, Лей вывернулся, встал на четвереньки, высоко и призывно подняв зад и жалобно скуля, умоляя взять его и сделать своим. Увидев зад обтянутый тонкими штанишками, в которых омега так и остался после водных процедур, Эзэлуолф зарычал как зверь и разорвал их в клочья, лишаясь последних остатков разума. Омега пах столь соблазнительно и возбуждающе, а по его белым ногам сочилась столь благоухающая амброзия, что король уткнулся лицом в дырочку и начал жадно вылизывать текущий нектар. Мальчик от этого забился, попытался вырваться, но был зафиксирован и слегка придавлен к постели. Альфа не собирался отпускать своего омегу. Язык собирал капельки амброзии и толкался в жаркое нутро, призывно пульсирующее и сводящее с ума. Эзэлуолфу понадобилось всего пару секунд, чтобы высвободить член из штанов и пережать у основания, давая себе остыть на пару мгновений. Омега был девственником и его нельзя рвать, как шлюх из борделя. Нет, только нежно, только ласково. Он перевернул юношу на спину и посмотрел в замутнённые желанием глаза. — Как тебя зовут? — король понял, что до сих пор не знает, как обращаться к омеге. — Фарлей, господин, — прошептал омега. — Зови меня Элф, Лей, — и альфа жадно впился в припухшие губы любовника, даря ему собственный вкус. Оказалось, что в руках опытного и страстного любовника отсутствие опыта не играет никакой роли. Лей совершенно потерял голову и действовал на голых инстинктах. Губы саднили, а тело требовало всё больше ласки. Омега попробовал обхватить бёдра Элфа ногами, но они соскальзывали, а сил держаться не было. После нескольких таких номеров, альфа рыкнул и сам вздёрнул Лея выше, находя пальцами сочащуюся смазкой дырочку и лаская её, вводя сразу два и глубоко. Лей завыл на одной ноте, не в состоянии умолять, растворяясь в происходящем и отдавая себя без остатка. Пальцы утопали в смазке, которая приятно хлюпала и сообщала о готовности омеги на соитие. Однако король всё равно немного растянул края дырочки прежде, чем приставить к ней набухшую от желания головку. — Смотри мне в глаза, — велел он омеге и толкнулся на пробу. Хотелось ворваться в жаркое и жадное до его члена нутро, но король сдерживал животные порывы. Глядя в наивные глаза юноши, он терял и обретал самого себя. Толчок, ещё один и он внутри. Края ануса сжимают его так правильно, так потрясающе невинно, что Элф порыкивает и не отводит глаз. Лей и сам не может отвести взгляд, он тонет в искрящихся глазах альфы, чувствует его всем существом, принимает до конца и безусловно. Он не верит, что так бывает всегда, не может сердце биться так часто от одной лишь похоти, в этом гораздо больше, между ними что-то особенное. Омега нежно проводит пальцами по губам Элфа, слегка начиная ёрзать, давая понять, что привык. Слова не идут, но они, кажется, разговаривают сейчас без слов. Юноша такой открытый, его можно читать как книгу, и в нём нет ни грамма фальши. Он отдаётся без остатка, и внутренний зверь от этого урчит, как довольный кот. Через череду нежных и томных движений страсть всё же берёт вверх, да и омега стонет так призывно, что король начинает двигаться чуть грубее. Он с наслаждением засаживает свой член в узкий проход, целует алые губы и сжимает хрупкое тело. — Лей, — шепчет он, задыхаясь от накатывающего оргазма. — Мой Лей. — Мой Элф… — Лей сам пугается того, что сорвалось с его губ, но альфа целует его и прижимает к себе так сильно, что не остаётся сомнений: сейчас можно всё, ему нужен только Лей, король примет любые признания. Движения становятся уже откровенно грубыми, но Лею не больно, он сгорает в их общей страсти и цепляется за плечи альфы, чтобы не потерять опору окончательно. Член содрогается от первого и мощного оргазма, и Эзэлуолф рычит и продолжает трахать омегу. Их запахи перемешиваются, и вот уже омега сам тянется за поцелуем. Лей зарывается пальцами в длинные волосы альфы, успевает восхититься тем, какие они мягкие, идеальные, но его накрывает волна наслаждения и думать становится невозможно. Омега целует своего первого, единственного любовника, содрогается во множественных оргазмах, сжимая Элфа в себе сильно, не давая отстраниться, пока их не высушит до дна. Альфа чувствует, как между ними становится липко и тепло, и сильнее двигается в хорошо растраханном проходе. Лей практически теряет сознание, когда он загоняет член в самую глубину и извергает семя, чтобы повязать любовника. Узел разбухает внутри омежьего тела и пока они оба не отключились, Элф переворачивается и укладывает омегу на себя. Тот стонет от лёгкой боли и окончательно проваливается в сон. Сколько прошло времени, Лей не знал. Он лежал в объятиях задремавшего альфы, между ягодиц саднило, а воздух в комнате насквозь пропитался их смешанным с Элфом ароматом. Стоило омеге начать ёрзать, как король открыл глаза и пристально посмотрел на Лея. Тот покраснел, вспоминая, что они творили, и стыдливо ткнулся носом в сильную шею альфы. — Сейчас будет полегче, малыш, — прошептал Элф, прислушиваясь к ощущениям. За час узел спал, и альфа выскользнул из гостеприимного прохода, зная, что скоро омега будет снова умолять отыметь его. До этого нужно многое успеть. Он встал с раскуроченной постели и звонил в колокольчик. Слуга отпер дверь и замер на пороге. Он бета, и ему не понять, какой дурман сейчас блуждает по спальне короля, но он слишком давно живёт на этом свете, чтобы правильно оценить ситуацию. — Альфред, нам нужна ванная комната, фрукты, вода и полное одиночество на два дня, — король отдал приказ, и слуга испарился. — На два дня? А что потом? — Лей, немного освободившись от дурмана, с трудом, но начал соображать. Он всё ещё преступник и король, как бы не был нежен и страстен сейчас, может отдать его церковникам, хорошо проведя время. Эта мысль напугала, и Лей обнял себя руками за плечи, остро чувствуя губительность происходящего. Эзэлуолф обернулся на голос, и покачал головой, чтобы немного отогнать сладкий запах. — Узнаем через два дня, — сообщил он любовнику и подошел ближе. — Не бойся меня, если хочешь, чтобы течка прошла нормально. Сейчас мы омоемся и немного перекусим, пока тебя снова не накрыло. Идём. Он протянул руку, глядя в глаза омеге. Лей кивнул, больше самому себе и вложил ладонь в сильную руку альфы. Каждый шаг отзывался ноющей болью в заднице, а свести бёдра было тяжело. Омега так и шёл, смешно переваливаясь с ноги на ногу, но стараясь об этом не думать. Альфа усмехнулся про себя и подхватил юношу на руки. В ванной комнате уже была наполнена огромная купель, больше похожая на небольшое озеро, стояли изысканные угощения и графины с водой и напитками. Его слуги прекрасно знали своё дело. Тут же были различные масла и заживляющие мази. По нишам горели свечи, а купол над ванной был прикрыт, чтобы создать атмосферу и расслабить их с омегой. — Такая огромная! — Лей обнял альфу за шею и восхищённо огляделся. — Я думал та, где меня мыли, была большой. Я очень люблю воду, но мне не доводилось бывать в такой купели. Зато я быстрее всех омег переплываю наше озеро. Король рассмеялся, видя такое простецкое и неподдельное восхищение, и вошел с омегой в воду, опуская плавно и неохотно. Ему понравилась эта несущественная тяжесть хрупкого тела, эта нежная кожа и дивный запах, который он теперь до конца жизни не забудет. Зверь внутри требовал пометить мальчишку и признать своим, но Элф медлил. — Я кажусь вам глупым и наивным? Не думайте, что я не понимаю жизни и не знаю, что для вас всё мимолётно. Просто, если смотреть на плохое, можно пропустить хорошее. — Ты слишком умён для деревенского знахаря, Лей, — отпустил его король, но не далеко от себя. — К тому же красив, невинен, честен. Кто ты? Быть может лесной нимф? Или всё же искусный колдун, пришедший похитить моё сердце? — У вас странные суждения о том, кто может быть умён, а кто нет. Папа учил меня всему, что знал, у нас в деревне многие умеют читать благодаря ему. А город близко, нет большой проблемы просвещаться. И нет, я не хотел быть здесь, если вы отпустите меня домой, я больше никогда вас не потревожу. Лей хмурился, чувствуя тоску от того, что говорит, но честность не давала поступать иначе. — Ты дерзок, но я прощу тебе это, — заглянул Элф в зеленые глаза. — Забудь о том, что за этими дверьми и не пытайся воздействовать на меня через секс, это непродуктивно. Просто отдайся чувствам, разве тебе было плохо, что ты хочешь назад? Стало неожиданно обидно. Лей знал, что вся их страсть и безумие, которому они поддались, лишь последствие неожиданно начавшейся течки, но слова Элфа о том, будто он пытается воздействовать через секс, задели довольно сильно. — Мне было хорошо, это же течка. И это не больше, чем секс, не бойтесь, Ваше Величество, мне незачем на вас воздействовать, я смирился с тем, что будет дальше. Лей отвернулся, кусая губы и пытаясь не показать себя ещё глупее, чем уже показал. Эмоции выходили из-под контроля, и он ничего не мог с собой поделать. — Глупый какой, — развернул его к себе лицом Элф. — Перестань думать, нам хорошо вместе здесь и сейчас. Всё остальное подождет. Альфа провёл рукой по тонкой спине и приподнял обиженное личико за подбородок. Губки и ресницы мелко дрожали, и он начал целовать веки, чтобы успокоить омежку. Ему только истерики во время течки не хватало. — Почувствуй моё желание, Лей. Мой запах смешивается с твоим и заставляет наши тела сгорать в огне страсти. Прислушайся к себе и прими меня, как альфу. Я не обижу тебя, просто верь мне. Он мягко массировал второй рукой спину юноши, опускаясь к ягодицам. Пальцы сами дотянулись до натруженного отверстия, и один легко вошёл в текущую дырочку. Лей засопел обиженно и ткнулся носом в плечо альфы, втягивая его аромат и мгновенно успокаиваясь, понимая, что все его тревоги и сомнения несущественны. Уверенный голос Элфа убаюкивал, а его ласки снова распаляли желание. Омега сам прогнулся в пояснице, расставляя ноги шире и давая трогать себя, где хотел альфа, и как он хотел. Сам Лей мечтал вылизать Элфа с ног до головы, но начал робко с пульсирующей венки на шее, в которую почему-то безумно хотелось вцепиться зубами. Желание обладать перекрывало всё на свете, и король плавно насадил омегу на свой член прямо в воде. Лей застонал от нового вторжения, но оно оказалось таким правильным и нужным, он заскулил, насаживаясь на альфий член сам. Эзэлуолф наслаждался этим соитием, любовался раскрасневшимся омегой и не давал ему сделать себе больно. Он довёл его рукой до оргазма и сдержал свой. — Тебе нужно подкрепиться, малыш. Течка может продлиться два-три дня и силы потребуются. Элф подсадил омегу на бортик и придвинул низкий столик поближе. Небольшие закуски, свежие ягоды и фрукты, но сначала стакан чистой воды. Он налил в изысканный кубок и передал его Лею. Омега благодарно кивнул королю, выпил половину воды и принялся за ягоды, всё время кося глазом на апельсин, который на блюде оказался только один. Ужасно хотелось именно его, но Лей не решался забрать единственное угощение, он привык всё делить и даже немного жертвовать собой ради того, чтобы другим достался более вкусный кусок. Элф радовался, видя, что Лей расслабился после очередного оргазма и спокойно кушает. Это внушало ему надежду, что омега не испугается своего предназначения. Он взял серебряный нож, ловко счистил кожу апельсина, уронив ее в воду. Отложив нож, разломил фрукт на сочные дольки и преподнес их своему любовнику. — Хочешь? Лей робко улыбнулся королю, беря дольки из пальцев альфы губами, слегка задевая тёплую кожу и довольно урча, не стесняясь того, что выглядит диковато. Он не хотел притворяться и так сильно наслаждался близостью Элфа, не желая переживать о будущем. После того как они оба насытились, король приступил к омовению. Он нанёс мыльную пену на мягкую мочалку и начал медленно растирать омегу, наслаждаясь его снова растущим желанием. — Вы смываете её, но она снова течёт по бёдрам… — Лей, краснея, обнял альфу за шею и прижался крепко, показывая, как сильно хочет, скользя мыльным телом по телу Элфа, покрывая поцелуями совершенное лицо короля и легонько дрожа. — Первый раз не было так сильно, это потому что вы рядом? — А ты не знаешь? — Элф даже остановился и заглянул омеге в глаза. — Разве папочка не рассказывал тебе, что значат два запаха у альфы и омеги? Лей нахмурился и прикусил щёку, остро не желая выдавать свою неопытность в таких вопросах, но под суровым взглядом альфы был вынужден говорить. — Он сказал, что мы будем разговаривать о таких вещах после первой течки. Но заболел до неё. — Сочувствую, малыш. Тогда позволь просветить тебя, — Эзэлуолф провел руками по тонком стану омеги и опустил ладони на его упругие ягодицы. — Обычно мы чувствуем заглавный, самый яркий запах. Он определяет очень многое. Станут люди друзьями или врагами, пройдут ли успешно переговоры или торговля, да много чего. Для альф и омег это тоже много значит, мы выбираем партнёров по запаху, примеряемся, пытаемся понять тот ли он самый. Однако, природа оказалась умнее нас, и она спрятала под сильным запахом второй, более тонкий. Иногда он пробивается сквозь основной, мы сами его чувствуем, но окружающие очень редко. И ещё реже случается так, что альфа и омега чувствуют вторые запахи друг друга. Однако, если это случилось… Король прервался, чтобы выдержать паузу и выразительно заглянуть в заинтересованные глаза. Лей ёрзал, кусал губы и хлопал глазами, пытаясь понять, что хочет сказать альфа. Было интересно, волнительно и не хотелось опозорить себя неверным предположением. Но альфа не продолжал и Лей тихо шепнул, боясь ошибиться. — Это значит, что им будет хорошо вместе? Как нам? Я никогда такого не чувствовал раньше. Даже Реми, который мне нравится, не вызывал такого трепета, как вы. Эзэлуолф неожиданно даже для самого себя ревниво взрыкнул и дёрнул омегу на себя, сурово глядя ему в глаза. — Что ещё за Реми? Лей испуганно замер, глядя на разозлённого альфу и инстинктивно опустил голову, подставляя шею, показывая, что подчиняется и готов принять власть Элфа. — Внук нашего старосты, он ухаживал за мной. — Забудь, — велел властно Эзэлуолф, провёл пальцами по тонкой шее, рассматривая её и удерживаясь от желания пометить омегу. — Если двое чувствуют оба запаха, то они предначертаны друг другу Судьбой. Мы истинные, Лей. И в твоей жизни больше не будет других альф. Омега тряхнул головой и поднял на короля недоумевающий взгляд, бешеное возбуждение ненадолго отошло в сторону. — Но как же мы можем быть друг другу предназначены, если вы король, а я деревенский знахарь? Это в любом случае не для вас. Мы можем тянуться друг к другу, но не сможем быть вместе. — Глупости, — оборвал его король. — Неравенство статусов нужно только церковникам, так им проще влезать в дела людей и пытаться их контролировать. Но против Судьбы у них нет аргументов. Идём, я покажу тебе кое-что. Эзэлуолф вылез из купели и помог Лею. Он накинул на юношу халат, а сам подвязался полотенцем. Идти предстояло назад в спальню, где в небольшой нише, под занавесой, висел портрет его родителей. — Знакомься, это мои отец и папа. Король и портной, который должен был пошить наряд на свадьбу с нелюбимым омегой. Они почувствовали друг друга, и всё остальное перестало существовать. Церковники пытались разлучить их, но единственное чего добились, это послабление от отца. Он хотел уничтожить их, как только укрепит своё положение. Выбор истинного перепутал ему планы, но он не жалел, он любил своего омегу до последнего вздоха. — Они уважали друг друга, я уверен, даже на портрете ваш отец так нежно смотрит на вашего папу. Они смогли полюбить всей душой и закрыть глаза на статус, это, мне кажется, чудо. Простите, я не хочу сказать, что вы хуже своего отца, но ведь когда влечёт только инстинкт, неверно думать, что это навсегда. Мы совсем друг друга не знаем. Ваши родители смогли узнать друг друга и полюбить. А что будет у нас? Даже если судьба считает нас подходящими друг другу. А вы разделяете взгляды своего отца на церковь? Если да, то почему они продолжают убивать невиновных? — Ты задаёшь вопросы, на которые мне сложно ответить именно сейчас, — альфа провёл носом за ушком омеге, вдыхая умопомрачительный запах. — Мы поговорим, позже, обещаю. Его руки залезли под халат и легко развязали пояс. Желание давало о себе знать и он сорвал полотенце с бёдер, чтобы продемонстрировать крепкий ствол. Стоило Лею увидеть возбуждённую плоть альфы, о вопросах забылось. Омега сглотнул, чувствуя течку сильнее, и осторожно коснулся пальцами тёмной головки, размазывая секрет, а потом отнимая руку и принимаясь вылизывать пальцы. Заливаясь краской, но не в силах остановиться. У Элфа расширились глаза, когда малыш столь сексуально и развратно слизал его запах со своих тонких пальчиков. Всё выветрилось из головы прочь, оставляя только вновь проснувшийся голод. Сам омега благоухал так сильно, что остановить короля было невозможно. Он подхватил Лея под попу, подсаживая себе на бёдра. Тонкие ноги обхватили его, и он впился жадным поцелуем в пахнущие апельсином губы. Всё остальное слилось для них во многочасовой экстаз, после которого они проспали почти сутки.