"Клетка для Суккуба"

      Лето 1998 года, Мексика, Варакрус              Если бы мне кто-то сказал, при отъезде из Балтимора в Сентфор в самом начале, ещё двенадцать лет назад, что я поверю в нечисть, стану её частью, буду с ней сражаться, а после перед последним элементом просто не выстою, как женщина… я бы просто не поверила. Но тем не менее, имеет место быть. Жизни без него я уже не представляла, полагаю, как и он без меня. И нет, не из-за связи. Не из-за той самой пресловутой «нити», которая по итогу просто-напросто… сгорела следом за картиной. «Нити» действительно больше не было. Мы перестали ощущать друг друга на том уровне восприятия, который вынуждает сию секунду бросать всё и мчаться на выручку в случае проблем.       Вот только любить не перестали ни на йоту, пожалуй…       Чувства обострились в разы. Словно мы пытались каждой последующей ночью доказать друг другу, что и без связи достаточно крепко склеились в своём одиночестве, которое давно перестало быть таковым. Пожалуй, у нас был тот случай, когда пара была благословлена где-то на другом уровне. Больше не было проклятия. Только демоны и два, по их воле, бессмертных, которые с удовольствием излазили большую часть мира всего за два года после освобождения. И это было незабываемо. Рифы, фьорды, острова, горы, скалы, океаны, моря, вина из погребов Франции и Испании… лицо Дамиана, впервые молящегося, когда самолёт садился и взлетал… Думала, я летать боюсь. Рихтер оказался ещё большим паникером.       Сложным был, пожалуй, первый месяц. Для обоих. Ещё не верилось, что всё кончилось. Мы не понимали, что больше не привязаны вообще ни к чему. Абсолютно. Дамиан, как и я, мог сходить, например, на стриптиз и напитать инкуба до той меры, чтобы держать иллюзии на лице нонстоп неделями. Правда, сходил всего раз, поплевался, порадовал моё эго тем, что я лучше танцую, выгляжу, и вообще, тут хоть трогать можно… за последнее уточнение словил по ушам, но вопрос о подпитке был снят. В его случае — резерв перестал питать проклятие и картину, оставляя все силы только ему самому.       Но ещё сложнее мне было всё же признать, что в одну ночь я убила безоружных. Тех, кого, в сущности, друзьями я не считала, но… я не знала, как это объяснить. Просто неделя непрерывной истерики. Желание спрятаться от Рихтера, будто не его я защищала. Было страшно. Не удавалось себя убедить, что при случае любой из них скормил бы меня псам, не задумываясь. Просто потому, что я от них отличалась целиком и полностью. Но я ревела, кажется, силясь выплакать стресс, отпустить историю.       И под конец даже не могла с уверенностью сказать — а не от облегчения ли рыдала…       Дом в Портленде оставался резиденцией и убежищем на все времена. Уют, покой и полное эмоциональное восстановление. Во всём доме появились какие-то полки, заваленные милыми безделушками, которые Рихтер, плюясь, называл пылесборниками… но с упоением ковырялся сам в сувенирных лавках, словно золотоискатель на прииске, безошибочно выделяя среди хлама нечто куда более качественное и дорогое, что неизменно возвращало к воспоминаниям об отпусках и бесконечных поездках. Промучившись с документами короткое время, он приобрёл яхту для возможности облазить побережье материка без необходимости садиться в самолёт. Я не ворчала. Его дело. Юридическая контора и две выставки в галереях приносили стабильный доход, который позволял не стеснять себя в том, что Дамиан безусловно считал «необходимым». Да и… Так ли плохо — погреть кости в другом углу мира, когда у тебя «на родине» чихать страшно от морозов.       Но всё это было… такой мелочью.       Я отлепилась от журнала, рассматривая Рихтера, рассекающего воду в бассейне. Без футболки… в плавках… на виду у прочей публики. Не стесняясь шрамов на теле. Для меня его первый выход на публику, так сказать, «топлесс» был шоком. Ну, во-первых, меня злило, что это тело кто-то ещё видит, во-вторых — искренне боялась, что, если кто-то косо посмотрит — у него произойдёт срыв. Нет, не с истерикой и поджатыми коленками на диване, как это у меня в моменты предменструального синдрома бывало. Просто… замкнётся, когда кто-то что-то сделает не совсем так, как ему по душе. Однако, миновало. Женщины истекали слюнями, мужчины уважительно перешёптывались…       Наплававшись, он наконец блаженно вытянулся на шезлонге, водружая на нос очки. Почти растёкся, чем вызвал у меня крайне умилённую улыбку. Почему-то у меня было острое ощущение, что я вывезла ребёнка десяти лет с мозгами пенсионера и многовековой мудростью за пределы страны, чтобы показать ранее, очень давно, увиденный мир.       — Не хочешь окунуться?..       Я поморщилась:       — Потерплю до возвращения на яхту. Слишком много хлорки. Я потом чешусь и чихаю, — отложив журнал, я отпила сока и устроилась так, чтобы солнце выжаривало грудь, — Какие у нас планы на вечер?       Рихтер потянулся сытым котом, но сморщился от сырых плавок под задницей, чем вызвал у меня волну хохота:       — На твой вкус. Мои варианты ты знаешь — остаться в отеле, заказав ужин в номер и провести «время с пользой», — он стрельнул бровями, — или выбраться на набережную с вином и парой рыбных стейков в хорошем заведении…       — Ты понимаешь, что оба варианта меня вполне устроят, да?..       Алый проблеск из-под очков даже при свете дня сообщил, что инкуб определённо выбрал бы первый вариант. Демон вообще стал наконец полноправным Хозяином нас с суккубой. Чертовка не питалась никакой страстью, кроме, разве что самого Рихтера. Ей было не интересно, как в прежние времена, нырять в фонтан чужих страстей. Она стала мельче, вернувшись в стартовое состояние принятия, и не жалела. Её пара была рядом, берегла и… любила. Черти научились от нас слишком многому. Иногда это пугало. Особенно дома, когда я стала ходить во сне и просыпалась, сидя на диване напротив портрета Оливии. Чертовка неизменно, раз в неделю, пока я спала, завладевала сознанием и приходила в гостиную смотреть на портрет. Со стены не снимала. Просто рассматривала черты, вспоминая что-то своё. Иногда, вытягивая к поверхности свою пару, чтобы после созерцания оторваться на всю катушку.       Когда солнце пошло на спад и время перевалило за четыре часа, мы всё же уползли от бассейна в номер. Дамиан, замотанный в полотенце, продолжал морщиться от мокрых плавок, сдержанно ругаясь на человеческую природу и стыд, стремящийся спрятать нижнюю часть тела от публики. Я снова хохотала, слушая привычное ворчание из душа. Ношение белья было… пыткой для него. И прежде, и теперь. Хоть это осталось неизменным. Как и страсть к костюмам, чему-то классическому, изысканному и дорогому. И всякую покупку он неизменно мотивировал — качественная покупка и хорошая ткань удобна в носке и куда более долговечна, чем потоковый ширпотреб.       Мыча какой-то затейливый мотив под нос, я распахнула двери гардероба в номере и замерла, выбирая наряд на вечер. Стоит ли упоминать, что львиную долю покупок меня просто заставляли мерить и, по обыкновению, покупали, не морочась ни ценой, ни тем, куда в этом можно было бы выйти. Рихтер не изменял своей привычке. Для него, кажется, я была ростовой куклой, которую он с восторженными стонами наряжал от случая к случаю, критикуя самостоятельный шопинг в пух и прах. Спорить я устала, ругаться смысла не видела. Смирилась? Возможно. На его вкус мне было грех жаловаться и двенадцать лет назад, и теперь.       Дамиан вышел из ванной, рассматривая меня, застывшую перед шкафом:       — Снова растерянность?       — У меня слишком много шмотья. Кстати, по твоей вине, — буркнула я.       Рихтер развёл руками:       — Ничего не могу с собой поделать. Ты достойна лучшего, и я не могу себе отказать в удовольствии подбирать тебе наряды.       — Ты в курсе, что это тирания?.. — я прищурилась.       — Диктатура! — воздел палец к потолку мой благоверный, запуская руку в шкаф и выуживая струящееся бледно-голубое платье из тонкого нежно-голубого батиста, по колено и способное стать как вечерним, так и простым прогулочным — не жарко, удобно и практично.       Я кивнула, принимая из его руки вешалку и жмурясь от удовольствия, когда тёплые губы прочертили дорожку поцелуев от плеча к мочке уха. Незначительные жесты, которые для других были едва ли допустимы в условиях общества и на публике, для нас были почти сродни спасательному кругу. Нервничая и пребывая в покое, мы касались друг друга, унимая бурю внутри и даря ласку. К месту или нет… по сути, нам было абсолютно плевать.       На набережной играла музыка и танцевали люди. Мексика мне этим нравилась — все предрассудки оставались с солнцем, вечером побережье превращалось в нечто прекрасное и страстное, сексуальное. Сальса, румба, танго… смешение стилей, которые не давали мне покоя. Сегодняшний вечер не был исключением. Недалеко от облюбованного нами ресторана с морской кухней играл скрипач. Я его видела не первый раз за прошедшую неделю, проведённую в Варакрусе. Мотивы собственного сочинения и минимум публики. Но заслушаться можно было запросто. Очень трогательная игра. Очень душевное исполнение.       Я с улыбкой взглянула на Дамиана, уже уловившего моё желание. Вздох явного неодобрения. Он не любил мои публичные пляски. Единственный совместный выход в дорогущий клуб обернулся тем, что через двадцать минут он с ворчанием уволок меня домой под ехидным взглядом. Не терпел, когда мои танцы доставались кому-то кроме него. И ревновал до кучи дико. Но сейчас, видимо, мои молящие глаза сотворили чудо. Улыбка и кивок. В мыслях явно отбилось, что касаться никого нельзя. А я и не собиралась, собственно…       Лёгкие движения вперёд на маленький пятачок перед скрипачом. Балетки позволяют почти не стесняться в движениях и ощущать дискомфорт от мощёной плиткой набережной. Танцевальные па становятся чем-то удивительным для окружающих, и перед музыкантом постепенно собирается толпа. Пляска подконтрольна, аккуратна и мелодии, плавно переходящие одна в другую, не всегда мне известные, позволяют совместить классический балет с какими-то современными движениями.       Я вижу в толпе Дамиана и понимаю, что вокруг, словно нет никого. Как в шатрах, которые два года назад перестали появляться. В них отпала нужда. Иллюзия больше не требовалась. Мы просто не расставались, будучи бок о бок едва ли не двадцать четыре на семь. Невольно вспоминается, что из-за этого ценителя классики и прекрасного я стала снова танцевать.       Движения замедляются, становясь более плавными, сексуальными. Суккуба, прежде лишь с любопытством следившая за тренировками и разминками, чуть вылезла к поверхности и добавила своего огонька. Танец стал почти неподобающе нежным. Глаза закрылись, и я просто отдалась ритму музыки, представляя и вспоминая, как в кабинете иллюзии танцевала для своего мужчины. В одежде, без неё, в кандалах и со связанными руками. Чувствуя восхищение каждой клеточкой себя. Чувствуя, что его наслаждение имеет не только физическую составляющую, от знания, что рано или поздно танец закончится в постели. Нет… Эстетика движений.       Глаза закрыты, но его приближение я чувствую кожей. Заботливые поддержки позволяют добавить более яркие элементы в танец, и публика восторженно замирает от зрелища порхающей в сильных руках маленькой фигуры. Росчерки юбки в воздухе, почти непрерывно порхающие в пляске ноги, развевающиеся по ветру волосы. И только эти ладони, бесконечно удерживающие, поддерживающие и тонко знающие, какое следующее движение будет за этим.       Скрипач устал, и музыка затихая умолкла. Я открыла глаза в объятиях Дамиана. Радуясь, словно ребёнок, что теперь можно бывать в скоплениях людей без страха заработать ему головную боль и необходимости лететь в Сентфор для восполнения резервов.       Загудели овации, и я смущённо зарылась носом в плечо мужа:       — Вот теперь, пожалуй, можно уделить время ужину.       Рихтер коротко рассмеялся:       — Физические нагрузки?..       — Не только… — я тронула губами его шею, уводя из толпы зевак в сторону ресторана с крытой террасой на крыше, — Рекомендую заказать морепродукты. Тебе сегодня пригодится много-много сил на ночь…       Тихий смех за спиной:       — Морепродукты тут бессильны. Эффект плацебо… — он вздохнул, осматривая меня со спины; стоило оказаться в тени лестницы, он прижал меня к стене, приподнимая голову за подбородок пальцами: — Ты сама — самый надёжный афродизиак. И чем дольше мы вместе, тем больше, признаться, я благодарен фавну за подстроенную авантюру с «нитью».       Я фыркнула, звонко чмокнув его в губы и поднимаясь по ступенькам на второй этаж:       — Знаешь, я всё-таки склонна полагать, что диалог мог бы и без «нити» привести нас к этому дню. Адекватный, уверенный диалог двух взрослых людей… — я с усмешкой шагнула в уголок, который последнюю неделю был для нас зарезервирован. Белые тюлевые шторы на манер шатра и потрясающий вид на океан, — Думаешь, мы бы не смогли прийти к… тому, что имеем?..       Рихтер устало приземлился на диванчик, рассматривая меня с какой-то почти несвойственной улыбкой:       — Кто знает… К чему теперь сидеть и думать: «Что было бы, если бы не было «нити», если бы было всё иначе…». — тёплые пальцы прочертили невесомую линию по моей щеке, отводя волосы за ухо, — Для меня важно, что ты рядом. Остальное… такие мелочи…       Я хихикнула:       — Папа после рождения Вивьен тоже так говорил… Теперь вздрагивает от вида Ванды, смешивающей огурцы с бананами в одной тарелке.       Дамиан расхохотался, памятуя озадаченное лицо моего отца, год назад получившего на свою седую голову третьего ребёнка. Вопросов о внуках не возникало. Я с удовольствием позволяла себе при не самых частых встречах с семьёй возиться с малышнёй. Однако… своих рожать не выходило. Да и… Надо ли?.. Я снова встала на узкую дорожку внутренне отвергаемого материнства, прекрасно понимая, что «если вдруг», теперь я буду уверена в том, от кого ребёнок и что будет происходить после.       Принесли заранее заказанные стейки и белое вино в запотевших бокалах. Под навесом медленно потекла мелодия рояля. Я упоённо жевала рыбу, понимая, что у бессмертия свои плюсы — перепробовать можно всё, а метаболизм с демоном и танцами… как и Дамиан ночами, разжиреть мне не позволят. И это позволяло фантазировать о местах, где мы ещё не бывали. Я покосилась на свой раритет, упоённо взирающий на океан и отпивающий вино. Невольную улыбку он отметил:       — Что-то задумала?..       — Нет. Просто… просто только сейчас начинаю понимать — до какой степени ты… изменился. Два года всего прошло. Два года, чтобы ты распробовал жизнь и расправил плечи. Раньше это в глаза не бросалось. А сейчас… — я вздохнула, вспоминая почти годовой вояж на яхте и самолётах, — сейчас, кажется, выдохнул.       Рихтер потёр лицо руками:       — Первые полгода я ждал, что узы опять потянут в сон. Потом стало проходить. Ещё позже стал перебирать твои рисунки с моими портретами, опасаясь, что на каком-то из них есть метка в обход сгоревшей картины. Только после поездки в Европу всё как-то осело, — он виновато тронул поцелуем мой висок: — Мне жаль, если тебя это огорчило…       Я махнула рукой:       — Не огорчило. За тобой наблюдать — праздник. Никогда не знаешь, какие бредни в древнюю голову взбредут, — я проказливо показала ему язык, — Хоть «видения» вспомнить. На деле надо было до икоты закормить суккуба и просто долбануть через «нить» все резервы в картину, чтобы содрать привязку к полотну.       — Мы оба не знали, что видения утратили свою актуальность после… осени восемьдесят седьмого, — резонно отметил он, — Однако, ты права… Я смотрел на ситуацию чересчур однобоко…       Я отпила вино, согласно кивнув. Чертовка внутри горделиво выпятила грудь. Пощекотав её, словно внутреннего проказливого ребёнка, я благодарно улыбнулась. Если бы не её азартное желание втягивать сущности для защиты и погоня за возвышением… дьявол знает — чем бы всё кончилось. Чем бы всё кончилось, не купи я серебряные часы, не выкупи Дамиан кольцо в антикварной лавке. Что нас вело — мы до сих пор не знали. Однако, с оглядкой на прошлое, я в очередной раз убедилась в пословице: «Что не делается — всё в лучшему».       — Итак… у нас ещё два дня в Мексике… а дальше?       — Дальше по побережью до следующего причудливого и удивительного городка, куда нас ещё не заносило…       Я нервно хихикнула:       — Чертовка требует смотаться в древний город ацтеков. Хочет посмотреть, что от него осталось.       Рихтер прикинул, сколько добираться до руин. Между бровей пролегла задумчивая морщинка. Я со вздохом вспомнила, как эта самая морщинка была его бессменной спутницей в моём присутствии, когда мы только встретились.       — Не проблема. Завтра съездим, вернёмся как раз к отплытию, — заключил он.       Я благодарно кивнула, выбираясь из-за столика. Сытость и довольство жизнью в каждом движении. Расплатившись по счёту мы медленно, не торопясь двинулись к отелю. Народ на набережной гудел как растревоженный улей. Клубы, бары, просто пляжные вечеринки. Что ж, я хотела спокойной жизни — я её получила. С лихвой и, надеюсь на долго.       Неожиданный рывок за руку в сторону скалистого уступа у кромки воды.       — Куда?! — пискнула я.       — Афродизиаки… — подмигнул Дамиан, скидывая туфли и ступая на песок.       Я вскинула брови:       — Люди ходят…       По лицу его лицу стало понятно, что это меньшее, что его сейчас беспокоит… Теперь его, кроме меня, вообще ничего не беспокоит…              

«Возлюби врага своего…»