История Игрушки

Возможно, Луи тоже почувствовал изменения, но, тем не менее, с этого момента у нас начался типичный период романтических отношений. По молчаливому согласию мы не говорили об этом, возможно, потому, что подсознательно понимали, что волшебство может рассеяться, как утренний туман. Но мы хорошо проводили время. Мы каждый день общались по телефону или электронной почте, писали смс. Мы ходили в кино, гуляли у реки, болтали за бокалом вина с сыром в баре и занимались всем тем, что вполне бы подошло для влюбленных героев мелодрамы. За исключением того, что в конце, придя домой ко мне или к нему, мы трахались, занимались оральным сексом, кусались и развлекались до полного изнеможения, синяков и визга. Нет-нет, мы не уподобились сиамским близнецам. Я виделся с Зейном и ещё несколькими приятелями, вырвался домой на день рождения отца и провел пару выходных за рабочим столом. Но в то время как я пытался убедить себя, что речь не идет о новых отношениях, я думал о Луи днями напролет, как влюбленный мальчишка. Дошло до того, что, когда мне хотелось поговорить о том, как прошел день, или поделиться новостями, моей первой мыслью было позвонить ему. Шесть недель мы были почти неразлучны и могли поговорить в любой момент. А затем пришлось возвращаться на работу. Сразу после завершения Большого-проекта-который-чудом-не-стал-большой-катастрофой меня командировали на неделю в другой город помогать с подобным проектом. Это означало, что работать придется день и ночь, и у меня не будет ни места, ни времени поговорить с Луи. Мне не хватало его – и речь шла не только о сексе, хотя мои дни были такими напряженными, что его отсутствие сделало меня особенно изобретательным по ночам, когда я, наконец, мог помечтать. Но я не мог с ним долго разговаривать, и, конечно же, у меня не было возможности описать все мои недвусмысленные фантазии… Честно говоря, прогорбатившись десять часов у компьютера, ко времени возвращения в отель – непременно после нескольких порций пива, разборок и сплетен с коллегами – я был уже не в состоянии писать что-либо сексуальное. И в последнюю ночь я решил, что достаточно будет короткой встречи, которая освежит наши чувства, тем более что, спросив об этом пару раз по телефону и в сообщениях, он больше к этому вопросу не возвращался. Он позвонил вскоре после того, как я вернулся из паба и, приняв душ, удобно устроился на кровати с книгой. Я ответил с радостью, которая несколько поубавилась, когда я услышал его голос. Отвечая на мои вопросы и рассказывая о последних новостях, расспрашивая о ланче, он был довольно резок, что послужило поводом для смутного беспокойства. И вскоре я выяснил почему. Обычно молчание нас не тяготило, но, ожидая, пока он что-то скажет, я не мог думать о чем-то другом, чтобы заполнить пустоту. Сам факт его звонка говорил о том, что он звонил с определенной целью, но ожидание начала разговора было мучительным. За несколько долгих секунд у меня засосало под ложечкой. Я понимал, насколько важное место он занял в моей жизни, и думал, смогу ли справиться с потерей этих отношений, если он вел дело к этому. Хотя как он мог их прекратить? Мы даже еще не определили толком, что это было, черт возьми. И вот, наконец… – Ты не хочешь мне ничего сказать? Я застыл и вдруг понял, что испытываю чувство вины. Знаю, это смешно. Я не сделал ничего дурного, но все же беспокоился. Какого ответа он ждал? Что я сделал? Я был самым скучным человеком из всех, кого знал. Самым большим моим секретом были отношения доминанта и подчиненного, но он знал все об этой стороне моей жизни. Виски у меня ломило, и я не имел ни малейшего представления о том, какого ответа от меня ждали, и это незнание делало меня совершенно беспомощным, но это была не та ситуация, в которой это чувство заставляло мое сердце биться сильнее. – И? Я не думал, что его голос мог прозвучать еще более раздраженно, но это определенно было так. Я сделал глубокий вздох и хотел ответить, но, если честно, не знал, что говорить. Я выдохнул и постарался, чтобы мой голос, по крайней мере, был спокойным. – О чем ты? Все в порядке? Прошло несколько секунд. – Ты думаешь, что все в порядке, Гарри? Черт. Что значит «все»? Все во всем мире? Все в наших отношениях, которые и на отношения не были похожи? Все, о чем мы говорили сегодня? Мне нужна была зацепка, хоть какая-то, чтобы я перестал чувствовать себя подопытным кроликом. – Думаю, да. А в чем дело? Ты думаешь по-другому? Что-то случилось? – Нет, Гарри, ничего, я бы так сказал. Думаю, что в обычный день, когда у меня не шумело бы в голове от пары бокалов пива и возрастающего беспокойства из-за того, что он дважды назвал меня по имени – а это свидетельствовало о надвигающихся неприятностях, – я бы выкрутился. Но не в этот раз, что привело к окончательному провалу. – Что ты имеешь в виду? – А ты как думаешь, Гарри? Три «Гарри» подряд. Плохой знак. И по-прежнему никакой зацепки! Я старался скрыть свое беспокойство, так как знал, что это только ухудшит ситуацию, и положение было рискованным. Я выдавливал из себя слова – я чувствовал себя таким бесправным, что мне хотелось послать его подальше. – Я не знаю и поэтому спрашиваю. Он вздохнул, и я почувствовал укор совести, хотя он так меня достал, что я жалел, что ответил на его звонок и не сказал позже, что уже спал. – Что ты должен был сделать на этой неделе, Гарри? Вот мерзавец. Он не забыл. Конечно же, не забыл. – Отправить тебе письмо… Извини, у меня просто руки не дошли, столько работы, и интернет в отеле барахлит. Я не очень был в настроении и, знаешь, так уставал… Я замолк. Мой голос казался плаксивым даже мне самому. Он заговорил так тихо, что мне пришлось заткнуть пальцем другое ухо, чтобы услышать его: – Я просил тебя только об одном, Гарри. Ты это сделал? У меня защемило сердце. Я бы так хотел дать ему другой ответ. Это была не игра, и мне было совсем не весело. Я чувствовал себя ужасно, поскольку ничем не доказал, что думаю о нем во время моего отсутствия и подчиняюсь ему должным образом. Это было странно. Глупо, но я испытывал сильное чувство вины. Я тихо ответил: – Нет, не сделал, прости. На линии была слышна только тишина, и, пока я её слушал, ощущение того, что я виноват и подвел его, овладело мной полностью. – Я кое-что положил в боковой карман твоей сумки с вещами. Пойди, возьми. Не знаю, что я ожидал увидеть, открывая коричневый бумажный пакет, но моя тревога исчезла, а интерес возрос, когда я вытащил смазку, четырехдюймовую металлическую анальную пробку и четыре пары палочек для еды, как в любом китайском ресторанчике. – Ну что, ты достал? Я не мог скрыть изумления: – Палочки и пробка. Хватит, чтобы устроить вечеринку. Он фыркнул, и на секунду я почувствовал, что это вновь был мой Луи, и даже мысль о том, что он раздражен, стала беспокоить меня меньше. – Тебе понадобятся три пары и резинки. Резинки? Я вытащил их со дна сумки. Н-да. – Плотно обвяжи резинками оба конца каждой пары. Плотно. Я начал их обвязывать, раздумывая, для чего это нужно. – Когда закончишь, разденься. Ох. Его голос был спокоен. В нем уже не было ни раздражения, ни обиды. Он говорил решительно и невозмутимо. То, что должно было произойти, было неизбежно. Может, это и не доставило бы ему удовольствия, но программа была обязательной, и я должен был получить урок. Я знал об этом еще до того, как услышал его объяснения того, как я себя накажу. Честно говоря, я был далеко не уверен в том, как все пройдет, поскольку я ужасно трушу, когда дело доходит до того, чтобы причинить себе боль. Все же, насколько это может быть тяжело? Боль, которую я причиню себе сам, будет значительно легче, чем то, что сделал бы сам Луи. Верно? Я его недооценил. После его объяснений, что сделать с сосками при помощи зажимов из палочек, я понял, что все было не так просто, как я думал. Долю секунды до того, как резинки, соединяющие палочки, оказались на месте, я думал, что все будет хорошо. Еще одно доказательство, если таковые нужны, того, какой я идиот. Было больно. Очень. Я втянул воздух через нос, пытаясь справиться с болью и дышать глубоко, подавить ее в отчаянном ожидании того, что боль притупится, когда соски онемеют. К тому времени, когда это произошло, мое дыхание было прерывистым, и я чуть не рыдал. Наконец, я был в состоянии говорить. – Я надел. – Правда? Не знал, что ты обладаешь телепатическими способностями. Ты что, черт, мысли читаешь, Гарри? – Что? Я просто не мог сконцентрироваться на том, что он говорил, настолько острой была боль. – Ты спросил меня, как надеть зажим? Черт возьми. – Нет, не спросил. – Глупый, глупый мальчишка. И как ты его надел? Я понимал, к чему он клонит, и испытывал смешанное чувство тревоги и ярости. Я ответил с вызовом, поскольку знал, что, как бы я его ни надел, это будет неправильно: – Горизонтально, поперек груди. Он громко зацокал языком, и я был рад, что его нет рядом, так как знал, что не смог бы не бросить в его сторону сердитый взгляд, что навлекло бы на меня еще большие неприятности. – Ах, дорогой, тебе следовало сначала спросить. Я бы хотел, чтобы это было по диагонали, в направлении твоего плеча. Переверни. Сейчас же. Тоненький голосок в моем подсознании, который всегда отпускал комментарии во время моего подчинения, спрашивал меня, что именно заставляет меня соглашаться на эти страдания, в то время как Луи был так далеко и даже не мог меня видеть. Но большая часть меня хотела услужить ему, исправиться, быть храбрым, дать повод гордиться мной. И я собирался исполнить все в точности, как только у меня перестанут трястись руки. Мне пришлось на секунду раздвинуть палочки, прежде чем я смог перекрутить зажим. Это вызвало прилив мучительной боли. Я не смог сдержать крики, даже когда зажим был на месте. Раздался приглушенный звук одобрения: – Молодец. Теперь надень второй. – Как ты хочешь, чтобы я это сделал? Я не мог сдержать резкость. Он благодарно засмеялся, не обращая внимания на мой тон. – Хороший вопрос. Симметрично первому. Сделай все правильно, и тебе не придется исправлять. Я взял второй набор палочек и раздвинул их, готовясь испытать боль. Я лежал на кровати обнаженный, не двигаясь, минут десять, пока он снова не заговорил. Надеть вторую пару, а затем третью – это все, что я мог сделать для того, чтобы тихо лежать на кровати, держа телефон и слушая его дыхание за сотни миль от меня. Мое дыхание, в отличие от его, было учащенным. На этот раз я не закричал, сосредоточив все силы на том, чтобы справиться с болью, наблюдая, как палочки поднимались и опускались с каждым вздохом. Надеть вторые палочки было еще мучительней, поскольку я знал, насколько это будет больно. Соски распухли и покраснели, в них пульсировала боль, накатывающая волнами. Моя мошонка, получив третий и последний набор, набухла и пылала болью, плотно зажатая между раздвинутых ног. Его тихий голос вновь вернул меня в реальность. – Я дам тебе немного времени, чтобы ты растянул себя и поместил пробку. До конца. Она должна упираться в простату. Ты меня понял? Боже правый! Я понимал. – Да. Это всё, что я мог ответить. Трясущимися руками, стараясь как можно меньше шевелить бедрами, я нанес на пальцы смазку и приступил к выполнению инструкций. Дотянуться до промежности не составляло труда, но тянущая боль в яйцах не давала покоя. Водя подушечками пальцев по краю ануса, я старался забыться в приятных ощущениях. Глубоко вздохнув, я начал проталкивать пальцы один за другим, массируя ими внутренние стенки и разводя их в сторону. Когда во мне свободно двигались три пальца, я решил, что пора. Обильно смазав пробку, я приставил конец ко входу. Металл приятно холодил кожу, и, когда она постепенно заполняла меня, я испытывал поистине двойственные чувства – холод от пробки и жар во всём теле от боли. Вставив плаг до конца, я слегка подвигал им за основание, чтобы найти ту самую точку. Когда острый мышечный спазм от удовольствия прошел сквозь моё тело, смешиваясь с волнами боли, я отвел руку и замер. Я лежал, стараясь не двигаться, не делать ничего, что могло бы усилить боль, пульсирующую в моем теле; выдерживая пытку, испытывая странное ощущение, понятное только Луи и мне, что я у него в долгу, пытаясь перенести мучения и в полной решимости не подвести его вновь. А затем я чуть не выронил телефон, когда услышал: – Хорошо. Теперь, думаю, пришло время приступить к твоему наказанию, Гарри, а? Приступить? Черт. Его голос был полон очарования и спокойствия. В нем не было злости, когда он сказал мне, что знал о том, что у меня не дойдут руки до письменного задания, что я просто канительщик, который оставляет все дела на последний момент. Он сказал, что положил пробку и палочки в боковой карман моей сумки в нашу последнюю ночь, надеясь, что в них не будет нужды. Как он спрашивал о письме в надежде, что я хоть что-то сделал, и все больше разочаровывался, когда стало ясно, что я не только не собирался этого делать, но и пропустил мимо ушей его вопрос о том, когда я это сделаю. Что это свидетельствовало о неуважении. Тело мое ныло от боли. Я лежал на кровати, внимательно его слушая и испытывая угрызения совести из-за того, что я его разочаровал, ожидая подходящего момента, чтобы извиниться. Ход моих мыслей был нарушен вопросом о том, насколько сильно я возбужден. Несмотря на мучения, которые доставляла мне боль в мошонке – я был благодарен за то, что боль в сосках притупилась, а пробка приятно заполняла меня – я был возбужден. Я не знал, что сказать. В конце концов, это было наказание. Должен ли я был признаться в этом? Или это могло только усугубить ситуацию? Пока мой затуманенный болью мозг пытался решить эту головоломку – что хуже: соврать или признаться? – я услышал его приглушенный смех. – Не беспокойся, дорогой, я об этом знаю. Ты не можешь с этим справиться, это от тебя не зависит, так? Из моего горла вырвался звук, означающий несогласие, а затем, честно говоря, я передумал продолжать в том же духе. – Опусти руку на член. Приласкай себя. Я сделал робкую попытку, боясь сбить один из зажимов на груди. Я сомкнул пальцы и начал поглаживать член, слегка, стараясь не натягивать кожу, но всё же мошонка дернулась в зажиме, что вызвало боль. Против воли я начал испытывать удовольствие, смешанное с болью. Но когда дыхание мое изменилось, выдавая меня, Луи строго приказал мне остановиться. Я сдержал вздох разочарования, думая, что в таких обстоятельствах это будет безопасней, и, как оказалось, был совершенно прав. – За что я тебя наказываю? – За то, что я не отправил тебе письмо, как обещал. Мне жаль. – Тебе будет жаль, я обещаю. Но это еще не все. За что еще? Черт. Что еще? Что еще я сделал? Я честно не мог вспомнить ничего другого, но если бы я сказал и оказался не прав… Пока я отчаянно пытался понять, о чем он говорит, он зашипел мне в ухо: – Ты даже не помнишь, да? Сердце у меня замерло. – Ты не только не сделал того, о чем я тебя просил – такой пустяк по сравнению с тем, чем ты занимался последнюю неделю, – но я спрашивал тебя три раза, делаешь ли ты это, и три раза ты говорил мне, что делаешь. Один раз ты снизошел до того, что прислал мне сообщение, выразив свое полное пренебрежение. Его голос зазвучал скептически при мысли о том, что я мог осмелиться на такое: – Пренебрежение ко мне: давать понять, что не собираешься делать то, о чем я тебя просил. Бог мой. Я снова принялся извиняться, но он оборвал меня: – Ты будешь говорить, когда я тебе позволю. Если честно, то я не верю ни одному слову, слетающему с твоего языка. Так что придется тебя наказать. Придется? Если б у меня не перехватило дыхание, я бы спросил, что же, черт возьми, было до этого? Потом я был рад, что не сделал этого. – Сними зажим между ног. Сейчас. Услышав его приказ, я испытал облегчение. Что бы ни произошло дальше, это, по крайней мере, не будет связано с нестерпимой болью в яйцах. Я, с нетерпением протянув руки и, тяжело дыша, снял зажим. Я хранил молчание, пока восстанавливалось кровообращение в моем истерзанном теле, корчась от нарастающей боли. То, как изменилось мое дыхание, не прошло незамеченным. – Хороший мальчик. Меня согрела его похвала даже в середине наказания, и меня охватило ложное чувство безопасности. – А теперь возьми зажим и надень на язык. Чувство безопасности улетучилось, и я не мог промолчать. – Что? – Ты меня слышал. Твой насмешливый язычок довел тебя до беды и получит по заслугам. Высунь язык и надень на него зажим. Высунь его как можно больше. Сейчас же. И я хочу, чтобы ты его прищемил. У меня тряслись руки. Я был в ярости. Сбит с толку. Чувствовал себя виноватым. Боялся. Удивлялся, какого черта я позволяю ему это делать, но знал, что позволю, и это будет моей карой. Я не знал, насколько это будет больно, и меня подташнивало от страха, но я был у него в долгу, и он надеялся, что я смогу это сделать. Да, это будет выглядеть глупо, но меня никто не увидит. И Луи не сможет меня услышать. Все обойдется. Я думал, что смогу это сделать. Смогу. И сделал. Первое, что я почувствовал, когда это подобие зажима защелкнулось у меня на языке, был привкус моей кожи и смазки. Долей секунды позже, когда вернулась способность чувствовать, я испытал прилив боли. Я взвыл и, говоря честно, не смог бы сказать, какое чувство приносило мне больше разочарования, – я вообще не мог говорить. Я попытался слегка перекатить палочки языком, чтобы поудобнее расположить их между зубами, немного напоминая своенравную лошадь. – Надел? Глупо, но я закивал головой, прежде чем выдавить из себя что-то утвердительное. – Сдается мне, ты ощутил свой вкус и вкус смазки, да? Я знал, что он ждет ответа, но во второй раз мой шепот прозвучал еще тише и, если шепот может звучать таким образом, стыдливо. Он засмеялся: – Давай, Гарри. Ты знаешь правила. Отвечай, как следует. Я пришел в ярость. Я сомкнул губы вокруг палочек, как только мог, с высунутым языком. – Ты можешь говорить с таким зажимом, Гарри, и ты будешь говорить. У меня впереди целая ночь, а ты только напрашиваешься на неприятности. Я молчал. – Хорошо. Раздвинь пошире ноги и шлепни себя между ними раскрытой ладонью. Три раза. Чтобы я слышал. Если не услышу, я заставлю тебя делать это снова, пока не сделаю сам. Я не думал о том, чтобы оказать непослушание, но чувствовал, как нарастает паника, испытывая страх от мысли о том, что с каждой минутой ситуация становится все хуже. Я сжимал голову руками, но собрался с духом, чтобы нанести первый удар. Я шлепнул себя сильнее, чем собирался, задевая основание пробки, и всё ещё ноющую мошонку. Случайно я прикусил язык, пытаясь сдержать стон. Второй удар был лучше – если к жестокому самоистязанию можно применить это слово, – но третий отозвался мучительной болью, поскольку я умудрился задеть зажим вокруг левого соска, опуская руку. Я не мог сдержать крик и услышал в ответ цоканье языком. Эти звуки выводили меня из себя, несмотря на мои попытки покориться ему. – Ты груб сегодня вечером, Гарри, и непослушен. Ты знаешь, что должен благодарить меня за каждый удар, который я тебе наношу. Я не мог говорить. Я не хотел говорить. А затем он произнес то, что наполнило меня ужасом, справиться с которым я не мог. – Мы можем заниматься этим всю ночь. Теперь ты ударишь себя шесть раз. И если ты не будешь отсчитывать удары и благодарить меня каждый раз, я удвою их количество, а затем еще раз удвою, и мы будем продолжать, пока ты не дашь мне того, что я хочу. Так что все зависит только от тебя. Я с удовольствием пролежу здесь всю ночь, слушая твое хныканье. На самом деле это весьма занятно. Но, так или иначе, ты свое получишь. И ты будешь разговаривать со мной. Я его ненавидел. Проблема была не в том, что мне было сложно подчиниться, достичь возбуждения или возбудить его. Он не заставлял меня покидать мою зону комфорта и не унижал меня ради взаимного удовольствия. Но он унижал меня так, как никогда раньше. Я действительно испытывал ненависть, но это чувство было пропитано смятением и ощущением вины. Я открыл рот в надежде заговорить, пытаясь выговорить слова онемевшим языком и сглотнуть слюну, собравшуюся в уголках губ. Я словно стоял на краю пропасти. Я знал, чего он хотел. Знал, что выбор за мной. Знал, что не хочу этого делать, и каждая частичка моей души кричала, призывая остановиться. Но я хотел исправить ситуацию. Хотел взять планку, которую он установил так высоко, но не подвести его и не подвести себя. Выбор был за мной. В некотором смысле я не был этому рад, поскольку это обостряло ощущение подчинения и унижения, делая его еще более мучительным. Выбор был за мной, и я предпочел принять наказание и унижение. Он знал об этом, как и о том, насколько мне ненавистна каждая секунда. Я нанес удар. Достаточно сильный, чтобы у меня перехватило дыхание. А затем с трудом, голосом, полным слез, мне удалось сказать: – Один. Благодарю тебя. Но это было не так. То, что я сказал, звучало глухо и невнятно – верным было лишь количество слогов. Возможно. Я испытал прилив стыда и унижения и, пытаясь его игнорировать, ударил себя вновь. Услышать себя во второй раз было еще хуже, чем в первый, – не знаю почему. Я все еще разговаривал как идиот и, услышав, как жалко прозвучал мой голос, заплакал, отчего моя речь стала еще неразборчивей. Я продолжал наносить удары, считать и благодарить (хотя я не был уверен в том, в какой мере я испытывал благодарность), и к шестому удару я задыхался от рыданий, надеясь, что это немыслимое унижение вскоре кончится. Наказания – забавная вещь. Многое в отношениях доминанта и подчиненного связано с болью – с тем, чтобы ее причинить и… выдержать. Наказание ударами или тростью по некоторым сомнительным правилам игры доставляет мне удовольствие и возбуждает меня, но в этот раз… Я испытывал угрызения совести из-за того, что разочаровал его. Меня угнетала мысль о том, что он счел это настолько неизбежным, что продумал наказание заранее. И внезапно, лежа на кровати в отеле вдалеке от дома, с пылающими от боли сосками и израненным языком, после того, как меня заставили проделать нечто ужасное и унизительное, я почувствовал себя невыносимо одиноко. Да, я понимаю, что именно это должно быть результатом наказания. Я просто не думал, что пробка, шесть палочек и полдюжины резинок сделают свою работу так хорошо. Немного успокоившись, я попытался вытереть слезы, не задевая палочки. Рыдания превратились во всхлипывания, и наконец, раздался его голос. – Ты понял, почему я наказал тебя подобным образом? Я сглотнул через палочки, прежде чем прошипеть «да», закрыв глаза от звука собственного голоса. – Я наказал тебя так, потому что ты – маленький глупый мальчик, и именно так наказывают маленьких глупышек. Будь я в обычном расположении духа, я бы что-нибудь сказал, хотя бы закатил глаза, услышав «мальчик». Но сейчас я лежал молча, испытывая чувство стыда, пытаясь не пустить слюни, и мой язык горел от боли. – Ты маленький глупый мальчик, верно? О, нет, подумал я, только не это. Если меня называли хорошим мальчиком, в крайнем случае, я испытывал подозрительные приливы радости, но это… Я ощутил, как сжимаю палочки губами и моим торчащим языком в молчаливом протесте. – Ударь себя еще раз. Еще до того, как мне пришла мысль о неповиновении, моя рука уже двигалась, выполняя его желание. Я поблагодарил его. – Скажи это. Я вздохнул. Открыл рот. Закрыл. Попытался снова. Внезапно палочки уперлись мне в зубы, когда я попытался заговорить, хотя еще несколько секунд назад все было иначе. Позор был очевиден, хотя слова из-за обездвиженного языка прозвучали невнятно: – Я маленький глупый мальчик. – Маленькие глупые мальчики плюют на других, верно? Я заскулил, выражая согласие со всем, что он говорил, со всем, что могло прекратить это, поскольку боль и унижение были нестерпимы. – А сейчас ты можешь сказать, что плюешь на меня? Я издавал нечленораздельные звуки, которые не говорили ни о чем, кроме моего отчаяния. – Нет, не могу. – Так попытайся! – прошипел он. Давай, Гарри, это скоро кончится. Хуже уже быть не может. Слезы ручьями лились по моему лицу, когда я попытался это сделать – безнадежно, вновь и вновь пытаясь выдохнуть и заставить губы слушаться, в отчаянии ожидая, когда муки кончатся, и я смогу закрыть рот, сведенный судорогами боли. А затем, конечно, все стало хуже. – Положи руку на свой член. Что ты чувствуешь? Я вспыхнул. Я знал, что я буду чувствовать, несмотря ни на что. Я был твердый и влажный. Удары ладонью становились все более невыносимыми из-за того, что при каждом ударе я задевал основание пробки, а она, не прекращая стимулировала простату. Это выдавало меня с головой, даже без тех доказательств, которые оставались у меня на пальцах, когда я проходился ими по члену и головке. – Стесняешься сказать? Пройдись по головке. Прижми пальцы к своему высунутому языку. Попробуй себя на вкус. Скажи, что ты чувствуешь. Я протянул руку к горящему от боли рту и ощутил вкус того, как мое тело предало мой разум, своим дрожащим языком. Сжав зубы, я сказал ему то, что он уже знал: – Я теку. – Что? В этот момент моя ненависть к Луи была столь же велика, как и желание повиноваться ему. Я хотел превзойти его в своем подчинении. Для меня это было состязанием, и я мог выиграть, только не проявив малодушия. Бредовая идея? Возможно. Вероятно, причиной мог быть мой онемевший язык. Я выдавил сквозь зубы: – Я теку. – Хороший мальчик. Чувство ненависти исчезло, и я испытал прилив гордости наряду с легким приступом паники от ощущения того, насколько управляемым я становлюсь. – А теперь доведи себя до оргазма. Когда я услышу, как ты кончишь, ты сможешь снять зажимы. Я действительно не знаю, спасло ли ситуацию, если бы я кончил легко при таком отношении с его стороны. Стоило постараться, но язык так болел и я с таким трудом сглатывал слюну, что наряду с глубоким чувством унижения и раскаяния это отвлекало меня, и я не мог достичь оргазма быстро. К тому времени, как я молил его дать мне возможность кончить, голос мой срывался, был полон отчаяния и неразборчив, а тело ломило от боли, и я чувствовал себя совершенно обезоруженным. Я был полностью в его власти и, так или иначе, больше никогда не допустил бы подобной ошибки. Мне было так стыдно – из-за того, что я разочаровал его и сделал столько унизительного. Когда я вернулся на землю, осторожно снимая зажимы с груди и языка и испытывая дикую боль при приливе крови, я чувствовал себя изнеможенным и странно расстроенным. Я хотел поговорить с ним, но не знал, что сказать. Мне было так стыдно – из-за того, что я разочаровал его и сделал столько унизительного по его просьбе, – что не мог разговаривать как обычно. Я чувствовал себя более косноязычным, чем с зажимом на языке. Он проявлял столь неуместное, но все же столь успокаивающее внимание, спрашивая, как я себя чувствую, не нужно ли мне положить лед на саднящий язык. Смешно, но от его доброты у меня вновь появились слезы на глазах. При попытках заговорить мой голос звучал сипло, а во рту было сухо. – Все будет хорошо, спасибо. Я знал, что со мной все будет в порядке, как и то, что не забуду его урок еще долго и никогда не смогу смотреть на палочки для еды по-прежнему. – Молодец. Я сглотнул и, не пытаясь скрыть раскаяния, сказал: – Я виноват, прости. Его голос звучал тепло и успокаивающе: – Прощаю. И если хочешь, я дам тебе другое задание, чтобы ты выполнил его так, как я хочу. Я согласился еще до того, как он закончил фразу. Он сказал мне открыть внешний карман сумки (я понял, что должен относиться к содержимому моего багажа с большим вниманием!) – я нашел там мешочек, а в нем ещё одну анальную пробку. Только эта шла в комплекте с пультом и по размеру никак не уступала первой. Вид этого предмета на краю постели заставил мое дыхание сбиться, хотя я не был уверен в том, что после пережитого смогу выдержать еще что-нибудь этой ночью. Он сказал мне сменить пробку, включить пульт и описать ощущения, которые я испытывал в каждый унизительный момент наказания, которому я подвергался, вплоть до отчаянного желания кончить. Я не должен был кончать, пока не допишу до конца и не отправлю ему сочинение по электронке. В сочинении должно было быть не менее двух тысяч слов, но если я кончу раньше – на тысячу больше при каждом «инциденте». И если он не получит его в ближайшие часы до того, как я закончу дела и вернусь домой, я буду наказан снова лично им. Возможно, при помощи зажима на языке, поскольку ему известно, насколько это мне пришлось не по нраву, и ему действительно нравилась идея посмотреть, как я буду говорить с зажимом во время порки тростью. Во рту у меня пересохло, и я в смятении смотрел на новую пробку, которая выглядела значительно толще, чем что-либо, когда-то побывавшее у меня в заднице. Голос у меня дрожал. – Она размером почти с меня. Я представил, как он улыбается. – Знаю. Мне пора спать, завтра рано на работу. Думаю, тебе лучше начать. Я протолкнул пробку и, испытывая боль во всем теле, нажал на кнопку и уселся писать. Я писал несколько часов, пытаясь выразить свои чувства, принести извинения и ублажить его. Наконец, написав то, чем был доволен, я смог поспать… По пути домой меня не покидало тревожное чувство. С самого начала для меня были неприемлемы отношения, в которых повседневные дела были смешаны с отношениями доминанта и подчиненного, при которых проступок в обыденной жизни мог привести к возмездию. Я не думал, что прошлой ночью произошло именно это, но не был уверен. Определенно, это было гораздо ближе, чем я надеялся. Он не ответил и даже не подтвердил получение моего письма. Я не мог избавиться от чувства, что, возможно, пересек границу. Или пересек он. Я просто не мог себе представить, как все могло вернуться в прежнее, относительно спокойное русло. А затем я сошел с поезда, покатил сумку сквозь толпу, соображая, как добраться домой и следует ли потом позвонить Луи. Внезапно я увидел его перед собой. На лице его была улыбка, он сгреб меня в объятия и целовал, пока наше желание очутиться в укромном уголке не стало очевидным. Одной рукой обняв меня, другой подхватив сумку, он повел меня к выходу. Моя гнетущая нервозность по поводу возвращения внезапно исчезла, и я испытывал только радость от того, что я был с ним. Ну, и обычное желание…