История Игрушки

Итак, что может произойти после самого яркого сексуального опыта в вашей жизни, который доставил вам боль – и душевную, и физическую – на много дней вперед? Ответ таков: ничего. Когда мы прощались, он был немногословен, но не более, чем обычно. Мы разошлись по домам, выходные закончились, и началась работа. По крайней мере, именно так я думал в тот момент, когда потянулся, чтобы поцеловать его, наслаждаясь на прощание теплотой его объятий, и мы пошли в разные стороны. Придя домой, я, как обычно, написал ему сообщение. Ответа не было, но я решил, что уже поздно, он совершенно разбит, а завтра рано вставать. Наутро – опять молчание; в общем, в тот день я ничего от него не услышал. Это показалось мне странным: последние месяцы мы общались по несколько раз в день. Не случилось ли чего? Я послал второе сообщение: мол, все ли в порядке? Тишина. Потом я послал по электронной почте ссылку на новость, которая могла его заинтересовать, – не хотел показаться навязчивым, но послал письмо и на рабочий, и на домашний адрес. Я очень ждал ответа. Ничего. Три дня я был сам не свой. Сообщения на автоответчике и смс – обычные, бодренькие, но с тревожным подтекстом – остались без ответа. Я ходил на работу, что-то делал, был на дне рождения у друга, но… где-то в глубине сознания я постоянно думал о Луи. Не заболел ли? Почему не выходит на связь? На четвертый день я не выдержал и позвонил ему в офис. Я не назвался и напомнил себе безумную бабу, преследующую предмет своей страсти. Секретарша была очень предупредительна: да, он, конечно, на месте, но сейчас говорит по другому телефону. Хочу ли я оставить сообщение или, может, узнать электронный адрес? Я очень вежливо сказал, что адрес у меня есть, и положил трубку. Я был взбешен. Расстроен. Смущен. Это на него совсем не похоже. Что делать? Как развеять свои сомнения и при этом не показаться разъяренным безумцем? Тут следовало принять во внимание и динамику доминирования и подчинения. После столь интенсивного совместного времяпровождения я боялся показаться невежей, но и не хотел, чтобы со мной обращались как с тряпкой. Но что же делать? К концу рабочего дня я не нашел решения и опять послал вполне беззлобное сообщение. Гарри: «Приветик, ты что-то совсем пропал после выходных. Надеюсь, все в порядке, попробую позвонить вечером» Ответа не последовало. В глубине души я уже и не ждал его, хотя не мог понять, что, черт возьми, происходит. Классическая картина разрыва – это когда вас бросил возлюбленный, вы погружаетесь в пучину отчаяния, с некоторым количеством какого-то особенно вкусного мороженого и дешевенькими композициями в стиле поп-рок 70-х. Если вам это помогает, то вам повезло. Что до меня, то, в моей голове крутилась странная мысль, когда становится тяжело, сильные не ноют, а берутся за… выпечку. В этот вечер я дважды звонил Луи и оба раза попадал на автоответчик. Потом сел за ноутбук и – да здравствуют соцсети! – обнаружил его в сети на нескольких сайтах и был счастлив, что смогу поговорить, даже если он явно не расположен к этому. К тому моменту, когда я «нарыл» его сообщение, адресованное какому-то туманному музыкальному сайту, с просьбой помочь с динамиками – «Я тут лежу, сердце болит, голова гудит… и не могу понять, что происходит, что там у вас?» – я понял, что настал момент уйти в сторону и заняться чем-то другим. Вообще-то меня нельзя назвать прирожденным поваром. Когда живешь один, то все, кроме готовой еды, предполагает хаос и мусор, и стряпня меня обычно угнетает. Но выпечка… её я полюбил со времен работы в кофейне. Наверное, не только потому, что пирожные, тортики и подобные штучки – это очень вкусно, но и потому, что мне нравится четкость и прямолинейность процесса. Если взвесить правильно все ингредиенты, взбить масло и сахар до нужной консистенции, если выпекать точно предписанное время, можно создать нечто восхитительное – и отдать плоды своего труда окружающим с молчаливым извинением за то, что ходишь рядом с ними с постоянно заплаканными глазами и лицом, напоминающим помидор. Был уже час ночи, когда я решил затеять имбирное печенье. Не знаю, чем меня привлек именно имбирь, но я был убежден, что так надо. К этому моменту я уже почти прикончил бутылку вина, поэтому стоило заодно проветрить голову. Я надел куртку и побрел на автозаправку с круглосуточным магазином… Дверь была закрыта, и посетителей обслуживали через стеклянное окошко с решеткой (будто ты пришел в тюрьму на свидание с заключенным). Парень за стойкой был поначалу непреклонен и, кроме бензина, сигарет или презервативов, ничего продавать мне не желал. После того как я повыступал минут пять, он нехотя согласился найти немного муки. Вдогонку я осмелился попросить сахара, но когда я заикнулся о масле, он смотрел на меня уже с ненавистью. Слово «имбирь» он не расслышал – да-да, имбиря у них могло и не быть, но мое разбитое сердце и выпитое вино не сломили воинствующего оптимизма! – вместо этого он продал ореховый батончик, который следовало превратить в шоколадную стружку. Наконец я просунул деньги за покупку (по астрономическому «ночному» тарифу) в окошко, парень передал пакет, муку, сахар, масло и батончик, и я почувствовал такую горячую благодарность за его доброту, что чуть не заплакал. Когда я, шатаясь, направился к дому, думаю, что он тоже был готов заплакать от облегчения: наконец свалил этот чокнутый и оставил его с покупателями бензина и наркоманами, которые приходят за хавчиком после травки. Я проснулся на полу гостиной. Наверно, я отключился, когда смотрел фильм в ожидании, когда остынет в холодильнике вторая порция теста для печенья. Если проснуться брошенным, с похмелья – это жесть (шутка ли: человек, с которым я встречался – ну, почти, – оказался таким чертовым идиотом, хотя я и не был в этом уверен), то намного хуже проснуться у раскаленной печи – духовка была включена всю ночь – и в полном бардаке. На полу была мука, ручки шкафов и посуда в масле – словом, все выглядело так, как будто у меня побывали грабители. Грабители-повара. К тому же голова у меня гудела от вина, а в волосах, пока я тащился в душ, я нашел засохшее тесто… Я пошел на работу не совсем еще в себе (принесенное печенье много сделало для того, чтобы сотрудники не подкалывали меня, видя мое состояние). Я пытался не думать о Луи. Ну, мысли о том, чтобы не думать о нем, пожалуй, не принимались в расчет. В течение следующих недель коллеги, друзья, семья старательно лечили мое разбитое сердце… Я пек золотистое печенье в бесконечных вариациях, и только собирался перейти к торту, как помощник редактора озаботился тем, что масло в таких количествах повысит его холестерин. Я делал морковные пироги, печенье с сухофруктами, коржики… Взбивая яйца и смешивая тесто, я заново переживал все моменты отношений с Луи, бесстыдные и не очень. Это вызывало слезы, иногда возбуждение, но больше всего злость. Я не мог понять: неужели все, что происходило между нами, строилось на обмане, что он будто интересуется мной так же, как я им? Может, я ему просто надоел? Или чем-то его взбесил? Или что? Однако, как я решил, он выбросил нечто, с моей точки зрения, совершенно особенное. Он выбросил МЕНЯ. Это звучало патетично – но я чувствовал себя покинутым, и мне хотелось поныть. А Луи молчал! Смешанное чувство гордости и смущения не позволяло мне искать с ним встречи. Я знал, что он жив-здоров, и более того – что он не хочет со мной общаться. Значит, и я не хочу. Я был на все готов, чтобы он не узнал, какую боль мне причинил. Я уже почти потер сыр, когда позвонил Зейн. Спросил, как я поживаю. Я сказал: «Чудесно!» – потому что давно оставил попытки объяснять смехотворную глубину своих чувств к кому-либо. И тут, когда приступил к нарезанию головки сыра, он поверг меня в шок: – Чушь собачья, вовсе не чудесно. Я не нашелся, что сказать; в его голосе я услышал и ярость, и раздражение. Я хотел было повторить: «Все окей», но сдержался, потому что, оказывается, мы оба знали, что это не так. – Хватит хандрить, Гарри. Перестань. Мне жаль, что тебе больно, и он оказался гребаным идиотом, но перестань убиваться, и хватит этой выпечки! Я приеду в выходной. Принесу кучу фильмов и вино. Вечеринка будет без выпечки. Не спорь. Я улыбнулся, и это была первая не вымученная улыбка за прошедшие недели. Мы оба знали, что у него не было возможности исправить ситуацию. И, все же – я не мог не улыбнуться и вдруг почувствовал уверенность от того, сколько вокруг людей, на которых я могу положиться, даже если – не принимать в расчет Зейна – они не знают о причине моего траура. – Черт с тобой. Постараюсь не печь. Мой звонок вдогонку, когда я решил все же сказать, что я, мол, в порядке и не стоит беспокоиться, Зейн пропустил мимо ушей. Он повел речь о том, какие фильмы принести, – мы сошлись на взрывах и политических интригах: ничто не должно было заставить меня ронять слезы в бокал с вином, подобно извращенке Бриджит Джонс. В конце концов, идея была прекрасна. Я внезапно понял, что устал горевать. Жить в депрессии через какое-то время становится скучно. Когда в мою квартиру ворвался вихрь в лице Зейна, размахивающего бутылками, коробками с фильмами и дорогим шоколадом, я уже был готов сбросить с себя грусть. Хотя бы попытаться. Вино и закуски помогли в этом, как и боевики с самым смехотворным сюжетом из всех виденных мной раньше, которые благодаря вину стали еще более забавными. Компания прибыла в пятницу вечером. Мы начали смотреть телевизор рано. Зейн оставался одним из моих самых лучших друзей и был очень мил, но как только он увидел, что от любого упоминания о Луи у меня начинают предательски дрожать губы, предложил смотреть кино. Просмотрев несколько дисков (и прикончив несколько бутылок), Зейн с моего разрешения оккупировал кровать, а я свалился на диван в гостиной, решив, что досмотрю фильм утром. Когда в субботу в 8:30 утра прозвенел звонок, я с трудом подавил стон. Мне должна была прийти посылка с Амазона, поэтому я знал, что так или иначе придется встать и открыть дверь. Но было еще слишком рано, я выглядел так, будто меня протащили через плетеную изгородь, и подумал, что звонок, вероятно, застигнет врасплох Зейна. Но за дверью стоял вовсе не почтальон. Это был человек, которого я меньше всего ожидал увидеть на своем пороге. Я знал, что, возможно, выглядел удивленным, но… на самом деле я был полон ярости. Он напустил на себя смущенный вид и сделал шаг назад, будто испугался. Луи всегда был ярким мужчиной. – Привет. Извини, что так рано. Сначала я хотел его прогнать, но потом скрестил руки на груди и уставился на него. Я все-таки журналист и в полной мере осознаю силу молчания. Ничего не говоря, я смотрел на Луи. Он выглядел усталым, но все равно достаточно сексуальным, и я ощутил острую боль. Хотя не настолько, чтобы мне не захотелось пнуть его под зад. Я никак не мог решить, стоит ли это делать. Через несколько секунд он выдавил: – Ты, конечно, не ожидал меня увидеть. Блеск! И этого я ждал многие недели? Мне хотелось разорвать его на части. И вовсе не в сексуально-игривой форме. Пусть это будет акт настоящего физического насилия. Чтобы он содрогнулся. Я собрал все силы, чтобы придать голосу равнодушие, и неопределенно пожал плечами: – Заказывал книги сестре на день рожденья. Думал, их уже доставили. – У твоей сестры день рожденья? – Еще нет. – А-а. Ну да… – Долгая пауза. – Я не занимаюсь доставкой книг. Я заскрежетал зубами от обиды. – Я это понял. Он погрузился в молчание. Мы оба чувствовали неловкость, но внезапно я понял, что не склонен начинать разговор. В конце концов, хочет он поговорить или нет? Когда-то он умел прекрасно это делать. А сейчас не хотел. Или не мог. Луи пристально смотрел мне в глаза, будто искал ответ. Это мне очень напомнило выражение его лица, когда он изучающе смотрел, смогу ли я выдержать более жестокое наказание. У меня опять защемило сердце. Немая сцена была нарушена появлением Зейна. Он распахнул дверь спальни и вывалился в холл, натягивая футболку поверх длинных шортов: – Гарри, с тобой все в порядке? На долю секунды мир остановился. Наконец Луи заговорил, и я впервые услышал, как неприятно резко звучит его голос. – О-о-о… Гарри, я не знал, что ты не один. Я почувствовал волну гнева, несправедливости, во-первых, оттого, что он сразу же подумал самое худшее, а во-вторых, что он решил, что имеет право злиться. Да, он был милым, бесстыдным, сексуальным, потрясающим, а когда я влюбился в него, бросил меня, не сказав ни слова, превратив меня в безумного пекаря… И теперь имеет наглость раздражаться, увидев, что я продолжаю жить дальше? Неужели он был так уверен, что я потерял от него голову? Я не мог остановиться. – Что тебе до этого? Он вздрогнул, услышав, как звенит ярость в моем голосе. – Серьезно. Какое тебе дело, Луи? Если в прошлом месяце стало совершенно ясно, что ты не заинтересован продолжать исследование того, что происходит между нами. И прекрасно. Не нужно притворства, понимаю, но я думал, что вы, Хозяин, обладаете достаточными эмоциональными способностями, чтобы дать мне знать о намерении прекратить отношения. На его щеках вспыхнул румянец. Луи открыл рот, и на мгновение мне показалось, что он собирается что-то сказать и я, наконец, услышу нечто вроде объяснения. Но его глаза скользнули по дверному проему позади меня, где, по-видимому, появился Зейн. Его присутствие придало мне странную уверенность, хотя я не понял сразу: хочет ли он защитить меня или просто подслушать наш разговор. Луи закрыл рот и сглотнул. По тому, как он слегка качнул головой, я понял: ничего говорить сейчас он не собирается. Меня захлестнула волна ярости. – Знаешь, мне все равно. Честно. Ты не тот человек, которого я себе представлял. Я надеялся, ты настоящий… И сможешь стать частью меня. Я почувствовал, как Зейн отступил назад, смытый волной моих эмоций. – Да, частью меня, как бы глупо это ни звучало. Я думал, ты личность, но понял, что ошибался. А теперь мне все равно. Я любил человека, которого реально не существует. Вот в чем моя ошибка. Я наивный дурачок, принимаю все за чистую монету. Что ж, это послужит мне уроком. Но не смей сейчас бить на жалость. Не смей! На секунду повисло молчание. Я никогда раньше так не злился. Не могу припомнить такого случая. Краем глаза я заметил Зейна с широко открытым ртом и увидел, как расширились глаза Луи. Он подался вперед, пытаясь коснуться моей руки. – Гарри, я… Я вздрогнул, как от ожога, и оттолкнул Луи с такой силой, что чуть не сбил его с ног: – Не трогай меня. Все кончено. – И захлопнул дверь перед его носом. Когда я обернулся, лицо Зейна представляло собой нечто. Он никогда не видел меня на таком эмоциональном подъеме и, по-видимому, действительно не знал, что делать. Я почувствовал, как дрожат губы, и на какой-то момент на его лице появилось выражение паники, но потом он настроился на атаку и двинулся ко мне, чтобы обнять меня. Я немного поплакал, потом взял себя в руки, и слезы стали высыхать, но я все равно намочил футболку Зейна. Потом он заварил чай для нас. Он рассказал мне, каким я был потрясающим и какой у Луи был глупый вид. Я не был уверен, что он прав во всех отношениях. Прошло некоторое время, мои глаза уже были не такими опухшими, и можно было предполагать, что Луи ушел. Только после этого мы осмелились отправиться на завтрак. Я не думал, что он может быть где-то рядом, хотя все еще желал этого.