История Игрушки

Я редко по-настоящему теряю самообладание. Я, конечно, могу разразиться тирадой, как и любой человек, но в целом я довольно дружелюбен. Моя перепалка с Луи настолько не вязалась с моим характером, что Зейн был немного удивлен. Он остался на выходные, как и планировалось, но… во всем была червоточина – Луи. Его появление выбило меня из колеи. Я был в бешенстве, по-настоящему, из-за его реакции на то, что он видел, как Зейн выходит из моей спальни. Не поймите меня неправильно, я знаю, что выглядело это нехорошо, но если и существовала позиция морального превосходства, то господин-очень-впечатлительный-с-замашками-лорда не имел права на нее, не в последнюю очередь, потому что – простите, если кажется, что я ворчу – но в данном случае, мне это казалось разумным основанием – он не связывался со мной несколько недель. Какое ему дело до того, чем или с кем я сейчас занимаюсь? Он ожидал, что я буду сидеть один дома и рыдать? Я, конечно, делал это, но речь совсем о другом, и я не собирался никоим образом показывать, что так и было. Оглядываясь назад, я признаю, что жалел о том, что захлопнул дверь. Было очень приятно это сделать, и он, несомненно, заслужил это. Но когда тишина затянулась, я внезапно понял, что он не собирается стучать вновь, и я понятия не имел, с какой целью он вообще пришел. Ни с какой. Драматичные жесты хороши в теории, но меня жгло любопытство, равно как и чувство несправедливости. Я все еще хотел… ладно, мне все еще было нужно знать, почему он так внезапно исчез… и столь же внезапно вернулся? Конечно, моя не в меру буйная фантазия сорвалась с цепи, как и во время его отсутствия, но – черт побери мой заново приобретенный цинизм! – я не был уверен, что он вернулся, потому что скучает по мне и вдруг осознал, что не может без меня. А по выражению его лица вообще можно было подумать, что он вернулся за любимыми джинсами или что-то в этом роде. Ни тени напряженного ожидания – только слегка страдальческий взгляд. По крайней мере, пока не появился Зейн. Я был в замешательстве. С каких это пор приступы ревности (это не эгоцентризм – так и выглядело!) вошли в моду? Что за бред? Эти истерики были самым последним, чего мне хотелось в любых отношениях, – поэтому почему я вообще переживал из-за него, особенно после всего, что он сделал? У меня голова шла кругом, даже когда мы смотрели фильм за фильмом. Я мало говорил. Остальная часть выходных, проведенных с Зейном, прошла так спокойно, что напоминала антиклимакс. После завтрака мы смотрели кино, пили чай, а ужинать отправились в чудесный ресторан, где готовят блюда, приправленные карри. Мне нравится думать, что я держался беззаботно и весело, но в некоторые моменты я замечал, что Зейн кидал на меня тревожные взгляды, поэтому, наверное, со стороны это так не выглядело. В целом я чувствовал себя нормально. То, что я высвободил свои эмоции, было своего рода катарсисом и помогло подвести черту. У меня пропало желание побить кого-нибудь, и это был прогресс. Конечно, друзья видят сквозь оболочку. Когда я тащил одеяло к дивану, Зейн коснулся моего плеча: – Гарри, ты не обязан спать на диване, если не хочешь. Я посмотрел на него в растерянности. –Я просто подумал, что ты можешь поместиться вместе со мной. Не спи здесь сегодня один. Я смерил взглядом сгорбленный диван, вспоминая о том, как мало мне удалось поспать прошлой ночью до разбудившего меня звонка. И улыбнулся: – Хорошо. Наутро я чувствовал себя удивительно отдохнувшим. Зейн лежал рядом со мной, свернувшись в клубок, я был укрыт двумя одеялами. Когда я открыл глаза, то увидел, что его рука сжимала кусочек одеяла размером с почтовую марку. Это вызвало у меня улыбку, и я ощутил прилив нежности к своему верному другу. Он ушел днем, и я немного поплакал – когда вы по-настоящему теряете самообладание только раз в пару лет, эмоциональное похмелье неминуемо. Оказавшись один, я не мог его преодолеть. Я улегся перед телевизором, надеясь, что повторные показы всякой дряни и чай помогут мне избавиться от меланхолии. Я надеялся, что это сработает – по крайней мере, после долгих недель тревоги я должен был уже сам себе наскучить этим. Во всяком случае, я так думал, пока не проснулся на следующее утро и не посмотрел в телефон. Луи: «Привет, я знаю, что у тебя вчера были гости, но мы можем встретиться? Просто поговорить? Xx» Я читал и перечитывал сообщение. Два поцелуя? Это что-то значит, верно? Но что? И хочу ли я знать? Стоит ли оно того? Что его останавливало проделать то же самое несколько недель назад? И, черт возьми, что он подразумевает под «гостями»? Думает ли он, что я сплю с Зейном? Почему его, похоже, это не волнует? Он думает, что я теперь несвободен? Почувствовал ли он облегчение? Боится ли серьезных отношений? Если да, сказал бы он мне об этом? Заботит ли все это меня? К моей досаде, последний вопрос был единственным, на который я точно знал ответ, и, как это ни парадоксально, я бы предпочел не знать его. Было два разных подхода, четко сформулированных Зейном, так как он не пытался на меня давить, а хотел предложить мне выбор действий. Во-первых, он считал, что мне лучше отказаться от встречи с Луи, сказав ему: «Отвали и умри», – поставить точку и жить дальше. Но в то же время полагал, что я должен пойти, вести себя дружелюбно, но не флиртовать, одеться сногсшибательно и заставить его пожалеть о том, от чего он отказался. Спустя несколько дней метаний – больше никаких ответов на сообщения в течение получаса – я решил последовать последней стратегии. Что, конечно, может служить подтверждением моих мазохистских наклонностей. Я отправился в город – в рубашке из более прозрачной ткани, чем принято. С какой целью? Ну… Я просто чувствовал, что должен узнать, что произошло, попытаться понять. Мне было нужно, если такое бывает за пределами дешевых американских ток-шоу, чувство какой-то завершенности. Мы встретились. Он был заботлив. Мы заказали кофе, поболтали – сначала о том, какой сорт кофе лучший, затем о дне рождения моей сестры, о готовящейся у него новой сделке. Обо всем, кроме главного. Время шло, и у меня было чувство, что я могу рассмеяться: вот мы сидим тут, будто ничего не случилось. Просто сюрреализм! Я чувствовал себя истощенным и даже более запутавшимся в собственных эмоциях и поведении, чем в его. Почему я до сих пор здесь? Но, кажется, не только я был не способен объяснить, что происходит в моей голове. Наконец Луи сказал что-то, не связанное с родственниками и работой, – будто увлеченно играя с кофейной ложечкой, он сказал с интонацией, с которой обычно обсуждают погоду: – Не знаю, заметил ли ты, что я довольно резко утратил энтузиазм. У меня отвисла челюсть – я не сдержался и рассмеялся. Смех был резким, Луи чуть вздрогнул, но продолжал. Из храбрости или сумасбродства? В тот момент я не был уверен. – Я знаю, что поступил плохо. И я не смог бы объяснить тебе, почему я так поступил, я сам не понимал, что происходит. Знаю, что это звучит глупо. Но что-то щелкнуло внутри меня. И я даже не осознавал этого. До выходных. И он рассказал мне обо всем. Сказал, что я удивительный человек, что я интересен, умен, что я умею рассмешить его, что ему очень нравится со мной – все это я мысленно заархивировал в своей голове, для того чтобы вспомнить об этом в плохие дни, когда чувствую себя отбросом. Но в то время, как я мысленно готовился к «но», объясняющему, почему он умчался, будто за ним гнались Церберы, он сказал мне то, что заставило меня поднять глаза в растерянности и подумать, что я ослышался. – Чем больше ты мне нравишься, чем больше времени мы проводим вместе, тем сложнее мне доминировать над тобой, Гарри. Делать тебе больно. Когда мы начали играть, опасение в твоих глазах, твои стоны возбуждали меня. А сейчас меня это расстраивает. Мне жаль. Потому что… Ему жаль? Я был в бешенстве. Было не заметно, что ему жаль, но вскоре ему станет жаль по-настоящему. – Знаешь что? Ты – идиот. Он посмотрел на меня удивленно. Не знаю, много ли людей называли его идиотом. Я задумался, не было ли это частью чертовой проблемы. – Ты, такой проницательный, умеющий предугадывать мои реакции, как никто другой, гордящийся тем, что понимаешь, что на меня действует, – как, черт возьми, ты можешь быть таким тупым? Как ты мог не знать, что твоя безрассудная, малодушная тактика молчания причинит мне большую боль, чем что-либо, что ты делал своими руками, или что-либо, чем ты мог нанести мне физическую боль? Он покачал головой. – Я знаю. Правда знаю. Ты... Я просто… – Он осекся. Что говорят в подобной ситуации? После первой вспышки гнева я мало говорил, в основном потому, что, если б я составил список возможных причин произошедшего между нами, эта не вошла бы и в первую сотню. Это казалось сумасшествием. Позднее я сквозь зубы испытывал уважение к тому факту, что ему удалось придумать что-то, о чем даже я со своим бурным воображением даже подумать не мог; но в тот момент я молчал. Я был потрясен. И пока он говорил и извинялся с таким смущением, что можно было подумать, что он признается в преждевременном семяизвержении, моя ярость сменилась чувством жалости. Он выглядел так, будто действительно нуждается в объятии и в том, чтобы ему сказали «все будет хорошо». Какое-то время мы молчали, пока мой мозг не включился в достаточной мере, чтобы я додумался спросить, почему это не было проблемой раньше. Проведя рукой по волосам, он сказал, что никогда не доминировал над кем-либо в реальности настолько сильно, как надо мной. Что он уважает меня больше, чем кого-либо, с кем играл до этого, в том смысле, что я более способный, более равный ему, и, хотя на уровне теории доминирование надо мной возбуждает его – отсюда хорошая игра по электронной почте, – в реальности ему становилось все труднее, независимо от того, смотрю я на него сердито или со слезами на глазах. А потом он опять извинялся. Долго. Настолько, что я его все-таки обнял, и мы стали пить кофе. Я все еще был зол, не в последнюю очередь потому, что он, казалось, не мог понять, что его поведение за последние несколько недель причинило мне больше боли, чем он мог причинить кнутом, деревянной ложкой или любым другим предметом, который он бросал в меня, и потому, что из-за его поведения отношения между нами изменились так, что неизвестно, можно ли их исправить. Но по крайней мере теперь я знал. Я мог попытаться понять. Он какое-то время смотрел в свою чашку, пока я приводил в порядок свои мысли. Я даже не был уверен, изменят ли или должны ли мои слова что-то изменить, но чувствовал, что последняя деталь головоломки встала на место и, возможно, Луи нужно услышать то, что я собирался сказать, хотя мне это было трудно. Внезапно пришла моя очередь нервничать, действовать осторожно. Это казалось безумием – никогда не говорить об этих ключевых моментах прямо, но чувствовать то, что я – мы? – чувствовал. Честно говоря, я никогда не ощущал себя более уязвимым, даже когда плакал, когда был беззащитным, когда меня заставляли пересекать границы. Наконец я заговорил, мой голос звучал тихо и, как ни странно, застенчиво. – Когда ты причиняешь мне боль, мне это нравится. Я даже жажду этого. Я не знаю, различаешь ли ты, когда я смотрю на тебя свирепо, когда мои глаза полны слез, когда краснею, даже когда у меня не совсем получается скрыть страх перед мыслью о том, каким будет твой следующий дьявольский поступок. Быть побежденным, терять достоинство, испытывать боль, унижение – все это влечет меня. Твои руки на моих запястьях, у горла или в волосах, твое преобладание надо мной, овладение мной – это заставляет мое сердце биться чаще. Меня это возбуждает. Иногда я лежу в кровати и думаю об этом. Я сделал большой глоток кофе. Этот монолог давался гораздо сложнее, чем мольбы об оргазме, и почему-то казался одним из важнейших в моей жизни, независимо от того, что произойдет потом. Я продолжил, подглядывая из-за чашки за его реакцией. – Да, ты причиняешь мне боль. Но ты делаешь это с моего разрешения. Я умоляю тебя делать это, иногда буквально. Причинение мне боли – это не плохо в данном контексте. Тот факт, что ты являешься тем, кем являешься – добрым, умным, вежливым, милым Луи, позволяет мне чувствовать себя достаточно уверенным и защищенным, чтобы позволять тебе делать это. Я бы не дал какому-то старику эту власть над собой. Я даю ее тебе. Я никому и никогда, даже Алексу, не давал столько власти над собой, сколько тебе. И я даю тебе эту власть из-за того, что ты можешь быть милым. Если бы ты все время был таким же беспощадным и жестким, как когда душишь меня, я бы не хотел играть с тобой. Не пойми меня неправильно. Когда ты делаешь это, когда хмуришься, вынуждаешь меня стонать, этого достаточно, чтобы заставить мой мир перевернуться, даже просто думая об этом. Но мне нравятся парадоксы. Мне нравятся обе твои стороны. Мне нравится то, что я могу позволить тебе причинять боль, могу получать удовольствие от того, что в твоей власти заставить меня плакать и что при этом ты все равно достаточно заботлив и ласков после этого, чтобы обнять меня и убедиться в том, что со мной все в порядке, принести мне бокал вина или сока. Это хорошо. Две твои стороны не противоречат друг другу. Они идеально сочетаются и указывают на внимательность и заботливость к потребностям других. В причинении боли тому, кто хочет боли, нет ничего плохого, это практически благотворительная доброта. Он сидел неподвижно. Я положил руку на его, пытаясь помочь ему понять, опасаясь, что моих слов будет недостаточно, что, учитывая все случившееся, было довольно иронично. – Как я сказал, надеюсь, что ты это уже знаешь. И не волнуйся, я говорю тебе это не для того, чтобы добиться отношений с тобой. Я вдруг понял, что мои слова звучат отчужденно, и попытался прояснить: – Не пойми меня неправильно. Я не хочу сказать, что не заинтересован попробовать отношения с тобой, не каждый день встречаешь такого человека, как ты. Мне очень приятно проводить с тобой время, и в постели, и за ее пределами. Но я не уверен, что тебе нужны сейчас отношения, даже если бы тебе было интересно иметь их конкретно со мной – и это я тоже не утверждаю. Но если между нами не произойдет ничего, кроме взаимных стонов по электронной почте и редких встреч в баре, мне кажется, тебе все равно нужно это услышать. Я поставил чашку на стол. – Да, у тебя садистские наклонности. Возможно, тебе стоит разобраться с этим, понять, нравится ли тебе быть этим человеком. Что до меня, я рад, что ты одновременно являешься мужчиной, которого бы хотела видеть в моем доме мама, и мужчиной, которого она меня попросила бы остерегаться, – все в одном сложном удивительном наборе. И я счастлив быть собой, тем, который нуждается в боли, жаждет ее, любит, чтобы ему бросали вызов и оказывали давление, и иногда отвечает тем же. Мы молчали какое-то время. Когда стало ясно, что он еще не готов заговорить, я решил, что пора домой. Я поднялся с места и взял куртку. – Если ты осознаешь, что ты рад быть тем, кто ты есть, как и я, позвони мне. И ушел. Потому что неожиданно все стало понятно. Если он был моей второй половинкой, человеком, с которым я проведу жизнь, моим домом, моим партнером, тогда это произойдет. А если нет, то я был честен с ним и знал, чего теперь ищу. И я знал, что он стоит того, чтобы ждать.