Свет

Чем дальше заводила его тропа, тем больше он питал злобы и тем более жестоким он становится, потому что его тропа пролегала через людей.

***

      Кёджуро предоставил его самому себе почти на целый вечный день. Заново приготовленные блюда были оставлены на котацу.       Непримиримость словно встала комом в горле, приближаясь к столику, он начинал задыхаться.       Шумели, налетая, зимние ветра, раскачав его в своеобразной колыбели, умиротворили злость и так мешавшую гордыню.       Он поел. Измерил всю комнату шагами.       Супружеские покои имели форму прямоугольника, три стороны составляли раздвижные двери, одна была глухой стеной, плита с цепью хранилась на равном расстоянии между широких сторон. За длинным рядом сёдзи широкой стороны скрывался внешний ряд из тонкой рисовой бумаги. Гию сделал три шага, отодвинул ближайшую задвижку. Зимний ветер опалил лицо.       Внутренний садик изменился до неузнаваемости, все было белым бело. Совсем близко от проходных досок веранды крепко заснула большая гора снега. Встав на четвереньки, он прибавил к цепи длинны тела и все же не смог зачерпнуть из неё.       Он лёг там же, на стыке досок и татами. Апофеозом его мучений стала проступившая влажность у глаз, как будто по нему стек пот или кровь, но никак не обычные слёзы. Гию отрицал все, с начала до конца, поэтому ему было неимоверно больно видеть, как все, что он отрицал: тёмные следы слёз на дереве, цепь, поместье, — процветало вокруг.       Он жаждал разорвать большой, как наливное яблоко, кадык Ренгоку зубами. Прокусить горло, искусать, разодрать все трясшиеся части, куда Гию был вынужден смотреть, пока альфа удовлетворял себя.       Он знал новый план в ту же минуту, когда нашёл цепь. Отчаяние захлестнуло его, но дно, где обитал спокойный, как удав, расчёт едва дёрнулось от волны на поверхности.       Как бы ужасен он ни был, он представлял тем самым лучший образец человека.       И он прожжено засмеялся со слезами на глазах.       Чтобы сбежать, ему следовало начать потакать Ренгоку и, заслужив его доверие, ослабить бдительность, чтобы благодаря попущениям надзирателя расшатать клетку, погнуть ее прутья и спастись. Более того, даже поход в отхожее место – это тонкая трубочка, проводящая воздух в легкие, соломинка, по которой можно сбежать.       Все, что требовалось от него сейчас, – как плохо ему ни было, ждать, затаившись в себе.

***

      Разумеется, Ренгоку был не в силах забыть о Гию. Навестил омегу днём больше по привычке, нежели так, будто чувства тянули его туда за шиворот, как было однажды.       Сидящий на футоне Гию не шелохнулся, Кёджуро в то время экзаменовал оставленный поднос.       Некоторая пустота на тарелках удовлетворила Ренгоку. Альфа просто прошествовал прямо мимо Гию большой гнетущей фигурой, не показав к нему никакого интереса. Раздвинул сёдзи напротив такого же ряда раздвижных дверей, прятавшего за собой сад. — Туалет.       Цепь могла бы громко перекинуть брюхо в открывшуюся дверь, дав Гию пройти за неё ровно три шага, сколько он сделал до сада.       В конце появившегося прохода стоял мраморный умывальник. А там, где протекала вода, стены были особенно крепкими.       Другими словами, первая соломинка оказалась короткой, потому что поход в туалет не был основанием снять цепь.       Легкая паника ускорила ход мыслей: «Ванная? Встреча с Рукой? Поездка? Гости? Сломать ногу?» перебирая свой арсенал, Гию нащупал «ванную» и «перелом», раскусил их звуки, и разлившийся низкий бас перелома сделал вариант фаворитом. Что бы ни случилось, тело оставалось под рукой и изувечить его он всегда мог.       Затем Кёджуро ушёл по той же прямой, не пересекавшейся с местом сидения Гию. На обед и ужин вовсе не явился, прислав вместо себя служанку два раза.       «Я надоел ему», - про себя подумал Гию.       Возможное бесплодие заняло почетное место среди других недостатков, которые открыли пир, одержав верх над сколько-то тёплыми чувствами Кеджуро к тому, что он называл своей омегой.       «Кому нужен бесплодный омега?»       Но Кёджуро исправно тянул омегу за собой, словно груз ошибок прошлого.       Что если окончательно потеряв интерес, он оставит Гию взаперти до конца его дней, прикрыв блеклое пятно на своей репутации?       Камадо сочтёт за честь прикрыть его, наплодив с десяток новых Ренгоку.       Спустя время рой тонких детский голосов начнёт медленно сводить Гию с ума, и в один обыкновенный день он закончит, как и его отец. Протянет ноги, не достав до пола.       Предположения закручивали его в чёрный безвыходный водоворот.       «Потерял интерес?»       Стоило потерять надежду, кромешная тьма тут же сошлась бы над головой.       Ответ «да» перекрывал все отрицания, побеждая здравый смысл, и, закапав на темя «да!-да!-да!», стал заливать с потолка.       «Нет!» было пустым звуком перед заполнявшем все «да».       Гию непроизвольно закашлял, вскоре спазмы горла сократили вздохи до порывистых втягиваний воздуха, пока не остались одни хрипы.       Гию сполз, скручиваясь против воли, как уж, от удушья.       Никто не приходил на помощь. Словно тоня, он загреб в сторону двери, но все пространство вокруг взболталось, и зрение заслонили белые пузыри, стремительно терявшие свет.       Тьма сошлась над ним тяжёлым затвором: сначала он потерял зрение, потом онемели руки, покалывавшие пузырившейся под водой кожей – последнее, что он видел.

***

      К несчастью, очнулся он в той же комнате ничком лёжа, бело-желтые татами напротив деревянного потолка сдавили его, как зверька в коробке.       Обморок мало удивил Гию, здоровье его не интересовало. Зато его удивила легкость, которую он испытал в пустом чёрном сне, то ли на миг, то ли на вечность он совершенно забылся, не помня ни о себе, ни о происходящем. На короткий срок ему была дана панацея, и когда ее забрали, он захотел вернуть ее.       Убить себя – нечто, что обходилось им на почтенном расстоянии, там в средине обступаемого круга висел труп отца.       Впервые ему казалось, что он не побоялся бы подойти к висевшему.

***

      Вечером наведался врач, один. Его нисколько не смутила цепь, по крайней мере маска его лица не выказала ни капли удивления. От его вопросов Гию отмахнулся краткими неправдивыми «да-нет».       Врач занялся метанием бисера перед свиньей. Уточняющие вопросы сыпались, точно из рога изобилия, но Гию совсем не стеснялся молчать и давить, задавливать тишиной. В итоге, врач ушёл, изрядно попотев.       Отсутствие Кёджуро вырастило крепкое чувство тревоги, заградившее собой все на свете.       Гию задолго до прихода врача включил настольный бумажный светильник с рисунком, натянутый на изящную деревянную раму. Такими светильниками он пользовался дома. Только и было разницы, что внутри этого стояла грушеобразная лампочка. И бумага использовалась более дорогая и тонкая... А уж о красоте рисунка и нечего говорить. Уползавший же от светильника провод скрывала ширма с журавлями, а там, где ширма заканчивалась сбегала через маленькое отверстие-кольцо в седзи.       Неожиданно на него обрушился запах альфы, просочившийся между дверей и накатившего волной, как только дамба двери раздвинулась.       Он вошёл при полном параде, на плечах ещё было уличное хаори клана, в руках — катана. За ним, мягко ступая, зашла служанка, отводя себе роль детали интерьера. Тем не менее ей пришлось посоревноваться на этом поприще с Гию.       Он отполз с середины комнаты в угол. А служанка подошла к центру, за спину Ренгоку, с порога продавливавшего взглядом омегу.       На столе ещё стоял не осушенный чайник и две чашки. Служака, не касаясь тела, сняла клановое хаори, встала на колени и поднесла руки к катане, как святыне. Ещё не высохла кровь на ножнах. Ренгоку передал меч, и она ушла. — Гию, — было сказано запредельно громко. Его собственное имя из уст этого человека звучало всегда слишком громко и неутешительно неприятно. В этот раз его словно поразило стрелой, влетело в ухо и достало до самого мозга, причинив столько боли, сколько было возможно.       В приоткрытые глаза поневоле бросилось строгое лицо, тиранически не терпевшее неподчинения, и вызвало дрожь в теле.       Но как бы остервеняюще ужасным не был лик тирана, выгода от повиновения выигрывала все споры с сомнениями и страхами. Другими словами, побег требовал жертв. Но движение не выходило само по себе, несмотря на страх, это движение Гию выдирал с сердцем. Он, боясь каждой каплей кровью, стынувшей от долгожданного возвращения неуверенно подошёл, забыв, как ходить, и вызволил из какого-то заключения руки, дрожавшие и леденевшие, чем ближе они были к человеческой коже.       Пальцы оцепенели, двигалась только шея, поднявшая голову на эшафот. Золотые глаза, как огонь маяка, пожиравшего тьму, открыли по Гию огонь. Ослепляющий, изгоняющий волю к сопротивлению, сводивший с ума и обрекавший на вечные мучения. — Снимай, — Кёджуро между тем перехватил маленькие руки в свои и взялся ими за свой пояс. Гию, проморгавшись, тупо взялся за дело. Разумеется, Кёджуро сделал большую часть, в противном случае они провозились бы всю ночь. — Врач сказал, что тебе нужно больше пить.       Крышка чайника открылась, за неё острый взгляд скользнул на дно. Повернулся к Гию, смявшему снятое верхнее кимоно. Он хотел им укрыться, надёрнуть побольше слоёв и в том числе панцирь из резкого запаха альфы, осевшего на снятом кимоно. Его Кёджуро забрал и выбросил за дверь.       Далее Гию выпил пол чайника, потому что не мог остановиться под пристальным вниманием. Приказ выпить воды он воспринял как пожизненное обязательство       Гию молча обратился за одобрением, придвинув открытый чайник к тому, кто стоял над ним. — Хорошо.       Кёджуро целенаправленно дошёл до футона, разложенного со вчерашнего дня, лёг, подпер себя локтями. — Ложимся спать, — сказал, и локти-подпорки подкосились. Занавес пал и за ним Гию увидел свалившегося от усталости, словно тот был обыкновенным человеком. Ослепительные краски, выводившие стоическую фигуру божества и тирана угасли.       Завтра, Гию знал, взойдёт солнце и снова окрасит их противостояние в кровавый цвет. Пока в сумерках не видно, кто враг, человек, лежавший на футоне, вызвал больше жалости, чем ненависти.       Омега задумался, пока над ним не прогремело (несмотря на то, что хозяин голоса давно лежал): — Иди сюда.       Быстро лёг на самый край постели. Кёджуро не мог быть доволен этим и тут же одной рукой притянул его за талию, после чего обеими прижал к себе. Клешни капкана сошлись у Гию на груди.       Спустя минуту дыхание Кёджуро дало знать о том, что он заснул. Гию долго слушал его и его ядреный запах, к которому неминуемо привыкал.       Сильный, оглушающий, запиравший Гию в своём звучании, так что никто больше не проникал в защищённое пространство, где он и этот запах были наедине с друг другом.

***

      Рано утром доложили о прибытии нового врача.       Холодное воссоединение и не менее холодное утро заточило в Гию ту жестокость, что должна была навсегда рассечь их связь. Он полагал, что врач станет ещё одной ступенькой для его воли к освобождению.       Перед осмотром муж заблаговременно снял цепь. К большой гремучей цепи прилагался до обиды небольшой ключ, висевший у надзирателя на шее. — Веди себя хорошо, мой мальчик.       Вероятнее всего, семья хотела избежать лишних толков. Всё же Гию считал, что ни одна живая душа не была способна посочувствовать ему настолько, чтобы помочь сбежать из поместья и бросить вызов Ренгоку. Шаткое положение врача меньше всего вдохновляло на предположение, что он будет обладать исключительным состраданием.       Как он и думал, врач не подходил на роль спасателя. Им была красивая хрупкая женщина со стеклянными глазами, за которыми однако горел тихий, умиротворяющий свет. Она носила темно-синие, почти чёрное скорбное кимоно, если бы не красные маки в полном цвету на нем. Перед собой она держала большой плоский чемодан.       Вопреки всем ожиданиям, перед началом осмотра женщина сделала то, на что не осмеливался ни один из ее предшественников. — Не могли бы вы выйти? — с улыбкой сказала, наклонив голову. Вопрос адресовался альфе. — Зачем? – голос погнал по спине и рукам табун мурашек. — Мне кажется, ваше присутствие несколько стращает пациента. А чтобы поймать болезнь за хвост, мне надо узнать как можно больше, включая то, о чем ваш супруг молчит. — Другими словами, вы считаете, что вам он доверится больше, чем мне?       Гию пожалел о неожиданно сверкнувшем освобождении. Чем больше он брыкался или его тянули, тем сильнее увязал во власти Ренгоку, ревностно прижимавшего к себе Гию. Они сидели рядом с друг другом, альфа сжимал руку, как наручник. — Вы можете не поверить, но когда-то я тоже была женой. Всегда есть вещи, о которых жёны молчат при своих мужьях, — женщина не отступилась, а поставила себя под удар.       Значит, она была вдовой. Ренгоку едва ли оценил ее героическое откровение. Его вывел из комнаты личный приоритет, необходимость пролить свет на здоровье того, кто теперь был ему ближе всего, и возможные секреты.       Сам Гию знал, что, скажи он о своём заключении, она, быть может, искренне нахмурится, но что сделает со своими хрупким телом и не менее хрупким положением? Новая словесная баталия заставит Ренгоку сдавить своего заложника капканом ещё сильнее… – Как вас зовут? – спросила она. На её красивом лице жила тихая улыбка, не докучавшая яркостью, как у Ренгоку, не расплываясь в доброжелательности, она тихо светилась. — Томиока Гию… — Вы же Ренгоку? Ваш муж представил вас как Ренгоку. — Да?.. — вяло нашёлся Гию. Ренгоку Гию.       Слова не сочетались, словно бывшие в ссоре. Они были противоположностью друг друга, поэтому словосочетание казалось вымышленным, далеким от реальности. — Ренгоку-сан, чем омеги отличаются от других людей?       Как будто в колодец забросили камень и так не услышали ответа.       «Чего она добивается?» — Я хочу удостовериться, что вы обо всем знаете. Многие люди не знают обо всех превратностях своего организма.       Гию долго ловил ответ на безрыбье и, назвав жар, только попал в яблочко, попав в число тех многих.       Ничего больше он не назвал. — Омеги очень чувствительны к запахам. И в то же время омега выделяет свой уникальный запах, непохожий на другие, которым привлекают к себе внимание альф, — по мере рассказа врач приступила к распаковыванию чемодана, раскрыла сеть бликов, уложенные пробирки и флаконы… — У вас очень тонкий изящный аромат. Несмотря на то, что я женщина, я научилась слышать ваши запахи. Запах вашего альфы очень сильный, можно сказать, деспотичный. Альфы также источают запахи, как вы уже знаете, в основном их запах направлен на омег. Он может вызывать сексуальное возбуждение, как и страх, видите ли, альфы умеют контролировать свой запах, выделять его в меньшем или большем количестве. То, что они выделяют, с научной точки зрения, называется феромонами. Чем сильнее и образованнее альфа, тем лучше он умеет их контролировать, — она начала расставлять стеклянные флаконы, в в которых были завернуты бумажки. — Во время жара запах омеги становится необычайно сильным и привлекательным для альф, его называют «зовущим», совокупление в это время почти всегда приводит к зачатию детей.       Противное на слух слово извернуло в Гию особо болезненный нерв – спусковой крючок безвозвратно щелкнул, дав отмашку паники такой силы, с какой не спускались снежные лавины.       Ему надо было сбежать до начала жара, до наступления кошмара, в котором он будет носить ребёнка Ренгоку. — Помимо прочего, именно в это время омега может получить метку от альфы. Метка представляет собой укус в шею, но вам не стоит бояться.       Как можно скорее. — Метка изменит ваше тело, вкратце, научит его пахнуть очень схоже с вашим альфой, что будет защищать от посягательств посторонних альф. Изменение вашего запаха скажется и на вашем альфе: ваш запах станет отныне для него родным. Что из описанного мной осталось непонятно?       Все объяснение описывало извращённую жизнь в жестоком, чужом крае, где чудовища ходили по одной улице с людьми, а омеги либо прозябали в рабстве, либо прятались глубоко в горах.       От этого мира тошнило. — Ренгоку-сан, вас что-то беспокоит?       Единственным полным ответом было бы только то, как он разразится тем, что отвращение подтягивало к горлу.       Это не могло быть миром, в котором он жил, провёл детство, где случились его лучшие воспоминания.       Живот скрутило.       Он промолчал. Его желание порвать со всем, что вовлекало в связь его пол, увеличилось ровно до размера катаны, перепачканной кровью. Возникнувший образ вызвал новый рвотный позыв.       Непринятие выворачивало его наизнанку, его отвратительную пресмыкавшуюся природу. Говорило: гляди, ты не принимаешь себя. А он в ответ бы сказал: «Это не я». — Мне известно, что у вас не наступает жар. Этому может быть всего несколько объяснений.       Видимо, она сочла неуместным вынуждать его говорить и открыла первый флакон. — Скажите, пожалуйста, вы что-нибудь чувствуете?       Едва-едва бумага источала запах, словно только забрезжил рассвет. — Совсем немного.       Он решил пойти ей навстречу, чтобы скорее покончить с осмотром и разобраться с мутившей его паникой.       Второй флакон. — Ничего… Не знаю.       Третий.       Вдруг в нос ударил запах Кёджуро. Флакон ничем не отличался от других, но показался роковым. — Запах… — а кого он не договорил. Кем он был? Имя не выходило из горла, не как комок, но распространившийся по телу обжившийся яд. Дыхание сперло до слёз. — Сильно? — Сильно.       Четвёртый.       Запах яркий, безобидный и приятный настолько, таких цветов не бывает. Гию никогда его не встречал. — Вы ничем не больны, — ошарашила она его сразу после четвёртого флакона. — Первый флакон содержит запах омеги. Второй – альфы, для третьего я несколько минут назад взяла слюну вашего мужа. А четвёртый – это запах ребёнка-омеги.       Как на третий пришёлся удар сердца, так он и не прекращался. — Могу поздравить вас, вы беременны.