Свет

      Камадо проснулся в месте, напоминавшем госпиталь, на одной из кроватей, стоявших друг напротив друга вдоль стен. Пусто, хоть шаром покати. Он один.       Холодно.       «Жар прошёл!» — осенило его. Когда он попытался выяснить, куда попал, то столкнулся с девочкой в докторском фартуке. Она рассказала, что они находятся в доме милосердия под покровительством поместья бабочки. Принёс его сюда слуга Ренгоку. — Ренгоку-сан был там? — Извините, я не знаю. Ваш лечащий врач сказала, что вы можете уйти, как только проснетесь. Теперь вы в полном порядке. Вас ждут.       Камадо поблагодарил маленькую девочку за все, о чем он знал и не знал. Его подгоняло сосущее чувство тревоги, как будто образ Томиоки разбился раз и навсегда. Ему казалось, что человек, ожидавший его, не мог быть им.       И упал на колени в пыль, не взирая на новое кимоно, которым его кто-то облагодетельствовал. Ожидавшим его человеком оказался господин с рыжим отливом волос и умиротворяющим взглядом. Томиока пропал.       Ожидавший Камадо господин стал поднимать его на ноги, растерянно спрашивая, не стоит ли вернуться в палату. Но Камадо, скорый на действия, поднялся, приняв помощь.       Сабито, как он представился, объяснил, что интересовался приезжавшими в постоялый двор юдзё. Служанки навели его на улицу гиацинтов в районе красных фонарей, откуда его уже послали в дом милосердия.       Никто на его пути и словом не обмолвился о Ренгоку       И тогда Камадо выразил страшное предположение, что Гию был забран в поместье Ренгоку. Никто и слова плохого не смел произнести об этой семье, поэтому молчание могло значить только одно.

***

      Он хотел его, но больше всего он хотел, чтобы Гию хотел его.       Он представлял, какой ужас вселил в омегу своим поступком.       Нервно подрагивающие руки выводили бесконечную гряду кругов. Пленка спокойствия, словно рисовая бумага на сёдзи со всех четырёх сторон, рвалась, подставляя его омегу под удары реальности. Осознание происходило рывками человека, скатывавшегося по лестнице.       Нет дому.       Нет сестре.       Нет охоте.       Нет свободе.       Гию зарыдал, сквозь пелену слёз уже не различая, где он находится, когда его похититель-муж сделал один кощунственный поступок за другим (на дне сознания ещё извивались и соединялись мысли, глядя с глубины воспаленно ненавистными глазами на Ренгоку).       Ренгоку насильственно прижал Гию к себе, как будто он хотел утешить его!       Со дна поднялось зловещее пламя: Гию кинулся на него, схватился за шею и сжал, однако Ренгоку не сопротивлялся, как и перед первой их ночью.       Как будто одна бездна заглянула в другую, желтые, непримиримые, полыхавшие, сжигавшие, стиравшие с лица земли все вместе с собой и леденящие, вскрывавшиеся, как лёд, и крошившиеся градом, искрами и иглами, чтобы незамедлительно растереться в пыль.       Какое-то время они обоюдно ненавидели друг друга. Ренгоку испытал позыв убить.       Короткое противостояние довело его до крайности, он выпустил феромоны в оглушительном объёме, сделав так, что руки с шеи спали, а сам Гию согнулся к низу живота.       Тело омеги естественно ответило на зов альфы. Таким образом альфа не оставил себе выбора.       Он проверил, не начался ли у Гию жар. И был уязвлён тем, что омега не сдавался. Количество выделений он никак не равнялся на течного омегу.       Все возможные сроки прошли. Он болен? Тем не менее реакция на запах говорила об обратном: за секунду омега становился податливее глины.       Он провёл жар с другим? Исключено, в спланированном Ренгоку побеге не нашлось бы ни единой бреши, через которую мог бы проникнуть омерзительный нос другого альфы. Кроме того, телохранитель стоял за стеной что в постоялом дворе, что в публичном доме. А в чтении запахов у него едва ли можно сомневаться.       Непонятно. «Нужно позвать врача» – вышла мысль на первый план.       Как он хотел наконец-то соединиться с ним в жар, когда омега сам произведёт на свет желание быть с ним, когда оборона головы изменит ему. Единственное, что Ренгоку не мог сделать и желал больше всего, – зачать за обороной мысль отдаться, постараться привыкнуть и полюбить.       Определенно, не следовало сажать его на цепь. Но Кеджуро подался первым.       Хозяйка выбрала увальней с улицы ещё хуже, чем он представлял. Как только смердящие щупальцы обвили омегу, Кёджуро, прогорев, как щепка, потерял терпение.       Тотчас закрался страх. Его мальчик непременно не оставит попытки, не выучив урок, он кинется в ловушку таких же дикарей, и в этот раз Кеджуро будет не в силах его спасти.       Его контроль нависший паучью сетью над Гию дрогнул, повеял малейший ветерок сомнений.       И тогда Ренгоку испугался не на шутку. В ту же секунду решение было принято. *** — Ты хочешь есть, мой мальчик? — спросил Кеджуро, сидя рядом. Он как будто монополизировал область зрения Гию для одного себя и был последним и первым, что увидел Гию вчера и сегодня.       Цепь оставалась на месте.       Ночь не прошла незаметно. Между ног больно тянуло. Догадки уступали стеклянно чистой памяти, отраженной за стеклянными глазами.       Ночью Кеджуро по-хозяйски брал его раз за разом, выдавливая все возможное из него. Соответственно, ничего не осталось.       Как на злость, жар не начинался.       Муж взял у слуги поднос с едой, поставил на котацу в углу комнаты и перенес все на футон, где лежал Гию. Ножки котацу обступили его с двух сторон, чем затянули удавку на горле.       Следовало сесть и – навязанный завтрак перед тобой, как проход на эшафот. Желтизна дьявольски глазела из стороны.       До некоторых пор он лежал, как кукла. А потом взял и перевернул котацу вверх дном. Фарфоровые пиалы разлетелись вдрызг, рисовые зерна рассеялись по одеялу, слившись с хлопковой тканью, и только в овальном отверстии пододеяльника зерна выступили на шёлковом журавлином небе вышитом на одеяле.       Как ни печально, богатства теряли свою цену сразу после приобретения. Презрение Гию к роскоши дома сейчас достигло пика, от шёлка словно разило похотью избалованного вкуса, кимоно было тошнотворно тёплым, письменный стол – ненавистно строгий.       А альфа был безобразно пугающим в этих развратных обстоятельствах, когда один подчиняется другому.       Ренгоку слегка удивленно прогнул бровь. — Так ты хочешь поиграть? — сказал он хладнокровно. Нагнулся и, взяв омегу за волосы, грубо притянул его к своему лицу с широко распахнутыми глазницами, откуда стал вытекать жидкий желтый яд. — Камадо, Канроджи, Томиока, не будешь ли ты так добр взять ответственность за их жизни, вместо меня? Всем так или иначе грозит оказаться в публичном доме, в котором ты был. Или тебе безразлично, по сколько дюжин их будут иметь и сколько ублюдков народиться от таких связей?       Громко-громко. Набат бьющие слова создали коридор эхо, где Гию заперли ещё уже и теснее прежнего, кроме того коридор сужался.       Каких связей?       Ублюдки?       Будут иметь?       Он схватился за голову. — Это тебе не грозит, — простое и абсолютно абсурдное утешение. Сдавленные плечи. — Что? — надломленный всхлип.       Тишина. — Я всегда буду защищать тебя, — ни отблеска бравады, ни намёка на надежду. Затем была выдержана пауза, будто такой, как он, ещё не продумал всё наперёд, — Даже если ты бесплоден. — Бесплоден?       Итак слова потеряли смысл, они ещё докучали странным незнакомым звучанием. — Почему?.. — Нет жара. Детей зачинают во время жара. Возможно, я виновен в том, что твоё тело теперь отвергает своё назначение. Подобное случилось с Шинобу. — Зачем тогда я тебе!?       Темперамент Ренгоку, казалось, теперь перешёл в Гию. Первый промолчал.       Повисла небывалая тишина. А позже на горле сошлась гурьбой больших грубых пальцев тяжёлая удушающая цепь. — Не повышай голос в моем доме, — сказал тяжёлой чеканкой сурово, сжав горло так, будто теперь он точно намеревался убить.       Словно Гию заигрался в клетке с тигром, позабыв, что такое тигр, и только его одернули, страх съел его целиком.       Он застыл.       Как он мог забыть, кто перед ним? Большой, подавляющий в силе и власти, затмевающий все живое, как божество или противник божества, чьего пальца хватит размозжить человека о гальку.       Фигура альфы увеличивалась по мере роста страха, который она вызывала.       Гию не верил, что это существо пощадит его из любви. Оно играло с ним так же, как Гию с ним, но на порядок выше, на порядок внимательнее... И со своего более высокого уровня руководил всем сверху вниз.       Как он узнал, где искать омегу? Дело в том, что он альфа?       В свете пугающего образа, беспредельной власти Кеджуро над происходящим объяснение могло быть только сверхъестественным.       Хватка так и не переросла в смертельное удушение. Напротив, пропала, но облегчение не пришло. — Гию, мой мальчик, — даже прозвище обрело какой-то трепещущий оттенок, когда Гию осознал себя несравненно меньше, слабее и безвольнее по сравнению с говорившем. — Будь послушным: так будет легче. ***       Ренгоку Кёджуро послал за лучшим врачом, лечившим омег. Так как она была в поездке, ей предстояло ещё вернуться в город и только потом засвидетельствовать своё почтение семье Ренгоку.