Двое, трое

Шаула ненавидела запах мёртвой земли. Он и могильный камень были её первыми осознанными воспоминаниями. Под горкой в земле, говорила сестра Медуза, была их мать. Сестра Арахна и какой-то мужчина стояли рядом. — Я довезу вас до дома. Арахна утёрла лицо. — Да. Спасибо. Шаула ненавидела запах мёртвой земли. А любила она слушать голоса своих старших сестёр. *** Отправив Шаулу в их комнату, Медуза слушала через своих змей, как Арахна утяжеляла душу парня. — Что же теперь делать? — Как я прокормлю их двоих? — Милош, мне так страшно! А этот человек обнимал её, обещал помочь, клялся в собственном могуществе отвратить любую беду. Милош смотрел, как она заходит в дом, как оборачивается на него перед тем, как закрыть дверь. — Ты выйдешь за него? Медуза понимала, что спрашивает глупость, ведь ведьмы не связывали себя клятвами. Но и гадина эта никогда до этого не плакала, никогда не представала такой беспомощной, никогда не приводила в дом мужчину. Однако Арахна повернула своё лицо, и было оно как и всегда бело и красиво. И Медузе стало первые жаль кого-то. Даже боги оказываются бессильны перед коварством ведьмы. *** Арахну тянуло отплеваться. Рассмеяться во весь голос и отплеваться, выблевать из лёгких воздух, чтобы в них вошёл новый, чистый. Её осудят, если она не будет оплакивать мать, какой бы никчёмной та ни была, её осудят, если она не будет заботиться о мерзких младших сёстрах. Она была красива, и этого, конечно же, было ничтожно мало для богатых родителей Милоша. Пока Арахна оставалась для сына стареющего градоправителя лишь милой мордашкой, с ней мирились, пока не претендовала на что-то большее, чем подарки и свидания, она была в безопасности. Но Милош был юн и слеп, верил в торжество любви над статусом. Ещё с месяц ведьма могла вытерпеть влюблённость в неё человека, ведь пока она изображала убитую горем дочь, он не решался заговорить о будущем и дарил ей всё, что было нужно для хорошей жизни. Все деньги и драгоценности она бережно принимала и тщательно скрывала от пронырливой Медузы. Ещё пару месяцев, думала Арахна, и она сможет покинуть этот затхлый город. Ещё немного, думала ведьма, и она сможет воссоединиться с богом. *** Слёзы в глазах Арахны застыли, не проливаясь. — Не можем быть вместе? Он любил, когда она легко склоняла голову, но ненавидел, когда притворялась покорной.  — Не хочу думать о худшем, но лучшего пока я не придумал. Его мир был слишком юн, в нём не существовало бога, желавшего вознести ведьму. — Так давай подумаем вместе. Я могу применить знания ведьм, я придумаю… «Сможет ли оно остановить ведьм?» Эйбон помолчал, прежде чем уверенно ответить: «Вероятно». Весь мир, казалось, ополчился против них в своём гармоничном ходе. Шинигами не стать человеком, ведьме не стать человеком, и одно лишь её неверное действие подпишет ей приговор. — Сегодня дивный день. Шинигами чувствовал, как руки Арахны сжались и разжались от бессилия. Она обвила ими его шею, зарыла лицо в чёрной плоти его плеча. Он ушёл, как уходил обычно, Арахна потянулась к нему, как обычно. Бог, как ни силился, всё равно не мог чувствовать прикосновений, и оттого перестал их воображать, однако Арахне эти моменты были нужны, она от них дышала легче, улыбалась.