О том, кто хочет защищать

      Когда Какаши был пацаном — к нему не приставали из-за маски ни ровесники, ни люди постарше, никого не волновало, что у него там. Одних интересовало лишь то, насколько он ловок для того, чтобы играть, а другие считали, что мальчик не отличается хорошим здоровьем и даже порой давали знать о своем сочувствии вслух. Иногда дети, по беспокойству родителей, спрашивали о его самочувствии, вызывая недоумение.       — Нормально я себя чувствую, давайте играть, — только и ворчал Какаши. Ребята сразу забывали об этом разговоре, начав пересчет, а Какаши было неловко — совсем немного, но этого было достаточно, чтобы понизить его сосредоточенность на короткое время.       В Академии маской интересовались и того меньше — только Гай по началу не мог отвязаться от вечных вызовов. «В случае проигрыша ты покажешь мне свое лицо, Какаши!». А после смерти Сакумо и совсем успокоился с вызовами на какое-то время, а потом ставки в его вызовах стали другими, больше какого-то символизма их соперничества, нежели любопытства или попыток поддеть. «Детство кончилось», — пришел к выводу Какаши, когда в очередной раз уложил Гая на лопатки.       После этого Какаши считал, что больше никто не будет пытаться залезть ему под маску — разве что обсуждать за спиной «тайну за семью масками». Его это забавляло, особенно по наступлении мирного времени. Нашлось много интересных слухов, над которыми можно было посмеяться, но не громко — ведь люди шушукались буквально за стенкой, не зная, что объект их сплетни совсем рядом. Для Какаши не было сложным сдержать смех — сложнее было сохранить обычное безразличие во взгляде, когда сплетники решились зайти за угол и натыкались на него.       — Какаши, простите нас, мы не хотели       — Не поймите нас неправильно… — наперебой начинали сыпать в извинениях они, заставляя Какаши вновь чувствовать неловкость и отмахиваться от этих глупостей.       — Все в порядке, — улыбался он. — Обычное человеческое любопытство, это бывает.       И люди кланялись, еще раз извинялись и пятились, расчищая ему дорогу.       Неловкость от этого никуда не пропадала, но тут же исчезала, когда он заходил в комнату, где прохлаждались джонины-однокашники, которым было давно все равно, что у него под маской — все знали какой он товарищ.