Навылет

Наверное, Джонхён мог бы любоваться её профилем часами. Возможно даже днями или неделями, но единственное, что ему было позволено — эти жалкие пять минут в день, когда Дженни, тихо ненавидя его, швыряла очередной подарок в его кабинете и кричала о том, как же сильно ее от него тошнит. А потом замирала на несколько секунд, глядя в окно. Мечтая о свободе. И вот эти несколько секунд тишины, и взгляд сквозь него — самое большое сокровище. Он хотел её поцеловать, с той самой первой минуты, когда Дженни полумертвая от испуга вытирала кровь, сжимала его руку и абсолютно незнакомому человеку обещала, что все будет хорошо. Но к сожалению Джонхён не знал, что такое хорошо. Всю свою жизнь он знал лишь, что такое плохо. Что такое боль от потери матери. Эти бесконечные рыдания пятилетнего мальчика, который скучал, который так несправедливо был брошен. А еще Джонхён знал, что такое, когда твой отец не спасает тебя от чудовищ под кроватью, а сам является самым страшным монстром. Знал, что такое, когда ты должен убить, иначе убьют тебя. Боль и кровь — его единственные спутники жизни, его игрушки и его лучшие друзья. Его сущность. Так было, так есть, а будет ли так дальше? Если представить хотя бы на один короткий миг, что Дженни… Да, он очень сильно хотел её поцеловать и поверить, что все действительно будет хорошо, вот только Дженни его ненавидела. Это всегда читалось во взгляде, так обычно его мать смотрела на отца. Когда отец её бил, и когда он валялся в её ногах, вымаливая прощение, всегда один и тот же пустой, ненавидящий взгляд. Точно такой же, которым Дженни смотрит на него двадцать четыре на семь. Когда человек становится монстром? Когда он сам стал таким монстром? — Лучше бы ты тогда сдох, — тихий шёпот и тот самый отравляющий душу взгляд. — Не раньше, чем ты станешь моей, Джен. — Люди не живут вечно, а особенно такие мрази, как ты, — это было даже мило. По сравнению со всем тем, что он слышал до этого. На протяжении месяца, каждый день новое оскорбление, новый плевок в лицо, новое пожелание отправляться в ад. Знала бы ты, моя милая Дженни, что в аду я жил до встречи с тобой. Каждый день, который был пустой до невозможности. Каждый день, который приносил лишь усталость и желание как можно дольше спать, а лучше вообще никогда не просыпаться. Потому что это тяжело — жить, когда внутри пусто, а снаружи всё не то, и все не те. Сложно это — жить, когда ты даже наполовину не ты, а какой-то слепленный ублюдком-папашей механизм, не способный ни на что и никому не нужный, даже тому самому папаше. Тридцать лет такого ада, а потом одна ошибка, и ты уже лежишь в подворотне, истекая кровью, надеясь, что вот тот самый день, когда ты заснёшь и не проснешься, но нет. Тебя спасают. Спасают и смотрят в душу. Да смотрят так, что теперь моя душа рваная — вся о тебе. Джонхён усмехается и вливает в себя очередную порцию виски, желая лишь одного — смотреть на ее профиль часами. А может даже днями, месяцами или годами. Дженни ведь действительно очень красивая, такая, которую хочется держать в своих руках и гладить по волосам. Вдыхать этот легкий шоколадный аромат и понимать, что да — действительно будет хорошо. Что это самое «хорошо» существует и стоит рядом, улыбается и смешно морщит нос. Интересно, каково это — видеть её улыбку? Наверное, он бы отдал весь воздух этого мира ради того, чтобы дышать её улыбкой. А Дженни стоит напротив и понимает, что всё до невозможного отвратительно, что вся ее такая налаженная, продуманная до мелочей жизнь пошла к херам. Просто взяла и в один момент превратилась в одно большое ничего. Все планы, родители, друзья, жених — исчезли, будто бы их никогда и не было. Когда человек сильнее всего сожалеет? Раньше ей казалось, что вся ее жизнь какая-то не такая, слишком обычная, слишком спокойная. Она ни черта не ценила ни своих друзей, которые в периоды её тяжелой депрессии были рядом и вытаскивали ее из этой ямы. Она не ценила родителей, которые каждый день вставали раньше и готовили завтрак, чтобы Дженни поела перед университетом и не портила свой желудок бутербродами. Она не ценила даже Чонсока, который любил ее больше себя самого, который покупал подсолнухи и диски с ее любимыми мультиками. Когда человек сильнее всего сожалеет? Месяц назад Дженни бы сказала, что тогда, когда твоя первая любовь оказывается самой большой скотиной в мире и женится, ничего тебе об этом не сказав. Или тогда, когда нет никаких моральных сил, и ты разбита настолько, что скорее всего не закроешь сессию и вылетишь из универа на последнем курсе. Или, может, тогда, когда набрала пару лишних кило и не влезаешь в любимые джинсы. Но нет, человек сильнее всего сожалеет тогда, когда оказывается заперт в одном доме с психопатом и лишается друзей, завтраков и дисков со своими любимыми мультиками. Она думала, что спасает человека, а в итоге спасла чудовище, которое разрушило всю ее жизнь. Чудовище, которое вместо благодарности отплатило похищением и одержимостью. Чудовище, которое судя по всему считало, что любит её. — Я хочу домой. — Домой? Та дыра, из которой я тебя забрал, поверь, далека от понятия «дом», — он всегда говорил тихо. И Дженни пугало это больше всего. Человек, которого невозможно вывести из себя — неуязвим. — Эта холодная, кирпичная коробка в комплекте с психом, поверь, тоже далека от понятия «дом». Он снова закурил. Джонхён слишком много курил, слишком много вливал в себя алкоголя и слишком пугал её. Тогда, в переулке, весь перебитый и раненый он показался ей хорошим. Тогда, когда из последних сил сжимал ее ладонь и смотрел в глаза. Смотрел так, будто она — весь мир. На нее даже Чонсок никогда так не смотрел, даже ублюдок бывший, вокруг которого она выстроила всю свою жизнь, которому она отдала всю свою душу, никогда так не смотрел. Естественно Дженни не оставила его там не из-за какого-то взгляда, а из-за того, что как это вообще можно оставить раненого человека в переулке и уйти? Она вот не смогла. Каким-то чудесным образом дотащила его до своего дома и обработала все раны. В этом районе бесполезно было вызвать врача, никто в здравом уме бы туда не сунулся. И она тогда даже не подумала о том, почему этот побитый незнакомец сунулся. Потому что он был бандитом, который заправлял крупной группировкой и который после той ночи захотел Дженни. Просто захотел и получил как по щелчку пальцев. Спустя неделю она возвращалась домой из университета, но не вернулась. Не пришла и не позвонила родителям, не сообщила, что наконец-то закрыла сессию и сможет доучиться оставшиеся три месяца. Не встретилась вечером с друзьями и не выпила свой любимый яблочный сидр. Не пошла с ночевкой к Чонсоку, чтобы послушать музыку и поесть пиццу. Тем вечером она не вернулась домой, она попала в ад, где главный демон носил красный костюм, пил виски и каждый раз смотрел прямо в душу, обещая эту самую душу забрать себе.