Навылет

Прошло два дня с момента их последнего разговора, Джонхён просто взял и уехал, ничего ей не сказав. Не то, чтобы это было плохо, просто любое затишье всегда наступало перед сильной бурей, а Дженни была совершенно не уверена, что выстоит следующую бурю и не сломается. Она просто очень сильно устала все время стоять на своих ногах и проходить через очередное дерьмо, всё еще веря, что впереди точно наступит белая полоса. Она всегда была такой — глупой идиоткой, которая не смотря ни на что верила, что впереди ждёт только хорошее. Что после дождя засияет солнце, вот только в ее жизни после очередного дождя шёл новый дождь, ещё более сильный и мерзкий. А она все стояла на своих ногах, подняв голову и мокла, ожидая тепла. Так было всегда — тихо и пусто вокруг, несмотря на шумные компании, вечеринки, выезды на природу с родителями. Всегда вокруг нее было так тихо и пусто, как в этой мрачной комнате. У нее внутри жил тоскливый, одинокий зверь, которого нечем было кормить. Вечерами он выл, всегда чего-то ждал. И дождался. Этот зверь перестал плакать, когда в жизни Дженни появился Хёнбин. Совершенно случайно она встретила его как в самом глупом фильме — в кафе, испачкав его светлую толстовку своим облепиховым чаем. Он был высоким и очень злым, она помнит до сих пор, словно это было вчера, его взгляд. Нахмуренные брови, складка на лбу, крайняя степень возмущения. И она, которая на три головы ниже, стоит и не может сказать ни одного слова, потому что его глаза с самой первой секунды стали ее маленьким миром. — Простите, я не… — Смотреть надо, куда идёшь, дура, — наваждение спало мигом, и внутри Дженни поднялась волна ярости и какой-то глупой обиды на этого незнакомого парня, наверное, ей просто стало очень жаль, что то, что она увидела в его глазах оказалось фальшивым. — Манерам не учили? Я вообще-то хотела извиниться, но теперь рада, что этого не сделала, — она первая прервала их зрительный контакт. Обошла этого громилу и направилась к выходу, внутри очень злясь на себя за это послевкусие сожаления. Ведь Дженни было не свойственно о чем-то сожалеть, особенно о незнакомце, который…что? Оказался мудаком, хотя что-то внутри ее с первой секунды вопило, что-то внутри так яростно хотело его обнять. Так вообще бывает? В ее жизни так не было никогда, она даже друзей обнимала редко. Она любила обнимать разве что свою собаку, которую нашла на улице и притащила домой, отмыла, накормила и оставила в своей жизни навсегда. Потому что тогда что-то внутри тоже кричало «Дженни, это твое. Бери.» Она настолько погрузилась в свои мысли, что совершенно не заметила, как уже давно вышла из кафе и на автомате переходила дорогу, она настолько задумалась, что не слышала ни крики людей, ни сигналы автомобиля. А в следующий момент она уже лежала на земле, окутанная запахом самого вкусного в мире одеколона. Лежала на холодном асфальте и слышала, как бешено стучит сердце. Чужое, не её. Перед глазами была бежевая толстовка с огромным пятном облепихового чая. А внутри вдруг стало очень тепло, когда тот самый хамоватый незнакомец встал и подал ей руку. Когда он так бережно помог ей подняться и смотрел в ее глаза так, словно Дженни была ему очень дорога, так, словно он переживал. Так вообще бывает? В её жизни такого не было никогда. — Смотреть надо, куда идёшь… — Дура, — она сказала это тихо и разревелась. Скорее всего от шока, от осознания того, что всего несколько минут назад могла умереть. Скорее всего от этого, и совершенно точно не от того, что стояла в объятьях абсолютно незнакомого человека и в объятьях его самого вкусного в этом мире одеколона. Из воспоминаний ее вырвал стук в дверь. Это была служанка, которая принесла очередной поднос с едой, надеясь, что в этот раз Дженни поест. Но Дженни не ела уже полтора дня, глупо полагая, что с помощью этого сможет достучаться до Джонхёна и, наконец, убедить его в том, что она действительно хочет отсюда уйти. Она не знала, как до него можно донести эту мысль, ведь ни разговоры, ни крики, ни обвинения, абсолютно ничего не помогало. Она его боялась, считала психопатом и хотела как можно быстрее выбраться из этого жуткого места. Прошло чуть больше месяца ее пребывания в этом доме. Она даже не знала, где именно находился этот дом. Что, если она уже была не в Корее? Что если этот псих похитил ее для того, чтобы продать в рабство или на органы? Ведь никто из прислуги с ней не разговаривал, на улицу она не выходила, все окна были с решетками, а двери вечно закрыты. Единственное пространство, где ей было позволено бывать — этот темный, огромный дом с кучей пустых комнат. Даже сам Джонхён, хотя Дженни не была уверена, что это его настоящее имя, здесь не жил. Он часто приезжал и пытался наладить с ней контакт, но после очередной ссоры каждый раз уезжал. Дженни действительно не понимала, чего этот больной человек от неё хотел? На что он рассчитывал, когда ее похитил, удерживал здесь силой и пугал до дрожи в коленях? Она не понимала, почему он так сильно ей одержим. Она просто помогла ему, когда он был ранен. Сделала то, что делают врачи и медсестры, ну или нормальные люди, у которых есть совесть и базовые навыки в оказании первой помощи. Она видела одержимость в его глазах. Точно такую же одержимость Дженни видела лишь однажды, когда от знакомой узнала о том, что Хёнбин женился. Когда она разгромила всю свою квартиру и сидела, окруженная осколками, с кучей порезов на ногах и руках. И тогда она увидела свой взгляд в зеркале напротив. Взгляд абсолютной маниакальной одержимости. В этом взгляде человеческого было меньше, чем у раненой волчицы, которая не сумела защитить свое. Дженни тогда долго сидела и смотрела на себя, понимая, что внутри теперь дыра. Эта дыра никогда не зарастет и не исчезнет. Понимая, что все эти порезы на руках и ногах одно большое ничто по сравнению с тем, как разбита её душа. А потом она очень долго и громко плакала. Плакала и понимала, что этот её совершенно дикий крик такой тихий по сравнению с истерикой ее внутреннего вечно одинокого зверя. Зверя, который привык к теплу. Который стал ласковым. Который теперь снова сидел один в темноте и выл. Она смутно помнит, как поднялась и начала собирать все осколки с пола, смутно помнит, как пыталась собрать тогда себя. Дженни только через пару месяцев поняла, что себя она тогда ни капли не собрала. Поняла это в очередную бессонную ночь, когда приняла снотворного в три раза больше нормы. Когда очнулась потом в больнице и долго ни с кем не разговаривала, потому что ей было стыдно. Потому что она даже смотреть не могла в глаза своим друзьям и родителям. Себя она тогда возненавидела с новой силой. За собственную слабость возненавидела, и это было лишь начало её персонального ада, из которого выйти до конца так и не получилось. Была долгая терапия со специалистами, была также и затяжная депрессия, которую она глушила алкоголем и различными веществами. Потому что они помогали не чувствовать, не понимать. Они помогали ей не жить, хотя фактически она была жива. Гуляла с друзьями, общалась с родителями, смеялась над глупыми шутками и слушала веселые песни. Но внутри было так омерзительно пусто. Даже зверь уже не выл и ничего не ждал. И Дженни построила видимость для окружающих, что у нее все «хорошо». А ночью, когда она оставалась сама с собой, то зачатую просто долго лежала и смотрела в темноту, глушила свою пустоту алкоголем и мечтала о том, чтобы вокруг стало «тихо». И вскоре ей удалось даже эту тишину создать, запереть все свои мысли глубоко внутри и поверить, что всё. Этот этап пройдет, она полностью здорова и даже может меньше пить. Эти месяцы тишины, наверное, за последнее время были для нее самым дорогим подарком. За эти месяцы она не то, что для окружающих, она для самой себя построила видимость, что все «хорошо». Дженни действительно поверила в это пресловутое «хорошо», стала чаще проспаться по утрам с хорошим настроением, стала чаще просто хотеть просыпаться по утрам. Закрыла все свои долги по учебе, планировала летом поехать заграницу с друзьями, хотела даже дать Чонсоку шанс и попробовать с ним встречаться. И что в итоге она получила после всего этого пиздеца? Что она получила, когда наконец поверила и начала немного дышать? Новую порцию дерьма, которое еще хуже. Она двадцать четыре на семь заперта неизвестно где, неизвестно с кем, так еще и в полной изоляции. Не вылечив до конца свою депрессию, не успев хотя бы попытаться жить «хорошо». — Господин Ким приехал и хочет вас видеть, — это снова была все та же молчаливая служанка. Она бросила на Дженни робкий взгляд и открыла дверь. — Я плевать хотела, что твой господин Ким хочет. Передай ему, чтобы он отправлялся в нахер, — служанка еще три минуты помялась в дверях, но потом поняла, что Дженни действительно никуда не пойдет и тихо закрыла за собой дверь. Она услышала его шаги еще за несколько секунд до того, как Джонхён зашел в комнату. Он был явно зол и недоволен, тем фактом, что какая-то девчонка так открыто демонстрирует свой большой похуй в его сторону. — Кажется, я просил тебя спуститься вниз. — Кажется, я уже сто раз сказала тебе, куда ты можешь идти со своими желаниями касательно меня. — Ты испытываешь мое терпение, моя милая Джен, — наверное, это действительно было последней каплей. Что-то в голове Дженни щелкнуло и она просто молниеносно вскочила и кинулась на Джонхёна, она начала колотить его руками, толкать и бить. Она вообще никогда никого не била, но его сейчас — со всей силы. И судя по всему, удача сегодня впервые в жизни была не ее стороне, потому что он явно этого не ожидал. Потому что она была настолько зла, что вложила в эти удары все свои силы, и Джонхён ошибся. Всего на секунду, которой было достаточно, чтобы она сбила его с ног. Всего секунда, и он упал. Упал с лестницы и не двигался. И Дженни сорвалась с места, совершенно не представляя, куда ей бежать, есть ли охрана, сколько их человек. Сколько у нее минут до того, как они поймут, что она сделала с их боссом и прострелят ей бошку. Она не любила бегать, и, наверное, никогда в жизни не бегала так быстро. Но сейчас она бежала изо всех сил, падала, сдирала свои колени, но вставала и бежала дальше. Не разбирая дороги, просто бежала вперед. Она выскочила на улицу и огляделась. Всего несколько секунд, чтобы понять — по периметру везде забор, ворота закрыты. И ей, возможно, скоро придёт конец. — Ещё шаг, и ты очень сильно пожалеешь о нём, моя красавица, — она не оборачивалась. Она узнала его голос, потому что за последние дни только его и слышала. Но этот голос словно и не Джонхёну принадлежал вовсе, настолько он был леденящий душу. Она не оборачивалась, потому что боялась, что если увидит его глаза, то просто упадет замертво от страха. — Сейчас ты сама возвращаешься в дом, иначе я тебе помогу. И Дженни медленно повернулась. Наверное, в тот момент она поняла, что лучше бы охранники прострелили ей голову, потому что то, что ждало ее впереди, было гораздо страшнее.