Навылет

Дженни лежала одна, с закрытыми глазами. И думала о том, что она этого человека совершенно не понимает. У него явно были очень большие проблемы с головой, он точно был психопатом, вот только, чего Джонхён хотел от неё? Ей не удалось убежать, и когда он злой до предела её поймал, она подумала, что вот и все, ей теперь точно не жить, что сейчас ей свернут шею или пустят пулю в лоб, настолько бешеным был его взгляд. Но нет, этот слетевший с катушек демон всего лишь запер её одну в комнате и даже не сказал ни слова. Просто запер и все. Изоляция на нее очень плохо влияла, потому что уже в который раз в голову лезли непрошеные мысли, непрошеные воспоминания. Чувства, которые она очень долго душила и считала, что убила. Чувства, за которые она себя так и не простила. Она не простила себя за то, что тогда так легко и просто сдалась Хёнбину, что так легко и просто упала в него. Утонула и с удовольствием шла ко дну, не замечая того, что это далеко не тот океан, в котором следует тонуть. Там даже плавать не стоило. Он с самого начала был грубым и закрытым, с самого начала не внушал никакого доверия, но Дженни это не волновало. Её волновало лишь то, как громко её душа кричала о том, что «это твоё», «это тепло», «это стоит всего». Но в итоге это не стоило ничего. Дженни действительно не понимала. Она много думала, но никак не могла понять — почему. Почему все то, от чего у нее сбивалось дыхание, всё то, что заставляло её еле сдерживать улыбку при их встречах, в итоге оказалось одним большим нихуя. Она раньше ведь тоже любила, ну точнее думала, что любила. Думала, что те детские фантазии и бабочки в животе — любовь. Но нет, все что было до Хёнбина, было на самом деле пусто. И все что осталось после него — тоже. Пустая жизнь, пустые дни, пустые надежды. Как вообще человек может так болеть человеком? Как вообще возможно настолько сильно почувствовать чужую душу, настолько её услышать, что потом без этой самой чужой души всегда будет тихо? Все воспоминания, которые она так тщательно собирала и прятала в своей голове как можно глубже, сейчас душили. Снова стягивались петлей вокруг глотки и заставляли хрипеть. Заставляли рыдать, накрыв голову подушкой. Заставляли помнить. Его запах, его взгляд, его улыбку, которая появлялась так редко и только рядом с Дженни. Помнить такое — чудовищно больно. Ужасно — слышать его смех и такой добрый голос, даже зажав уши, слышать то, как нежно он зовет ее по имени. Её имя почему то именно из уст Хёнбина всегда звучало словно самая нежная колыбель. Она любила его голос, как и все остальное в нем. Хотя голос был обычным, даже не хриплым, просто голос как голос, но для нее — целый мир. Хёнбин не умел и не любил петь, а когда пел, то делал это очень тихо, но он пел, когда Дженни просила. И в эти моменты она сидела, боясь пошевелиться. Сидела так тихо, чтобы слышать каждое слово, чтобы просто слышать его. В этих моментах было свое особое волшебство. Волшебство, которое ей снилось потом по ночам в кошмарах, когда она узнала, что Хёнбин женился. Наверное, было много их моментов. Эти моменты морально уничтожали Дженни на протяжении всех долгих месяцев терапии и беспросветного отчаянья, которое она топила в алкоголе. Но в то же время их было так ничтожно мало, потому что их, её и Хёнбина вместе, никогда не существовало. Они встретились случайно, случайно Дженни услышала его душу, а потом также случайно осталась одна, разорвав свое сердце на такие мелкие кучоски, что его было уже не собрать. Она разорвала его, потому что своими собственными руками вырывала оттуда Хёнбина. Вырывала и выбрасывала снова и снова, надеясь, что он не вернется. Но он возвращался. Во снах, в те редкие минуты, когда она отпускала контроль над своими мыслями. Или он находил ее в те моменты, когда она меньше всего этого ждала. Но он всегда находил и всегда возвращался. Но потом Дженни научилась это контролировать. Вырвала Хёнбина с концами, а свое рваное сердце просто оставила там — внутри. Она даже не пыталась его чинить, она просто заставила его замолчать. Посадила под замок и заставила плакать в темноте и одиночестве без шанса на спасение. Точно также как Джонхён поступил с ней сейчас — запер в одиночестве. В таком тихом и липком одиночестве, в котором можно сойти с ума. И она почти сошла, потому что, открыв глаза, увидела солнечное утро, а не темную комнату. Увидела Хёнбина, который лежал рядом с ней и смотрел прямо в душу. Смотрел так, как тем самым солнечным утром — на разрыв. Смотрел так, словно она в этот мир пришла только для него, и никак иначе. Смотрел так, что она испугалась и закрыла глаза, а потом не сказала об этом ни слова и молча уехала домой. Это был последний раз, когда они виделись. Последнее совместное утро и последняя капля, которая всё-таки заставила Дженни сейчас слететь с катушек. Она вскочила и начала стучать кулаками в дверь, кричать и звать на помощь. Хоть кого-нибудь, любого человека, который бы вытащил ее из этого ада. Любого. Джонхёна. Она истерично кричала его имя, надеясь, что он откроет дверь и выпустит её из этой темноты. Откроет дверь и выпустит её из этой ямы, в которую она падала без шанса на возвращение. — Джонхён! — это был не человеческий крик. Наверное, так мог кричать только раненый зверь, у которого в груди большая дыра. У которого сил почти не осталось. У которого вообще ничего уже не осталось. — Ты что… — но договорить он не успел, как только дверь открылась Дженни кинулась в его сторону. Но никак в прошлый раз. Она не била, не пыталась сбежать. Она просто вцепилась в рукав его пиджака и осела на пол. Наверное, со стороны это выглядело так ничтожно и жалко, но Дженни было плевать. Ей было плевать, что она сидит у ног мужчины, который разнес ее только что налаженную жизнь на куски. Ей было плевать, что она скулит у его ног, словно брошенная всеми дворняга, вымаливая хотя бы каплю тепла. Ей было плевать. — Выпусти меня из этой комнаты, я схожу с ума, — это было сказано еле-еле, потому что рыдания сдавливали глотку. Потому что все ее оставшиеся силы были сконцентрированы в ладони, которой она сжимала ткань его красного пиджака, словно спасательный круг. — Вставай. Пойдем, — она не смотрела на Джонхёна, но его голос словно стал тоньше. Словно ему было жаль. Да, наверняка ему было её жаль. Хотя Дженни не думала, что подобные ему психопаты вообще умеют испытывать хоть какие-то эмоции. Она ни разу не видела от него никаких эмоций, кроме злости несколько часов назад. И сейчас не хотела видеть. Не хотела никаких эмоций, особенно от человека, который черт знает почему вдруг решил превратить её жизнь в ад. Просто потому, что ему вдруг захотелось…что? Чего он так сильно от нее хотел, что даже пошел на преступление и похитил? Чего ему от нее было так сильно нужно? Дженни не могла успокоиться, не могла взять себя в руки и прекратить эту истерику, которая уничтожала остатки хоть какой-то видимости того, что она в порядке. Но нет, она была просто пиздец как не в порядке. Настолько давно не в порядке. Настолько сильно, что её руки тряслись, а слезы совсем не хотели останавливаться. Настолько сильно, что она хрипела и выла, пока Джонхён кому- то звонил и открывал входную дверь. И тут Дженни остановилась. В прямом смысле этого слова. Просто взяла и застыла как вкопанная на выходе, не веря своим глазам. И только тогда ей хватило сил, чтобы посмотреть Джонхёну в лицо. Посмотреть и увидеть — нет, она не едет домой. Он не отпускает её, а просто увозит из этого отвратительного дома. И снова неизвестно — куда. Может быть, это место еще более жуткое и сводящее с ума. Может быть, она своей истерикой вывела его из себя настолько, что новое место её пребывания — кладбище. Столько «может быть», которые она не в силах озвучить. Просто нет больше сил. Настолько нет, что она уже даже его пиджак не сжимала своими ледяными пальцами. — Мы поедем в безопасное место. Только я надеюсь, что ты больше не будешь такой дурой и не вытворишь очередную херню, — он говорил это тихо и спокойно. Ни жалости, ни злости. Ни-че-го. — Куда? Просто скажи мне, что ты от меня хочешь, пожалуйста, — она попросила. Она действительно настолько себя сломала, что попросила его о чем-то. Сама. Жалобным голосом, смотря прямо в глаза. Хотя она даже не просила. Она умоляла. — Мы едем ко мне домой, — и больше ни слова. Они в абсолютной тишине сели в подъехавший автомобиль. В такой же абсолютной тишине и ехали три часа. Дженни смотрела в окно и понимала, что все ещё была в Корее, но где-то очень далеко от Сеула. Где-то, где вообще нет никаких домов и населенных пунктов, только указатели с непонятными названиями, которые она никогда раньше не видела. Джонхён молчал, просто сидел на соседнем кресле с закрытыми глазами и молчал. И её посетила абсолютно сумасшедшая мысль открыть дверь и выпрыгнуть на ходу. На этой огромной скорости, надеясь на то, что сегодня ей повезет, и она сможет сбежать, а не убиться, сломав себе шею. Но Дженни как никто другой знала — ей не повезет. Она скорее всего просто умрет где-нибудь на обочине, или очень сильно покалечится. И останется там лежать до того момента, пока не умрет. «Только я надеюсь, что ты больше не будешь такой дурой и не вытворишь очередную херню!» Да, она определенно больше не будет дурой. Она сбежит, обязательно найдет способ, как это сделать. Вотрется к нему в доверие, если понадобится. Сделает вид, что она сдалась, а потом в подходящий момент исчезнет и навсегда забудет про этот кошмар. Обязательно сможет забыть. Но Дженни в очередной раз понимает, когда выходит из машины и смотрит на огромный особняк, что ей не повезет. Что эта жизнь та еще сука, которая почему-то не устает её пинать и бить. Настолько сука, что из всех возможных людей она сейчас перед собой видит Сухёка. Сухёка, который пришёл из прошлого. Из того самого прошлого, в котором он был лучшим другом Хёнбина. Из того самого прошлого, в котором он её любил.