вытаскивай меня.

***

      — Ты совсем из ума выжил?! Я никогда в жизни не стану этого делать, — Чес хмурится, поправляя заправленную за ухо сигарету и нервно бегая по комнате глазами, лишь бы не смотреть на своего друга. Это просто возмутительно! С чего это вдруг этот напыщенный блондин вообще взял, что мужчина согласится?       — Хм, знаешь, Чес, — с садистской улыбкой начинает, уже в который раз, Глэм, подпирая голову кулаками и наблюдая за растерянным приятелем. — Думаю, на этой камере есть довольно весомый аргумент, почему же тебе лучше выполнить мою небольшую просьбу, — худая рука открывает ящичек, доставая оттуда камеру и специально медленно ища нужный материал. Словно специально издеваясь над шатеном.       Чес хмыкает, не представляя, что такого там может быть. Он всегда знал, что этот человек с психикой не в ладах, и обычно это совсем никак не проявлялось. Но не сейчас, не так и не в таких масштабах. Это же хуже убийства — испоганить ребенку жизнь и сломать психику к чертям. На такое он явно не подписывался.       — Ты помнишь тот неприятный казус, случившийся около месяца назад? Тогда много людей пострадало, а камеры, как на зло, отключились. Убийцу так и не нашли, — Себастьян звучит слишком наигранно. Слишком неприятно. Слишком.       Разумеется Чес помнил этот день. Тогда все было закрыто, жителей ближайших домов допрашивали, обыскивали всё, но безрезультатно. Нет абсолютно ничего: словно призраку стало скучно, и он решил проткнуть обычных покупателей круглосуточного магазинчика десятком пуль как ребёнок, что так неумело стреляет в тире ради забавы.       — А теперь взгляни на это, — Чес чуть воздухом не подавился, видя в углу записи, той самой, что ни одна камера не засняла, свою же чертову рубашку. Красную. Ту, что как-то случайно оставил в этом доме и забыл, пока Ди не напомнил.

Ди.

      Сердце тут же пропускает удар, а в комнате становится слишком жарко и тесно, пусть и кабинет по размерам не уступал целой кухне. От одной только мысли навредить мальчишке становилось не по себе. Чес любил этого парня, уважал его. Ди всегда был интересным собеседником и мог говорить на самые разные темы, колко шутить, что особенно нравилось темноволосому в его сложном, по словам Себастьяна, характере. Только вот самому Чесу он сложным не казался.       — Это… это невозможно. Какого черта это делает у тебя? Ты не мог все подстроить ради… ради этого! Я знаю тебя, Глэм, ты не настолько отбитый, — мужчина уже хотел было выхватить камеру, ибо только по одному взгляду собеседника было понятно — настолько. Он может и будет делать все для того, чтобы получить желанное. Но ему не дали ничего сделать, крепко прижав руку к столу, смотря, кажется, в самую душу и медленно проговаривая:       — Ты сделаешь это, Чес. Сделаешь, иначе видео попадет к нужным органам быстрее, чем успеешь опомниться. В твоих же интересах помочь мне, приятель, — выделяя последнее слово, Глэм прячет камеру в надежное место, вновь возвращая на лицо привычное выражение.       — Ты садист. Ты ебаный садист. Тебя в психушку надо, — сквозь зубы шипит Чес, вставая и стараясь убраться с места как можно быстрее, не в силах выдерживать это давление. Стало ясно только одно — теперь он на крючке Глэма, а проблемы с законом ничто по сравнению с проблемами с психопатом. Да, темноволосый никогда не был святошей. У кого за спиной вообще нет грешков? Но даже он мог различить небольшую глупость и серьёзный поступок, несущий габаритные последствия.       В коридоре слышатся тихие шаги и мужчина оборачивается, встречаясь лицом к лицу с виновником этого всего добра. Но Чес винил вовсе не его, а себя. Всецело и только себя…       — Уже уходишь? Сегодня рановато, — с привычной сухостью подмечает Ди, машинально поправляя напульсник и рассматривая широкую спину друга семьи. Он выглядит напряженно, и это немного смущает подростка: не привык видеть его таким сосредоточенным и серьёзным. Что-то случилось?       — Да… рановато, — Чес цепляет свою ветровку, кивает парню и скрывается за дверью, не успев разглядеть, что же прятал Ди за столь широким аксессуаром. Впрочем, это не так важно, да и его не касается уж точно. Оставив в коридоре мальчишку, Чес ушёл с неприятным осадком внутри и дурацкими мыслями в голове.       Ди на это странное поведение только хмыкает, резко вспомнив, для чего вообще вышел из комнаты. Он заворачивает за угол, костяшками пальцев стуча по твердой и холодной двери в кабинет отца. Слышит спокойное «Входи, Ди» и невольно усмехается, ведь в этой семье только он стучит, прежде чем войти.       — Что-то хотел? Ты обычно не заходишь просто так, — Себастьян поправляет очки и окидывает худой силуэт сына оценивающим взглядом, подметив про себя детали, известные только ему. Их отношения с старшим сыном всегда были сложными, и мужчина подумать не мог, что простое соперничество перерастет в нечто большее — в зависимость. В самое настоящее воплощение чёртовой зависимости. Ведь по другому назвать сильное желание коснуться бледных ключиц, усыпанных родинками, пальцами, провести выше к шее и несильно сжать, выдавив хриплый стон, нельзя. Как там говорят? «Запретный плод сладок». Себастьян не очень любит пословицы, но именно она буквально отражает всю его проблему так ярко, как не смогло бы отразить ничто другое. Он шумно сглатывает, подавляя желание наплевать на принципы и завалить Ди на этом же столе, выходя из некого транса.       — Да, я хотел уточнить, что иду гулять. Вернусь к полуночи, все дела…— подросток прячет руки за спину, ожидая ответа отца и невольно дёрнувшись под пристальным взглядом. Не очень любит излишнее внимание к своей персоне, а уж когда с таким интересом пялятся, так хоть глаза вырывай.       — На улице собирается дождь. Ты уверен? — на что в ответ получает слабый кивок, и помешать сыну он просто не имеет права. Глэм очень хорошо знает маршрут, по которому обычно гуляет его ребёнок, а с годами путь особо не меняется. И, если все пройдет хорошо и Чес сделает правильный выбор, у них у всех всё будет просто замечательно. — Будь осторожен, Ди.