вытаскивай меня.

                    Чес сидел как на иголках, то и дело бросая на кутающегося в одеяло Ди виноватые взгляды. Он дал ему самую теплую вещь в доме, но лишь косвенно, просто положив рядом, дабы даже не касаться. Чувствовал, что это сейчас будет лишним и светловолосый просто сбежит. Его состояние пугало: на лице почти не было видно веснушек, их затмевали синяки и царапины со слабыми кровоподтеками. Словно в драки попадал регулярно.       — Не говори ему, пожалуйста. Я не… я не хочу возвращаться домой, — первым нарушает тишину Ди, зарываясь в одеяло носом и блаженно прикрывая глаза, потому что тепло медленно окутывает его с головой и это самое приятное чувство за последнее время, абсолютно без преувеличения.       — Ди, ты же… понимаешь, что нам нужно поговорить, да? Мне есть что тебе сказать, — Чес шумно выдохнул, потирая пальцами переносицу и откидываясь на спинку дивана, что стоял напротив кровати и, собственно, Ди.       — Я н-не знаю, о чем нам говорить. Не хочу слушать твои возможные оправдания, Ч-чес. Я пришел не за этим, понимаешь? — голос хрипит и дрожит, не позволяя нормально говорить, но мысль, кажется, понята. Ди не может иначе ее сформулировать, ибо выйдет просто несвязанное бормотание.       — Я доверяю тебе. Я…я понимаю, что это кажется абсурдным и совсем не логичным, но… п-п… — подросток кашляет, прочищая горло, и продолжает:       — Пожалуйста, я очень хочу, чтобы ты с-сейчас меня об… обнял. Пожалуйста?       Чес слушает внимательно, не перебивает, дает время, потому что понимает, как же это тяжело. Пытается понять, пусть и знает, что это невозможно. Ди пережил то, что врагу не пожелаешь ни при каких обстоятельствах. Просьба немного пугает его, ибо, серьёзно? После всего, что между ними произошло, просить обнять, да еще и так наивно, подрагивая и стесняясь. Но не выполнить такое чистое детское желание просто не имеет права, поэтому встает со своего места, плавно переходя на диван к Ди. Мнется, но все же распахивает руки, предлагая парню прислониться ближе, и замирает словно статуя, когда тот буквально бросается к нему. Блондин зарывается носом в область рядом с ключицей, сжимает в руках майку и подавляет в себе желание в который раз разреветься. Ему просто надоело плакать, уж перед Чесом особенно.       Старший же не знает, куда ему стоит деть руки, потому что боится трогать Ди. Даже в таком безобидном плане как обычные объятия. Он не знает, как тот отреагирует, и какие касания являются триггерами, поэтому слишком аккуратно кладет ладони на плечи подростка, мягко прижимая его к себе. Помещает подбородок на чужую макушку, закрывает глаза, слушая рванное дыхание, осторожно гладит. Даже не спугнул, вроде бы. И в подтверждение этого Ди крепче жмется к мужчине, кусая губы и, кажется, немного выравнивая дыхание, чувствуя себя чуточку лучше.       — Расскажешь, что он делал с тобой? — тихо просит Чес, поднимая одну ладонь выше и зарываясь во все такие же мягкие волосы. Он массирует затылок, пропускает сквозь сухие пальцы блондинистые пряди. Чувствует, как подросток обмякает в его руках, расслабляясь еще сильнее и доверительно подставляя себя под этот массаж. И Чес благодарен всем Богам этого жалкого мира за то, что Ди пришел именно к нему, а не к какому-то подростку-школьному-другу.       — Он был хорошим. Очень. Ложился со мной, обнимал, знаешь… как прекрасный отец, — тихо начинает парень, перекладывая подбородок на чужое плечо и закрывая глаза, лишь бы снова не разреветься.       — Я не знал, почему он такой, но и знать не хотел. Пап… Папочка целовал меня, но это было как-то… — Ди не договаривает, потому что его перебивает тихий кашель и удивленный взгляд.       — Что?       — Какого хуя ты называешь его папочкой? Это же… блять, Ди, это стремно, — шатен уже замечал это странное прозвище с уст мальчика, но сейчас окончательно не выдержал. Знал, что, возможно, не стоило его перебивать, но просто не удержался. Это слишком неправильно. Папочка… абсурд какой-то. И это совсем не ревность, нет! Ди ему не принадлежит и вообще… Да кому он врет?       — Он сказал так его называть, — тихо, виновато опустив голову, отвечает подросток, сминая в руках майку Чеса. Отводит взгляд в сторону, рассматривает стены, содержимое стола, магниты на холодильнике. Да все что угодно, дабы на Чеса не пялиться. Правда он не отстраняется, а жмется ближе, теснее, укутывая его и себя в этот дурацкий, пахнущий табаком, плед.       — А что он еще сказал, стесняюсь спросить? — кидает Чес, мастерски скрывая подступающую злобу и желание кинуть все и пойти хорошенько так пиздануть Глэму, сжав во второй руке плед, чтобы не травмировать лишний раз подростка.       — Ты же понимаешь, что это бред? Так нельзя, Ди. Он не должен говорить тебе что делать, а что нет, это… неправильно. Он неправильный. Он делает тебе плохо.       — Кто бы говорил, Чес, — на грани слышимости бурчит светловолосый, но тут же осекается, захлопывая рот ладошкой. Поднимает свои щенячьи глазки на мужчину, шепчет тихое «Прости», запинаясь и отодвигаясь. Видит немного сконфуженное выражение лица шатена, правда не знает, чего ожидать, но уже готовит себя к худшему, жмурясь и закрывая лицо рукой, будучи готовым стерпеть несколько ударов. Вот только их не последовало.       Чес словно статуя сидел, наблюдая за младшим, не веря своим чертовым глазам и правда стараясь убедить себя в том, что ему просто показалось. Что этот жест Ди не был попыткой защититься, это просто совпадение и все такое, но нет. Он был готов к тому, что его ударят. Знал, что будет больно.       — Принцесса, ты… ты чего? Все же нормально. Я заслужил куда больше, чем просто колкая фраза. Да она даже не обидная, ты че? — ошарашенный Чес сидит так еще секунд семь, дергает головой и медленно тянет ладонь к Ди, наблюдая за его не менее ошарашенным видом. Это же насколько надо запугать ребенка, чтобы он так боялся… всего, блять, боялся. Блондин убирает руку от лица, позволяя мужчине взять ее в свою. Разрешает притянуть себя ближе, осторожно обнять.       — Я бы никогда в жизни не поднял на тебя руку. Не бойся меня, ладно? Знаю, что верить в это сложно. Но, пожалуйста, дай старику шанс исправить хоть что-то, — голос звучит мягко, а теплая рука вместе с детской поднимается к лицу. Шатен сначала просто проводит губами по бледным пальцам Ди, наблюдая за реакцией, и, когда не видит там страха или отторжения, немного расслабляется, оставляя там совсем мягкие поцелуи.       Замечает, как подросток смелеет и сам двигается ближе, оказываясь совсем рядом и с интересом наблюдая за всем происходящим. Проводит подушечками по подбородку, потом немного выше, вырисовывая непонятные узоры, видимые только ему. И добирается до щеки, расположив прохладную ладошку там, невесомо поглаживая ее большим пальцем. Кожа немного суховатая, а щетину стоило бы и убрать, но тогда это ведь не будет Чес, правда? Ди гладит его еще немного, рассматривая с таким детским восхищением и восторгом, что хочется кричать и на стены вылезать. Парень выглядит слишком красиво и невинно. На лице нет косметики, глаза блестят, а губы застыли в приоткрытой слабой улыбке. Ди немного привстает на коленях, поднимает вторую руку на плечо Чеса, невольно впиваясь в нее короткими ногтями с остатками черного лака. Оказывается практически на уровне чужого лица, но все равно ниже.       Чес залипает на него не скрывая. Просто не может оторвать взгляд и все. Это не выходит физически. Белые волосы выбились из-под капюшона, спадая на лицо, поэтому пришлось заправить их за ушко, молочная кожа будто светилась в лучах одной лишь настольной лампы, а глаза… Чес готов убить за эти глаза. Глубокие, с огоньками надежды, будто стали еще ярче с их последней встречи. Вот он — Ди. Живой. Сидит рядом, на расстоянии в несколько сантиметров. И пахнет чем-то свежим и летним. Такой запах только у Ди.       — Можно тебя п-поцеловать? — тихо-тихо просит подросток, кусает свои губы, на которых уже появляются небольшие кровоподтеки и Чес замечает это только сейчас, когда он так близко. Поддается вперед, проводит носом по холодной щеке и тяжело выдыхает. Никогда и подумать не мог, что внутри все так будет сжиматься от тепла чужого тела, от того, как кто-то гладит тебя по щеке и тихо просит разрешения поцеловать. И сделать это хочется, безумно. Только вот отголоски здравого разума говорят, что его, блять, посадят. Хотя… вспоминая все то, что он сделал за всю жизнь вместе с дурацкой записью Глэма его в любом случае посадят, поэтому уже правда плевать.       — Ди, ты потом можешь жалеть, я не хочу чтобы…       — А я хочу, — светловолосый толкается вперед, прижимаясь своими губами к губам Чеса, не давая тому договорить. Это даже поцелуем стыдно назвать — смазанное неуверенное действие, будто вообще произошедшее случайно. Но как же оно понравилось им обоим, без шуток. Ди отстраняется первым, смотрит виновато, но явно не сожалеет ни о чем. Только вот теперь очередь Чеса ошарашивать этого ребенка. Смуглая ладонь тянет подростка на себя за шею, а губы вновь сливаются в поцелуе, но уже более настоящем. Таком, что бабочек в животе заменяют целые птеродактили, а пальцы на ногах едва заметно подрагивают.       Ди обнимает мужчину, садясь ближе и приоткрывая рот, позволив углубить поцелуй, делая его слишком горячим, чувственным. Таким нужным. Это именно то, что он пытался найти в Глэме, когда целовался с ним, но так и не находил, получая шлепки и упреки. Чес же был другим… таким живым, понимающим. Хотелось выкинуть из памяти тот чертов день, когда случилось… то что случилось. И это даже почти получалось, ибо все синяки, оставленные отцом, заглушали воспоминания. Это казалось мелочью по сравнению с недавними событиями.       Подросток подрагивает, когда приходится разорвать поцелуй, недовольно что-то промурчав и уткнувшись во все то же излюбленное место возле ключицы шатена, оставив того в легком, так скажем, ахуе от происходящего, в хорошем смысле, конечно. Порезы начинаю неприятно чесаться и щипать, но он старается игнорировать эти ощущения, не сразу заметив, как Чес начал поглаживать его ладонь, совсем тихо усмехаясь. Ему понравилось. Им обоим понравилось и они с удовольствием повторили бы. И Чесу хочется верить, что повторят.       — Снимай худи, принцесс. Я, конечно, не против, но спать ты в этом не будешь, — тихо говорит мужчина, проводя пальцами к запястью и видя, как напряженный Ди пытается забрать свою руку. Это ему немного не нравится, ибо выглядит ужасно подозрительно, поэтому он только крепче сжимает ее, показывая, что просто так не вернет. В голове яркой вспышкой появляется момент, где он увидел яркие порезы на, еще не таком худом, запястье. Ди тогда не захотел об этом говорить, но сейчас так просто не отвертится.       Чес медленно задирает рукав растянутой вещи почти до локтя, дергается, жмурясь. На эту руку просто невозможно было смотреть без слез и жалости. Он ненавидит жалость. Они оба ненавидят.       На тонком, почти девичьем запястье, до самого локтя (а может и выше, он не увидел) красовалось слишком много ярких красных ран, вперемешку с оскорблениями. Почему-то в голове застряло это криво выведенное «Блядина» и «Урод», что под конец было вырезано уж очень глубоко. Да так, что прямо сейчас начинало кровоточить. Мальчик уродовал свое тело, да еще и таким ужасным образом. У Чеса по спине прошли табуны мурашек.       — Отпусти. Не смотри туда, отвернись! — Ди пытается ударить шатена, а ему кажется, что пять лет назад этот удар был сильнее. Вырвать руку у него не получается, но хватка становится слабее, дабы не давить на кровоточащие места. Чес вздыхает и пытается переубедить себя в том, что бутылка виски будет лишней, и говорить нужно на трезвую голову. Он встает, ведет Ди на небольшую кухню и сажает на стул, сам же ищет подобие аптечки. Вот только в трейлере находится лишь перекись и остатки бинтов, которых на ребёнка хватило бы еле-еле.       — Ты… ты злишься? — нарушает тишину светловолосый, сжимая во второй руке стул и наблюдая за угрюмым Чесом.       — Я не злюсь… на тебя. Я пиздецки хочу разбить ебальник Глэму за то, что допустил это. Ты тут не при чем, — отрезает мужчина, садясь перед подростком на корточки, крепко взяв его руку в свою, поливая кровоточащие ранки жидкостью из уже открытой бутылочки. Ди жмурится и тихо шипит, но не возражает. Ему не настолько больно, чтобы кричать или плакать. Куда больнее было получать ремнем по лицу. Кровь уже появляется не так интенсивно, и вся рука оказывается обработанной.       В голове всплывает тот момент, когда Глэм перебинтовывал ему палец, затягивая повязку настолько сильно, что хотелось оторвать её, лишь бы не ощущать ноющую боль. И Ди боится, что снова почувствует это, но намного сильнее. Вот только Чес перематывает руку с неописуемой осторожностью, то и дело поглядывая на реакцию, чтобы не причинить вреда. И не косячит ведь, даже приятно как-то. Особенно когда он в конце завязывает миниатюрный бантик и тянет руку к лицу, мягко целуя. Его мама делала так еще в детстве, до того как спилась к хуям. И это было самое приятное воспоминание с тех времен.       — Я сам виноват. Не слушался его, получал наказания. Все заслуженно. Пап… Отец делал все правильно, — Чес клянется, что для него эти слова буквально стали ударом по живому. Он убьет этого ублюдка. Сделает все то, что он делал с Ди, только в сто тысяч раз хуже. Заставит прочувствовать все те мучения, но сейчас… Сейчас Чес берет Ди на руки и уносит в спальню, укутывая в самый теплый плед и укладывая спать. Видит, что у него просто нет сил говорить больше. Мальчику просто нужен сон и забота. Шатен наклоняется, касается губами впалой бледной щеки и как-то грустно улыбается, когда ее владелец подставляет свои губы, вынуждая поцеловать туда. Чес и целует. Не углубляет, не трогает лишний раз. Просто мягко целует до тех пор, пока не понимает, что Ди уснул. На это лишь усмехается и укрывает того лучше, выключая настольную лампу и уходя на улицу.       Нужно многое обдумать.