вытаскивай меня.

***

      — Я хочу увидеть его. Сейчас. Мне необходимо убедиться, что он… жив, Глэм, — Чес смотрит с какой-то мольбой, в глазах нет агрессии, лишь красноватый оттенок из-за недостатка сна и курения всякой дряни. Он не мог больше терпеть, зная, что виноват, и что Ди никогда в жизни не простит его, но должен был увидеть хоть краем глаза этого белобрысого паренька, который заставляет сердце, как бы это ванильно не звучало, биться чаще. Чес соскучился, ему не хватает Ди, он нуждался в нём сильнее глотка свежего воздуха. Без него жизнь стала серой и скучной. Сколько прошло после того инцидента? Далеко не пару дней. Неделя? Две? Может и вовсе месяц?       — Хм… нет. Твое отсутствие в жизни Ди очень хорошо отображается на его поведении и психике. У нас с ним все хорошо, Чес. Будь добр, не порти ничего и скажи спасибо, что я отговорил его подавать заявление в полицию, — старший блондин опирается о стенку возле входной двери, загораживая путь в дом собой. Глэм не подпустит старого друга к сыну ни на шаг. Как минимум потому, что тот может сболтнуть лишнего, а как максимум — увидеть синяки и багровые пятна на шее, оставленные самим же Глэмом.       После того дня Ди словно подменили: он стал уж совсем безэмоциональным, сухим, жалким… И, о господи, чертовски послушным. Мальчик не спорил и не вырывался, когда его вжимали в кровать, целовали и оставляли грубые метки. Лишь иногда отзывался хриплыми стонами и сжатыми на плечах руками, но и эти действия были неуверенными и слабыми. Кажется, Глэм обещал себе, что не будет похож на отца, но какое же это удовольствие — смотреть на такого красивого и плачущего Ди, что хватается руками за живот, увенчанный яркими красными следами от ремня и умоляющим быть хоть немного нежнее. Вряд ли его психика была готова к такому количеству насилия в свою сторону, но когда отец в первый раз решился поцеловать его, против не был. Наоборот, даже отвечать пытался. Наверное, ища в этом «невинном» поцелуе немного любви и элементарной поддержки, правда, получая в ответ укус и шлепок, мол «не наглей».       Ди был послушным всегда. Перед мамой и Хэви показывал, что все хорошо, и он такой, как прежде, нагло врал им в лицо, когда говорил, что носит мешковатую одежду с относительно высоким горлом потому что мерзнет, а не потому, что пытался скрыть следы укусов и засосов с кровоподтеками. Ну и конечно же тело. Ди продолжал ненавидеть его все больше, вырезать тонким лезвием маты и оскорбления вперемешку с обычными линиями. Глэм это игнорировал. Ему было банально все-равно, потому что это его не касалось и жить не мешало. Лишь бы сын не убил себя, а так, пусть творит что хочет.       — Да почему нет, блять?! Я увижу его. Я, сука, увижу его. Ди! Эй, Ди, я знаю ты дом… — Глэм захлопывает шатену рот, делая несколько шагов на него и дёргая ручку, дабы немного прикрыть дверь. Он зло скалится, отпихивая Чеса подальше от дома и надеясь, что мальчишка не слышал этого. Но сегодня удача была не на его стороне и уже через несколько секунд по лестнице быстро спускался младший из блондинов, попутно натягивая на голову капюшон и завязывая шнурки от него в несколько узлов.       — Исчезни, Чес. Сгинь с глаз моих немедля, — шипит металлист, сверля друга на самом деле угрожающим взглядом. Но темноволосый давно не смотрит на него, все внимание приковано к тощей особе в дверном проёме, что неловко обнимает сам себя, внимательно наблюдая за всем происходящим.             Ди. Такой маленький, родной, живой и пугающе худой. Одежда на нем висит, о скулы, кажется, можно порезаться, а в мешках и синяках под глазами спрятать несколько трупов. Мальчик выглядит измученно, других слов и не подобрать, но рассмотреть его Чесу не дает кулак, прилетевший в глаз и несколько матов. Голова словно в один момент становится тяжелее молота Тора, и он бы остался, честно, остался бы. Но драться в присутствии Ди не хотелось, поэтому оставалось только жалко уйти зализывать раны, краем уха слыша, как подросток подходит к Глэму и спрашивает что вообще случилось и почему приходил «дядя Чес». Хах, как мило. Он все еще называет его дядей Чесом.       Но шатен еще вернется, обязательно. Возможно, даже придет ночью, залезет к окну Ди и попытается поговорить, в сотый раз извиниться, сделать что угодно, лишь бы повидаться с этим мальчиком дольше двух минут. Ему это нужно. Ему Ди нужен.       — Папочка, что вы с ним делали на улице? Разве он не… не обещал, что я больше его не увижу? — хрипит Ди, рассматривая спину уходящего шатена и немного склоняя голову набок. Внутри почему-то разлилось что-то приятное и теплое, пусть присутствие Чеса даже на таком расстоянии пугало. Как бы то ни было, а мальчик все еще боится его. Не может забыть случившееся, это просто не выходит и все.       — Ты вышел без разрешения, Ди. Помнишь, что мы говорили об этом? — переводя тему холодно отвечает мужчина, вскидывая брови и потирая кулак, которым недавно «украсил» лицо старого друга.       — Я… да, да, прости. Просто он меня звал, я подумал, что мне можно, — глаза немного испуганно бегают по улице, и парень уже мысленно готовит себя к самому худшему. Прошло всего тридцать семь дней, а он уже привык к такому отношению. Это стало частью обыденности, но Ди и не жалуется. Если у самого силенок хватает только на дурацкие порезы, то пусть хоть от отца он почувствует сильную боль. Сам виноват.       Глэм сильно сжимает чужое запястье, направляясь в дом и захлопывая дверь. На втором этаже они оказываются быстро, и также быстро Ди уже стоит перед ним на коленях без верхней одежды. Он послушно склоняет голову, невольно сжимается и подрагивает, но молчит, достойно терпя все удары ремнем со слишком тяжелой и большой пряжкой, что оставляет после себя яркие следы. Лишь иногда всхлипывает, давится воздухом, но даже рук не поднимает, чтобы слезы вытереть.       — Что я тебе говорил о непослушании? Или мое слово для тебя ничего не значит? С каких пор, Ди? Совсем от рук отбился, — Глэм сжимает в руках кожаный аксессуар, смотря на сына с таким отвращением и желанием ударить еще столько же раз. Оставить на теле как можно больше следов, чтобы все, кто видят его, знали, что он занят. Что к нему подходить нельзя. Он только его.       Удары непрерывно покрывают юное тело с противными характерными звуками, тихий плач вперемешку с вскриками заполняет добрую часть дома, а Ди уже совсем ничего не чувствует кроме острой боли. Взгляд расфокусирован, дыхание давно сбилось к чертям, и он еще удивляется, как может стоять на коленях ровно, слушая все это. Но спорить бессмысленно: Глэм говорит правду. Он никому, кроме него, не нужен, такой жалкий, ноющий, доставляющий кучу проблем и неудобств. Это все Ди.       — Чего молчишь? Стыдно? Да тебе должно быть максимально противно от себя, ты вообще видел свое лицо? Делаешь вид, что больно, на деле желая еще больше. Ты бы не провоцировал меня, не выходил бы без разрешения. Так сильно нравится чувствовать боль, мазохиста кусок, — пряжка ударяет выше, по шее, и Ди хватается за нее руками, шипя. Это не нравится мужчине еще больше и он бьет все сильнее, попадая по рукам и щеке, лишь чудом не зацепив глаз. Уделяет особое внимание вискам, прекрасно зная, к чему это может привести, но не останавливаясь, желая получить извинения, мольбу прекратить.       Раньше он не трогал лицо, но сейчас просто не смог сдержаться. Да и, честно говоря, не хотел. Остановил только особо громкий вскрик Ди и то, что он отполз к стене, ударяясь о нее головой и закрывая глаза. Дышать было больно и сложно, смотреть практически невозможно, и сил хватало только на то, чтобы отрубиться, что он и сделал, скатившись и упав на холодный пол. Последнее, что он услышал, так это негромкое: «Ничтожество» и звук захлопнувшейся двери.

***

      Холодный ветер окутывает молодое тело, что пытается скрыться от него во все том же черном и большом худи только по причине того, что оно закрывает все тело, и ни один участок белой кожи, на которой чистых следов-то и не осталось почти, не виден. Ди сейчас не особо соображал, он только понимал, что нужно бежать немедленно и куда подальше, да хоть на вокзал клянчить деньги на проезд, лишь бы не оставаться дома. С одной стороны, парень понимал, что его ждет, когда отец о всем узнает, а с другой… он слишком устал терпеть. Это продолжалось очень долго, и не нужно быть очень умным человеком, чтобы догадаться — такое поведение просто ненормально.       — Почему он делает мне так больно? Он же… любит. Он говорил, что любит меня. Целовал и… и обнимал даже. Почему… — нашептывая тихие вопросы, что иногда не были связаны между собой хронологически, Ди направлялся в сторону знакомого ему района, пока что не осознавая этого. Ноги сами тащили его туда, иногда спотыкаясь о какие-то камушки или вовсе друг о дружку, но не переставая двигаться. Лодыжку парень, конечно, повредил, когда, не рассчитав расстояние, свалился со второго этажа, но это было терпимо по сравнению с синяками на абсолютно, блять, всем теле.       Ночь была на удивление тихой и не дождливой, но через пару недель должен будет пойти первый снег, и это даже чувствуется. Воздух пахнет наступающей зимой и умиротворением, которого так давно не хватало. Почему-то этот период года Ди запомнился с самыми положительными эмоциями. Он помнит, как они с Хэви гуляли до самой ночи, лепили снеговиков, а потом плавили их спичками и зажигалками, как делали «снежных ангелов» и все тогда было хорошо, а сейчас… Сейчас помереть хочется.       Порезы неприятно чешутся, но если он поднимает рукав, рискует поймать паническую атаку, видя кусок тела таким оголенным и беззащитным, с кучей слов по типу: «урод», «ничтожество» и «блядина». Поэтому приходится терпеть снова.

«Терпеть».

      Как же Ди достало это слово, серьёзно. Оно у него ассоциируется лишь с Глэмом и болью (это вообще слова синонимы), а боль подросток ненавидит. Хотя, скорее просто устал от того, что какая-то часть тела обязательно будет ныть и противно напоминать о своем существовании не лучшим способом. Хотелось надавить на синяки и гематомы сильнее, расцарапать там кожу, убрать это со своего тела любым способом, блять, но это было невозможно и бесило еще сильнее.       Ди поднимает глаза лишь когда лбом встречается с закрытой дверью, ведущей в самое, кажется, безопасное место в городе. Пусть считать его таким можно только с натяжкой, там его хотя бы не били. Парень неуверенно снимает капюшон, взвешивая все «за» и «против», думая о том, не будет ли жалеть об этом, и не поздно ли развернуться, уйти куда-то в другое место, лечь спать на лавке в парке? Но рука словно сама тянется и стучит в дверь, тут же отдергиваясь и прячась в карман, словно это и не она только что сделала, и вообще все это случайность. По ту сторону трейлера слышится шуршание и громкие маты, после дверь все же открывается с громким скрипом, и за ней встает откровенно нихуя не понимающий Чес с прижатой бутылкой пива к глазу и приоткрытым ртом.       — Д-ди?       — Мне больше некуда было идти.