Песнь Зверя Апокалипсиса

      Мир дрожал. Не физически — земля под ногами оставалась неподвижной, чёрной и холодной, как обсидиан, — а где-то глубже, в самой ткани реальности. Это было место за пределами времени и пространства, куда не проникал свет солнца или звёзд, только тусклое багровое сияние, исходящее от невидимых барьеров. «Конец Мира» — так называли эту пустошь, где воздух был густым от древней магии, а тишина звенела в ушах, словно натянутая струна. Здесь, в центре этого забытого богами места, возвышался он — Трихекса, Зверь 666, запечатанный в вечном сне.       Ризевим Ливан Люцифер стоял перед ним, его длинный чёрный плащ с серебряной отделкой развевался, хотя ветра не было. Его бледное лицо, обрамлённое длинными серебристыми волосами, освещалось красноватым светом, отбрасывающим тени на его острые черты. Глаза — яркие, фиолетовые, с искрами безумного восторга — были прикованы к исполинскому существу перед ним. Трихекса был огромен, его тело, казалось, простиралось бесконечно в темноте — массивная туша, покрытая чёрной чешуёй, из которой торчали шесть длинных шеек, каждая с головой, застывшей в безмолвной ярости. Седьмая голова, центральная, была самой крупной, её закрытые глаза и оскаленные клыки внушали первобытный ужас. Руки и ноги зверя были скованы невидимыми цепями — печати Бога из Библии, усиленные магией демонов, ангелов и падших, — но даже в этом состоянии его присутствие давило, как гора на плечи.       Ризевим усмехнулся, его тонкие губы изогнулись в кривой, почти мальчишеской улыбке. Он шагнул ближе, его сапоги глухо стучали по чёрному камню, и небрежно провёл рукой по серебристым волосам, откидывая их назад. — Великолепно, не правда ли? — пробормотал он, обращаясь то ли к себе, то ли к спящему зверю. — Ты — воплощение хаоса, мой дорогой друг. И скоро… о, скоро ты будешь свободен.       Он медленно вытянул руку, его длинные пальцы, унизанные кольцами, коснулись холодной чешуи одной из голов — правой, с длинными рогами, закрученными, как спирали. На мгновение его рука замерла, и он закрыл глаза, чувствуя, как под его ладонью пульсирует древняя, неукротимая энергия. Печать слабеет — он ощущал это, как слабый треск в стекле перед тем, как оно разлетится вдребезги. Невидимые цепи, что удерживали Трихексу, всё ещё держались, но их сила истончалась, медленно, но верно. Это была лишь капля в море — его усилий, его магии, его гениального плана, — но этого было достаточно, чтобы зажечь в нём искру триумфа. — Никто не помешает мне, — прошептал он, его голос дрожал от восторга. — Ни эти жалкие владыки, ни их хвалёные Священные Механизмы, ни даже этот драконишка, Великий Красный. Ты, мой милый, станешь моим ключом… моим мечом, что разрубит этот скучный мир на куски.       Ризевим отступил на шаг, театрально разведя руки, словно дирижёр перед оркестром. Его плащ взметнулся, и он рассмеялся — громко, с ноткой безумия, эхо которого разнеслось по пустоте. Он представлял это: Трихекса, свободный, с семью ревущими головами, изрыгающий пламя и разрушение, а он, Ризевим, стоит над руинами, смеясь над теми, кто осмелился называть себя владыками. Сазекс, Аджука, Михаил, Азазель — все они падут, и мир будет его.       Он снова подошёл к зверю, на этот раз обойдя его сбоку, и провёл рукой вдоль чешуи, словно гладил любимого пса. Его пальцы задержались на месте, где одна из печатей — невидимая, но ощутимая — начинала трещать. Это было слабое место, крохотная трещина в божественной магии, которую он нашёл после десятилетий поисков. — Пока слишком мало, — пробормотал он, нахмурившись, но тут же улыбнулся. — Но ничего. У меня есть время. Я найду способ — артефакт, ритуал, может, даже этих жалких носителей Граалей заставлю послужить мне. Ты проснёшься, мой друг. И когда это случится… о, какой спектакль мы устроим!       Ризевим отступил, скрестив руки на груди, и окинул Трихексу долгим взглядом. Его мысли кружились, как вихрь: он видел разрушенные Небеса, горящий Подземный мир, падших, раздавленных под лапами зверя. Он видел себя — короля хаоса, последнего истинного Люцифера, чьё имя будут шептать с трепетом. Но пока… пока это была лишь мечта, и он знал, что его усилий недостаточно. Печать всё ещё держалась, её сила ослабла лишь на волосок, и ему нужно было больше — больше силы, больше союзников, больше времени.       Он щёлкнул пальцами, и вокруг него закружился вихрь тёмной энергии, открывая портал обратно в мир живых. — Спи пока, мой дорогой, — сказал он, бросив последний взгляд на Трихексу. — Я вернусь за тобой. И тогда… тогда мы повеселимся.       С этими словами он шагнул в портал, его смех растворился в пустоте, а тьма сомкнулась за ним. Трихекса остался недвижим, его головы застыли в вечном сне, но где-то глубоко внутри, под чешуёй и печатями, что-то шевельнулось — слабое, едва заметное, как первый вздох пробуждающегося чудовища.

***

      Портал с шипением закрылся за спиной Ризевима, и он шагнул в тронный зал своего дворца — массивное сооружение, высеченное из чёрного мрамора, чьи стены украшали витражи с изображениями падения Люцифера и хаоса, что он нёс. Потолок терялся в тенях, а длинные колонны, увитые серебряными цепями, отбрасывали зловещие отблески от магических светильников. В центре зала возвышался его трон — вычурный, с высокими подлокотниками в виде когтистых лап и спинкой, напоминающей крылья демона. Это было место, достойное последнего истинного Люцифера, как он любил себя называть.       Ризевим с довольной ухмылкой рухнул на трон, откинувшись назад и небрежно закинув ногу на подлокотник. Его серебристые волосы рассыпались по плечам, а фиолетовые глаза блестели от недавнего триумфа. Он всё ещё ощущал холод чешуи Трихексы под пальцами, слабый треск печати — это был первый шаг к его великой цели. — Ну что ж, — протянул он, потирая руки, — осталось найти парочку инструментов, и мой маленький спектакль начнётся.       Но его самодовольство прервалось. Воздух в зале сгустился, стал тяжёлым, как перед грозой, и Ризевим замер. Он почувствовал «её» — присутствие, слишком знакомое, слишком древнее. Его взгляд метнулся к центру зала, где тени закружились, словно живые, и из них медленно выступила фигура. Маленькая девочка, не выше ребёнка, с длинными чёрными волосами, падающими на бледное лицо. Её глаза — бездонные, чёрные, как сама пустота — смотрели прямо на него, но в них не было ни капли эмоций. Офис Уроборос, Дракон Бесконечности, стояла перед ним, её крохотное тело излучало мощь, от которой даже стены дворца, казалось, дрожали.       Ризевим выпрямился, его ухмылка стала шире, но в ней мелькнула тень раздражения. Он ненавидел, когда кто-то вторгался в его пространство без приглашения, даже если это была она. — О, какая честь! — воскликнул он, театрально разведя руки. — Сама Бесконечность снизошла до моего скромного трона! Что ж, малышка, не хочешь присесть? Или, может, чашку чая? Хотя, постой, ты ведь не ешь, верно? Только и делаешь, что пялишься своими пустыми глазками.       Офис не шевельнулась. Её взгляд прошёл сквозь него, как будто он был не более чем пылинкой на её пути. Она молчала, и это молчание раздражало Ризевима больше, чем любое слово. Он щёлкнул языком, скрестив руки, и наклонился вперёд, его голос стал слащавым, с ноткой сарказма. — Ну же, Офис, не будь такой скучной! Я только что вернулся от нашего большого друга, и у меня хорошие новости — печать трещит, как старый горшок! Ещё немного, и мы выпустим его на прогулку. Не хочешь похвалить своего гениального союзника? Или хотя бы улыбнуться? Хотя бы разок, а?       Её губы не дрогнули. Она наконец заговорила, её голос был тихим, монотонным, но в нём чувствовалась тяжесть веков. — Ты понимаешь, что делаешь?       Он закатил глаза, отмахнувшись от неё, как от назойливой мухи. — Ох, опять эти твои философские нотки! Да, понимаю, понимаю — я выпускаю зверя, который разнесёт этот мир в клочья. И что? Это весело, Офис! Тебе ведь тоже надоело смотреть на этот скучный порядок, да? — Чем это грозит? — продолжила она, игнорируя его подначки. Её глаза оставались пустыми, но в них мелькнула тень чего-то — не тревоги, не гнева, а просто… осознания.       Ризевим рассмеялся, его голос эхом отразился от стен. Он вскочил с трона, шагнул к ней и наклонился так, что его лицо оказалось почти на уровне её. — Чем грозит? О, моя дорогая малышка, это грозит хаосом! Разрушением! Концом всему, что эти жалкие владыки построили! Трихекса раздавит их, как муравьёв, и я буду стоять на вершине, смеясь над их прахом. А ты… ты получишь свой приз.       Он выпрямился, театрально разведя руки, и его голос стал громче, полным маниакального восторга. — Великий Красный падёт! Этот надутый ящер, что занимает твой дом, будет стёрт с лица реальности! Разве не этого ты хочешь, Офис? Разве не ради этого ты дала мне свою силу?       Офис молчала, её взгляд не менялся. Она смотрела на него — или сквозь него — и наконец произнесла, её голос был всё таким же бесстрастным: — Трихекса… он не твой.       Ризевим замер, его ухмылка на мгновение дрогнула. Он щёлкнул пальцами и подошёл ближе, наклонив голову, словно пытаясь заглянуть в её пустые глаза. — Не мой? О, брось, малышка! Я его нашёл, я его освобождаю, я его направлю! Кто же ещё достоин управлять такой силой, если не я, последний истинный Люцифер? — Ты не понимаешь, — сказала она тихо. — Он больше, чем ты.       Ризевим фыркнул, отмахнувшись от неё с показным пренебрежением. — Больше меня? Ха! Он зверь, Офис, большой, тупой зверь с семью головами! Да, он силён, но безмозглый. Я дам ему цель, я направлю его лапы туда, куда нужно. И знаешь что? Без него Красного не одолеть. Так что помогать мне — в твоих же интересах, малышка.       Он повернулся к ней спиной, возвращаясь к трону, и рухнул на него с довольным вздохом. — Иди, подумай над этим своими бесконечными мозгами. А я пока придумаю, как ускорить наш маленький план. Может, Святой Грааль? Или парочка этих сопляков с Механизмами? Скоро увидишь, Офис — я всегда получаю, что хочу.       Офис не ответила. Она просто стояла, её маленькая фигурка казалась неуместной в этом огромном зале, но её присутствие давило сильнее, чем все слова Ризевима. Наконец, тени вокруг неё закружились, и она исчезла так же бесшумно, как появилась, оставив за собой лишь слабый отголосок своей мощи. Ризевим откинулся на спинку трона, его ухмылка вернулась, но в глубине его глаз мелькнула тень сомнения. — Не мой, говоришь? — пробормотал он, глядя в пустоту. — Посмотрим, малышка. Посмотрим.       Он щёлкнул пальцами, вызывая бокал вина из воздуха, и сделал глоток, но вкус показался ему чуть горче, чем обычно.

***

      Прошло всего несколько дней с тех пор, как Офис исчезла из тронного зала Ризевима, оставив его с её кровью, частичкой силы и ехидным предупреждением. Её слова — «Трихекса не твой» — всё ещё звенели в его ушах, но он отмахнулся от них, как от пустого звука. Он знал, что ему нужно больше, чем её бесконечная мощь, чтобы освободить зверя, и его гениальный ум уже выстроил новый план. Экскалибур Разрушения — один из семи осколков легендарного меча — стал его следующей целью. И теперь, в человеческом мире, он нашёл владельца осколка.       Заброшенная часовня на окраине какого-то богом забытого городка в Европе стала ареной его маленького спектакля. Стены из серого камня покрывала плесень, деревянные скамьи были разбиты, а воздух пропах пылью и кровью. Посреди этого хаоса Ризевим Ливан Люцифер сидел на свежем трупе экзорциста — мужчины в чёрной сутане, чья грудь была пробита демонической магией. Его лицо всё ещё сохраняло выражение ужаса, застывшее в момент смерти. Ризевим небрежно скрестил ноги, его длинный чёрный плащ с серебряной отделкой свисал с плеч, касаясь пола, а в руках он крутил Экскалибур Разрушения — золотой клинок, чьё лезвие слабо светилось святой энергией.       Он поднёс меч к глазам, поворачивая его то одной, то другой стороной, и ухмыльнулся, словно ребёнок, нашедший новую игрушку. — Ну надо же, какая прелесть, — протянул он, его голос был полон сарказма. — Святая железка в руках последнего Люцифера. Ты ведь не против, что я её позаимствовал, да? — он похлопал труп экзорциста по плечу, как старого друга, и рассмеялся, его фиолетовые глаза сверкнули в полумраке.       Ризевим встал, небрежно отряхнув плащ, и сделал несколько шагов по часовне, помахивая мечом в воздухе. Лезвие оставляло слабые золотые дуги, и он наклонил голову, разглядывая его с притворным восхищением. — Экскалибур Разрушения… звучит громко, а? Но посмотрим, сможешь ли ты разрушить кое-что посерьёзнее, чем этот жалкий святоша, — он пнул труп ногой, и тело глухо стукнулось о каменный пол. — Мне нужен ключ к моему зверю, и ты, малыш, можешь им стать.       Его мысли закружились вокруг Трихексы. После разговора с Офис он понял, что одной её силы может не хватить — её кровь и аура были мощными, но слишком… бесконечными, слишком непредсказуемыми. Ему нужен был инструмент, который он мог контролировать, направить, как стрелу в сердце печати. И этот осколок, пропитанный святой разрушительной силой, казался идеальным началом. Он представил, как вонзает его в невидимые цепи Трихексы, как печать трескается под ударом, и его ухмылка стала шире. — Офис думает, что я не справлюсь, — пробормотал он, крутанув меч между пальцами, как жонглёр. — «Трихекса не твой», бла-бла-бла. Ха! Она просто не понимает, как работает гениальность. Я возьму этот кусочек святой стали, добавлю немного её драконьей магии… и вуаля! Мой зверь будет танцевать под мою дудку, а Великий Красный станет историей.       Он остановился, подбросив меч в воздух и поймав его за рукоять с ловкостью, которой позавидовал бы любой фехтовальщик. Его взгляд упал на труп экзорциста, и он театрально вздохнул. — Жаль, что ты не увидел финал, дружок. Был бы отличным зрителем — сидел бы в первом ряду, пока я рушу этот скучный мир. Ну, ничего, найду другого дурака с билетом на мой спектакль.       Ризевим щёлкнул пальцами, и вокруг него закружился вихрь тёмной энергии, открывая портал. Он бросил последний взгляд на часовню — разрушенный алтарь, разбитые скамьи, мёртвое тело — и усмехнулся. — Время навестить моего дорогого друга в «Конце Мира», — сказал он, сжимая Экскалибур Разрушения. — Посмотрим, что ты можешь, малыш.       С этими словами он шагнул в портал, его смех растворился в воздухе, а часовня осталась в тишине, лишь слабый запах крови напоминал о том, что здесь побывал последний Люцифер.

***

      «Конец Мира» встретил Ризевима Ливан Люцифера всё той же гнетущей тишиной, но теперь в его шагах чувствовалась новая уверенность. Портал закрылся за его спиной с тихим шипением, и он вышел на чёрную равнину, где возвышался Трихекса — Зверь 666, запечатанный в вечном сне. Семь голов, каждая размером с небольшой холм, застыли в неподвижности, их чёрная чешуя блестела в тусклом багровом свете невидимых печатей. Небо — или то, что его заменяло в этом месте, — было пустым, только слабые пульсации энергии напоминали о барьерах, что удерживали зверя.       Ризевим остановился перед центральной головой, самой крупной, с длинными рогами и закрытыми глазами, и небрежно крутанул Экскалибур Разрушения в руке. Золотое лезвие поймало слабый свет, отбрасывая блики на его серебристые волосы. Он ухмыльнулся, глядя на меч, как на старого друга. — Ну что, малыш, готов поработать? — пробормотал он, подбрасывая клинок и ловя его за рукоять. Его взгляд переместился на Трихексу, и в его фиолетовых глазах загорелся маниакальный блеск. — Возможно, мы с тобой скоро разрушим эти цепи, мой дорогой. Я чувствую, что мы на пороге чего-то великого.       Он сунул руку под плащ и вытащил два предмета: стеклянный флакон с кровью Офис — тёмной, мерцающей, как звёзды в бездне, — и маленькую змейку, сотканную из её силы. Змейка была тонкой, чёрной, с глазами, что светились слабым серебром — крохотный кусочек бесконечности, который Офис дала ему в знак их сделки. Ризевим поднёс её к лицу, ухмыляясь. — Ты такая милая, знаешь? — сказал он змейке, словно разговаривая с питомцем. — Давай-ка сделаем этот святой ножичек чуточку интереснее.       Он поднял Экскалибур Разрушения и вылил кровь Офис на лезвие. Жидкость зашипела, соприкоснувшись со святой сталью, и начала впитываться, оставляя на мече тёмные прожилки, как будто клинок ожил. Затем он поднёс змейку к рукояти, и она, словно по команде, обвилась вокруг неё, вливая свою энергию в оружие. Меч задрожал, его золотой свет смешался с чёрным сиянием бесконечности, и от него пошёл низкий гул, от которого задрожал чёрный камень под ногами Ризевима. — О, да! — воскликнул он, его голос дрожал от восторга. — Вот это я понимаю — святость, хаос и капля бесконечности! Пора сыграть нашу мелодию, мой друг!       Он шагнул к Трихексе, подняв усиленный Экскалибур над головой, и с размаху вонзил его в невидимую печать у основания центральной головы. Раздался оглушительный треск, как будто раскололось само пространство. Из точки удара вырвалась вспышка — золотая, смешанная с чёрными и серебряными искрами, — и по невидимым цепям побежала трещина, длинная и глубокая, как разлом в земле. Камень под ногами Ризевима треснул, а одна из меньших голов Трихексы — та, что с длинными клыками, — слегка дёрнулась, её веки дрогнули, но не открылись.       Ризевим замер, его дыхание сбилось, а ухмылка стала шире, почти безумной. — Да! Да, вот оно! — закричал он, отступая на шаг и разглядывая трещину. — Наконец-то весомый прогресс! Видишь это, Офис? Я делаю то, что ты не можешь себе представить!       Он подошёл ближе, внимательно изучая печать. Трещина была глубокой, шире, чем он ожидал, и от неё исходила слабая пульсация — словно Трихекса дышал под её поверхностью. Но цепи всё ещё держались, их божественная сила сопротивлялась, и Ризевим щёлкнул языком, скрестив руки. — Хм, всё ещё мало, — пробормотал он, нахмурившись, но тут же улыбнулся. — Но это уже что-то! Трещина достаточно большая, чтобы назвать это победой. Шаг за шагом, мой зверь, мы идём к свободе.       Он шагнул к центральной голове Трихексы, его рука медленно поднялась, и он положил её на холодную чешую, поглаживая её, как хозяин гладит верного пса. Его пальцы скользили по рогам, и он тихо рассмеялся, его голос стал мягче, почти ласковым. — Скоро, мой дорогой… скоро ты откроешь глаза, и мы устроим такой хаос, что даже Великий Красный задрожит.       Его пальцы задумчиво гладили рога, а мысли унеслись в мечты о хаосе и триумфе — он видел разрушенные Небеса, горящий Подземный мир, Великого Красного, падающего под лапами его зверя. — Мы с тобой будем великолепны, — пробормотал он, его голос был мягким, почти ласковым, а фиолетовые глаза блестели от предвкушения. — Ещё немного, и…       Пространство вокруг загудело. Это был не просто звук — низкий, глубокий гул, как будто сама реальность натянулась до предела и начала рваться. Ризевим моргнул, его ухмылка дрогнула, и он оглянулся, пытаясь понять источник. Чёрный камень под ногами задрожал, мелкие трещины побежали по его поверхности, а багровый свет печатей вспыхнул ярче, пульсируя в ритме, напоминающем биение сердца. Он резко повернулся к своей руке, всё ещё прижатой к Трихексе, и с внезапным уколом страха попытался её отдёрнуть. — Что за… — начал он, но пальцы не сдвинулись с места. Они словно прилипли к чешуе, будто невидимая сила втягивала их внутрь. — Это что ещё за шутки, зверь?!       Он дёрнул сильнее, вложив в движение демоническую мощь, но рука осталась неподвижной. Его сердце пропустило удар, и он с нарастающим ужасом уставился на свои пальцы. По кончикам побежала странная энергия — тёплая, текучая, похожая на изумрудную дымку. Она напоминала кашу — густую, почти осязаемую, но с мерцающими искрами, будто живая. Дымка медленно поднималась, окутывая его запястье, затем предплечье, оставляя за собой слабое зелёное свечение. — Нет… нет, это не по плану! — выкрикнул Ризевим, его голос сорвался на высокий, почти панический тон. Он попытался призвать тёмную магию, но дымка уже добралась до локтя, и его сила начала растворяться, как сахар в воде. — Отпусти меня, ты, тупая тварь!       Боль ударила внезапно — острая, раскалённая, как будто тысячи игл вонзились в его руку. Ризевим взвыл, его колени подогнулись, и он рухнул на одно колено, всё ещё прикованный к Трихексе. Дымка поползла дальше, окутывая грудь, плечи, и он почувствовал, как его тело начинает меняться. Кости затрещали, словно ломающиеся ветки, а кожа натянулась, будто её растягивали невидимые руки. Он задыхался, его крик стал хриплым, полным ужаса. — Ааааа! Прекрати! — вопил он, пытаясь вырваться, но дымка сгущалась, обволакивая его, как кокон. Его длинные серебристые волосы начали шевелиться, словно под ветром, и один за другим седые пряди темнели, становясь короче, а некоторые выпадали, падая на чёрный камень.       Из спины с оглушительным хрустом вырвались крылья — огромные, драконьи, покрытые изумрудной чешуёй, что сияла, как полированный нефрит. Они расправились на полную ширину, их концы задели воздух, и «Конец Мира» задрожал от их мощи. Ризевим задохнулся от боли, его рёбра затрещали, расширяясь под давлением новой структуры, а позвоночник выгнулся в неестественной дуге. — Нет… нет, я не… — прохрипел он, но слова утонули в новом приступе боли. Его руки вытянулись, пальцы удлинились, а ногти превратились в острые когти, покрытые той же изумрудной чешуёй. Но трансформация не останавливалась — она искажалась, хаотично меняя направление. Крылья начали дрожать, их края осыпались чешуйками, и они сжались, втягиваясь обратно в спину с влажным хрустом.       Дымка полностью поглотила его, скрыв фигуру в мерцающем изумрудном облаке. Ризевим чувствовал, как его тело сжимается — кости укорачивались, мышцы таяли, а ноги подгибались, становясь тоньше. Его лицо исказилось, скулы смягчились, подбородок округлился, а голос, всё ещё кричащий, стал выше, почти детским. Он зажмурился, цепляясь за последние остатки себя, но разум захлестнули воспоминания — слова Офис, холодные и безжалостные: «Трихекса не твой». — Проклятье тебе, Офис! — выдавил он, его голос превратился в писклявый вопль. — Проклятье твоей бесконечности… проклятье всему!       Изумрудная дымка вспыхнула ярче, и гул пространства достиг оглушительного пика. Его тело сжалось ещё сильнее, одежда — длинный чёрный плащ с серебряной отделкой — начала спадать с плеч, как с вешалки, а последние серебристые волосы осыпались, уступив место коротким, белым, как снег. Когда дымка наконец рассеялась, Ризевима больше не было.       На чёрном камне лежал мальчик — лет шести или семи, маленький, хрупкий, утопающий в огромной одежде бывшего Люцифера. Его кожа была бледной, почти прозрачной, с лёгким зеленоватым оттенком, будто пропитанной той же изумрудной энергией, что поглотила Ризевима. Короткие белые волосы, слегка растрёпанные, падали на закрытые глаза, а длинные ресницы отбрасывали тени на его детское лицо. Из-под плаща виднелись тонкие руки и ноги, слишком маленькие для массивной ткани, а вокруг него пульсировала слабая изумрудная аура — мягкая, но живая, как дыхание спящего дракона. Рядом валялся Экскалибур Разрушения, его золотой свет потух, оставив лишь холодный металл.       Трихекса оставался неподвижным, его семь голов застыли в прежнем положении, но трещина в печати, оставленная ритуалом Ризевима, теперь светилась слабым изумрудным светом, пульсируя в такт ауре мальчика. «Конец Мира» затих, но в этой тишине чувствовалось что-то новое — словно пробуждение, замёрзшее на полпути.

***

      Тишина «Конца Мира» прервалась слабым движением. Мальчик, лежавший на чёрном камне, утопая в огромном плаще Ризевима, шевельнулся. Его тонкая рука сжалась в кулак, пальцы дрожали, и медленно, как будто пробуждаясь от тысячелетнего сна, он открыл глаза. Они были изумрудными — яркими, пронзительными, с вертикальными зрачками, как у дракона, и в них горела искра чего-то дикого, древнего. Его взгляд был пустым, неосмысленным, но в глубине уже проступала сила, не вязавшаяся с его хрупким телом.       Он дёрнулся, словно тело внезапно осознало, что может двигаться, и резко сел. Огромный плащ соскользнул с плеч, обнажив худенькие руки, и мальчик замер, его голова медленно повернулась. Чёрная равнина, багровый свет печатей, исполинская фигура Трихексы с семью головами — всё это окружило его, и его изумрудные глаза расширились. Он открыл рот, пытаясь что-то произнести, но вместо слов вырвался низкий, хриплый рык — звук, больше похожий на звериный, чем на человеческий.       Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, и он инстинктивно отпрянул назад, упираясь руками в камень. Пальцы скребли по поверхности, оставляя слабые царапины, а изумрудная аура вокруг него вспыхнула, как пламя, реагируя на его страх. Он попытался встать, но ноги подогнулись, и он рухнул на колени, тут же дёрнувшись вверх снова, как раненый зверь, который не понимает, что с ним происходит. — Ррр… ааа… — вырвалось из его горла, больше похожее на попытку рычания, чем на слова. Он мотнул головой, белые волосы упали на лицо, и его движения стали резкими, неуклюжими, словно он боролся с телом, которое не знал, как использовать.       Пространство загудело, чёрный камень задрожал под его ладонями, и мальчик вскочил, но его скачки были больше похожи на прыжки дикого зверя, чем на шаги ребёнка. Он бросился вперёд, споткнулся о подол плаща и упал, тут же перекатившись и вскочив снова. Каждый его прыжок сотрясал равнину — камни трескались, осколки разлетались, а невидимые печати Трихексы мигали, как будто ощущая его присутствие. Он напоминал животное, только что обрёвшое разум, но не понимающее, как управлять своим новым телом — хаотичное, мощное, неконтролируемое.       Он врезался в одну из меньших голов Трихексы, его плечо ударилось о чешую, и он отлетел назад с глухим стоном, больше похожим на скулёж. Его руки замолотили по камню, пытаясь найти опору, и он снова бросился бежать, размахивая конечностями, как будто они были чужими. Изумрудная аура пульсировала ярче, и «Конец Мира» задрожал сильнее, трещины в печатях засветились в такт его движениям.       Он споткнулся о валявшийся Экскалибур Разрушения, инстинктивно пнул его ногой — меч отлетел, звякнув о чешую Трихексы, — и завертелся на месте, пытаясь сорвать с себя плащ. Его пальцы цеплялись за ткань, но не могли её удержать, и он издал ещё один хриплый звук — смесь рыка и всхлипа. Его движения были слишком большими для маленького тела, слишком резкими, как будто он привык к чему-то огромному, а не к этой хрупкой оболочке.       В очередной скачок он вскинул руки, и вокруг него закружился вихрь тёмной энергии — случайно, без всякого намерения, как будто тело само вспомнило магию Ризевима. Мальчик замер, его изумрудные глаза расширились, когда перед ним открылся мерцающий портал. Он наклонил голову, глядя на него, и издал низкий гортанный звук — не слово, а просто попытку осмыслить увиденное. Но тут его нога поскользнулась на треснувшем камне, и он с коротким вскриком полетел прямо в разрыв пространства, даже не осознавая, что делает.       Портал захлопнулся за ним с резким хлопком, оставив «Конец Мира» в тишине. Трихекса не шевельнулся, его семь голов остались неподвижны, но трещина в печати продолжала слабо светиться изумрудным светом, словно часть зверя теперь жила в этом мальчике. Экскалибур Разрушения лежал в стороне, тусклый и забытый, а смятый кусок плаща Ризевима остался единственным следом того, что здесь произошло.

***

      Портал вспыхнул с резким треском, разрывая ткань пространства, и из него вылетел мальчик, его маленькое тело кувыркнулось в воздухе. Он оказался высоко над землёй, на вершине Токийской башни — массивной конструкции из стали, что возвышалась над ночным Токио, пронзая небо своими красными и белыми огнями. Ночь окутала город, полная луна пряталась за плотными тучами, из которых лился холодный, мелкий дождь, покрывая всё вокруг влажной пеленой. Ветер завывал, раскачивая антенну на шпиле башни, и мальчик, не успев осознать, где оказался, начал падать.       Его руки инстинктивно взмахнули, пальцы растопырились, как когти, и в последний момент он ухватился за край металлической площадки у вершины башни. Его худенькие ладони сжали холодную сталь, скользкую от дождя, и он повис, болтаясь над пропастью. Город внизу сиял тысячами огней — жёлтыми, белыми, мигающими, — раскинувшись до горизонта, но для мальчика это был лишь размытый калейдоскоп, чужой и непонятный. Его ноги болтались в воздухе, тело дрожало от напряжения, а изумрудная аура вокруг него слабо мерцала, как угасающий светлячок.       Он не понимал, как держится. Его пальцы, тонкие и слабые на вид, цеплялись за край с животной силой, но движения были неловкими, неуверенными. Он дёрнулся, пытаясь подтянуться, и из горла вырвался хриплый звук — не крик, а что-то среднее между рычанием и всхлипом. Его локти задрожали, левая рука соскользнула, но он тут же вцепился снова, царапая металл ногтями. Дождь стекал по его лицу, заливая глаза, и он мотнул головой, как зверь, стряхивающий воду с шерсти. Наконец, с рывком, больше похожим на судорогу, он забросил одну ногу на площадку, затем другую, и вполз наверх, рухнув на колени.       Его грудь тяжело вздымалась, дыхание вырывалось короткими, резкими толчками, и он упёрся ладонями в мокрый бетон башни. Холодный дождь барабанил по его спине, пропитывая огромный плащ Ризевима, который висел на нём, как мешок, — слишком длинный, слишком тяжёлый, волочащийся по земле. Мальчик замер, его изумрудные глаза с вертикальными зрачками широко раскрылись, и он медленно опустил взгляд на свои руки.       Они казались ему чужими. Он растопырил пальцы, глядя, как капли дождя стекают по бледной коже, собираются в складках ладоней, падают вниз. Его руки дрожали — не от холода, а от странного, нового ощущения. Он сжал кулаки, потом разжал их снова, наклонив голову набок, как любопытный зверь. Его ногти, короткие и человеческие, слабо царапнули бетон, и он дёрнулся, словно удивлённый этим звуком. Затем он медленно провёл ладонью по своему предплечью, ощущая гладкость кожи, мягкость мышц, и его брови — тонкие, почти незаметные — нахмурились. Это тело было маленьким, слабым, не таким, к чему он привык… хотя он не мог вспомнить, к чему именно.       Его взгляд скользнул ниже, к ногам. Они торчали из-под плаща, худые, с острыми коленками, покрытыми каплями воды. Он попытался пошевелить пальцами ног, но движение вышло судорожным, как будто он впервые пробовал ими управлять. Одна нога дёрнулась слишком сильно, и он чуть не упал, тут же упёршись руками в бетон сильнее. Из горла вырвался низкий, гортанный звук — не слово, а просто выдох, полный растерянности. Он наклонился, коснувшись пальцами своей лодыжки, и замер, ощущая тепло кожи под холодом дождя. Это было странно — он чувствовал себя живым, но не понимал, что это значит.       Ветер усилился, принеся с собой запах мокрого металла и далёкого города, и мальчик поднял голову, его белые волосы прилипли к лицу. Его внимание привлекло что-то блестящее — лужа, собравшаяся на бетоне рядом с ним. Она была маленькой, мутной от дождя, но в ней отражались огни башни и слабый свет луны, пробивающийся сквозь тучи. Он наклонился ближе, его движения были медленными, осторожными, как у зверя, почуявшего незнакомый след.       В луже он увидел лицо — своё лицо. Он замер, его изумрудные глаза встретились с отражением, и время словно остановилось. Это было лицо ребёнка — маленькое, округлое, с мягкими чертами. Бледная кожа блестела от воды, белые волосы, короткие и спутанные, падали на лоб, а длинные ресницы обрамляли глаза, что сияли, как драгоценные камни. Вертикальные зрачки сузились, когда он наклонился ещё ближе, и его дыхание всколыхнуло поверхность лужи, искажая отражение.       Он не понимал, кто это. Его рука медленно поднялась, коснулась щеки, и он почувствовал влагу, тепло, слабую дрожь под пальцами. Отражение повторило движение, и он отдёрнул руку, как будто обжёгся, издав тихий скулящий звук. Его пальцы скользнули к волосам, потянули за прядь, и он моргнул, когда отражение сделало то же самое. Медленно, с трудом, как будто разум пробивался сквозь густой туман, он начал осознавать: это он. Это его тело, его лицо.       Он наклонился ещё ближе, почти касаясь носом лужи, и его зрачки расширились, вбирая каждую деталь. Его губы дрогнули, открылись, и он попытался что-то произнести — горло напряглось, но вырвался лишь хриплый рык, смешанный с низким стоном. Он попробовал снова, но язык не слушался, губы двигались неловко, и звук вышел ещё более звериным. Его лицо исказилось — не то от страха, не то от растерянности, — и он ударил ладонью по луже, разбивая отражение на мелкие волны.       Дождь усилился, капли падали быстрее, стуча по бетону, и мальчик отшатнулся, сгорбившись. Его руки снова упёрлись в землю, пальцы растопырились, как когти, и он зарычал — тихо, но с ноткой ярости, как зверь, загнанный в угол. Он не знал, кто он, где он, что с ним случилось, но это тело, этот мир, эти огни внизу — всё было чужим. И всё же что-то внутри него, глубоко под этой детской оболочкой, шевельнулось, как слабый отголосок мощи, что пока спала. Ночь вокруг него казалась живой: ветер завывал, огни города внизу мигали сквозь пелену дождя, а полная луна, скрытая тучами, отбрасывала слабый серебристый свет на его белые волосы.       Внезапно воздух сгустился. Это было не просто ощущение — пространство вокруг мальчика исказилось, как будто кто-то сжал его невидимой рукой. Бетон под его ладонями задрожал, мелкие трещины побежали по поверхности, и слабая изумрудная аура, что окутывала его, вспыхнула ярче, реагируя на что-то чужое. Он поднял голову, его зрачки сузились, и из горла вырвался низкий, звериный рык. Прямо перед ним, в нескольких шагах, тени закружились, словно живые, и из них медленно выступила фигура.       Это была Офис Уроборос — Дракон Бесконечности. Её маленькое тело, не больше ребёнка, выглядело неуместно на фоне стальной конструкции башни. Длинные чёрные волосы струились по её плечам, мокрые от дождя, но не прилипали к лицу, а её чёрные глаза, пустые и глубокие, как бездна, смотрели прямо на мальчика. Она стояла неподвижно, её белое платье слегка колыхалось на ветру, и вокруг неё не было ни капли ауры — только тяжесть её присутствия, что давила на всё вокруг, как невидимый груз.       Офис наклонила голову набок, её взгляд медленно скользнул по парню — от его растрёпанных белых волос до худых ног, утопающих в огромном плаще. Она чувствовала в нём что-то странное, знакомое, но чужое. Её брови — тонкие, едва заметные — слегка дрогнули, и она шагнула ближе, внимательно вглядываясь в его лицо. Черты Ризевима были там — остатки его острого подбородка, высоких скул, но смягчённые, детские, искажённые чем-то новым. Его изумрудные глаза, драконьи и дикие, не принадлежали тому высокомерному демону, которого она знала. Это был кто-то другой — или что-то другое.       Она остановилась, её маленькие босые ноги оставляли слабые следы на мокром бетоне, и тихо произнесла, её голос был ровным, лишённым эмоций, но пронизывающим, как шепот вечности: — Я ведь предупреждала.       Мальчик, всё ещё сгорбившись, медленно поднял взгляд. Его зрачки расширились, когда он заметил её, и в них мелькнул страх — не осознанный, а первобытный, как у зверя, почуявшего угрозу. Его тело напряглось, пальцы сильнее вцепились в бетон, и он издал хриплый звук — не слово, а просто выдох, полный растерянности. Офис наклонила голову в другую сторону, её глаза сузились, и она шагнула ещё ближе, её любопытство пробивалось сквозь безразличие. — Кто ты? — спросила она, её голос остался тихим, но в нём появилась слабая нотка интереса, как будто она разгадывала головоломку.       Её голос — тихий, ясный, как шорох листьев в ночи — резанул воздух. Он был чужим, и от него всё внутри мальчика сжалось. Он отпрянул, колени скользнули по мокрому бетону, и тело напряглось, как у зверя, готового бежать или драться. Дыхание сбилось, грудь вздымалась, будто сердце хотело вырваться наружу. Он вскинул руку — дрожащую, тонкую, как у ребёнка, но сжатую в кулак, словно мог отогнать тень перед собой. Кожа на висках горела, волосы — белые, спутанные, мокрые от дождя — липли к лицу. Что-то внутри него зашевелилось — не разум, а сила, древняя, дикая, как ветер, что рвётся из клетки.       Его рука задрожала сильнее. Кожа натянулась, будто готовая лопнуть, и с хрустом, похожим на ломающиеся ветки, она начала меняться. С размаху, без предупреждения, пальцы удлинились, суставы выгнулись, кости затрещали, и вместо детской ладони выросла драконья лапа — массивная, изумрудная, покрытая чешуёй, что сияла, как мокрый камень под тусклым светом ночи. Когти, длинные и острые, как кривые лезвия, сверкнули, поймав отблеск далёких огней города. Лапа была слишком большой для его худого тела, но двигалась с пугающей лёгкостью, будто жила сама по себе. Воздух вокруг неё сгустился, запахло озоном, и слабое тепло поднялось от чешуи, смешиваясь с холодом дождя.       Он не знал, что делает. Грудь содрогнулась, горло выдало хрип — низкий, звериный, — и он махнул лапой вперёд, с размаху, как будто хотел разорвать тьму. Удар был диким, инстинктивным, с силой, что не могла принадлежать ребёнку. Лапа понеслась к Офис, разрезая пелену дождя, и капли воды брызнули в стороны, сверкающие, как осколки.       Офис не дрогнула. Её глаза — чёрные, как беззвёздное небо — сузились, и в тот же миг она вскинула руку, не для атаки, а чтобы встретить удар. Её кожа треснула, как тонкая корка, и с шорохом, похожим на шелест теней, рука трансформировалась. Из маленькой ладони выросла лапа — чёрная, как смоль, с тонкими фиолетовыми прожилками, что пульсировали, словно вены, полные звёзд. Чешуя была гладкой, но острой, будто вырезана из ночи, а когти, длинные и изогнутые, мерцали холодным светом. Её лапа поймала изумрудную с глухим звоном, как клинок о клинок, и тёмные искры — не огненные, а пепельные — разлетелись в стороны.       Сила столкновения сотрясла площадку. Бетон под ногами раскололся, трещины рванулись во все стороны, как корни мёртвого дерева. Стальная балка за Офис прогнулась с жалобным скрежетом, её поверхность смялась, но не треснула. Ударная волна прокатилась по башне, заставив её качнуться, и низкий гул эхом разнёсся в ночи, смешиваясь с воем ветра. Перила на краю площадки смялись, их куски повисли над пропастью, блестя от дождя, как сломанные кости. Осколки бетона и металла разлетелись — некоторые рухнули вниз, теряясь в темноте, другие осели на площадке, шипя под холодными каплями. Площадка теперь напоминала поле боя — рваные края, искорёженный металл, — но башня выстояла, её основание не дрогнуло.       Офис стояла неподвижно, её чёрная лапа всё ещё держала изумрудную, когти чуть касались когтей, как в замёрзшем танце. Её маленькое тело не сдвинулось ни на шаг, платье, промокшее от дождя, липло к коже, обрисовывая худые плечи. На ней не было ни царапины, ни следа боли. Она медленно опустила руку, и её лапа начала растворяться — чешуя втянулась, как тень в свет, фиолетовые прожилки погасли, когти исчезли. Через секунду рука снова стала человеческой — тонкой, бледной, с длинными пальцами, блестящими от воды. Она не взглянула на неё, не встряхнула — просто опустила, как будто это было ничего.       Он замер. Его драконья лапа всё ещё висела в воздухе, дрожа, словно не зная, бить ещё или отступить. Капли дождя стекали по чешуе, падая на треснувший бетон с тихим шорохом. Его грудь вздымалась, горло сипело, выдавая хрипы — не слова, а обрывки звериного гнева и страха. Он смотрел на неё, на её лицо — спокойное, как озеро в ночи, — и в его голове не было слов. Только образы: чёрные глаза, как дыры в небе; тень, что не падает; рука, что остановила его силу. Лапа медленно опустилась, когти царапнули воздух, оставив слабый след. Он наклонил голову, и его белые волосы — серебристые, мокрые, спутанные — упали на лицо, скрывая взгляд, полный смятения.       Офис шагнула вперёд. Её босые ноги бесшумно коснулись расколотого бетона, оставляя лёгкие лужицы, что растворялись в дожде. Она остановилась в нескольких шагах, её чёрное платье колыхалось под ветром, липнув к худым ногам. Дождь стекал по её щекам, по подбородку, как слёзы, которых у неё не было. Её лицо оставалось неподвижным, почти кукольным, но глаза — чёрные, бездонные — горели странным светом, как будто она нашла что-то, чего не искала. Она наклонила голову, чуть сильнее, чем нужно, и её взгляд скользнул по его лапе — по чешуе, что мерцала, как драгоценный камень, по когтям, всё ещё дрожащим, — затем вернулся к его лицу. — Интересно, — произнесла она тихо, её голос прорезал шум дождя и ветра, как нож — тишину.       Дождь лил не переставая, его капли стекали по разбитой площадке Токийской башни, скапливаясь в трещинах бетона и скользя по погнутым перилам. Ветер гудел, качая обломки металла над пропастью, а городские огни внизу тлели сквозь пелену воды, как угасающие звёзды. Мальчик стоял на коленях, его изумрудная лапа — всё ещё вытянутая после удара, что Офис поймала своей — дрожала в воздухе. Грудь вздымалась, дыхание рвалось короткими хрипами, слабый стон срывался с губ, как у зверя, запутавшегося в тенях.       Лапа дрогнула. Чешуя, мерцающая, как мокрый камень, начала таять, растворяясь в дожде. Когти втянулись с лёгким треском, кости сжались, и кожа вернулась, бледная, мокрая. Вместо лапы осталась детская рука — худая, стиснутая в кулак, с водой, капающей с пальцев. Он смотрел на неё, глаза — зелёные, узкие — расширились, и он склонил голову, словно пёс, почуявший чужой след. Мокрые белые волосы — серебристые под луной — липли к щекам, и он дёрнул плечом, стряхивая тяжесть плаща.       Офис стояла в шаге, её фигурка — неподвижная, как тень в бурю. Чёрные волосы льнули к плечам, белое платье, сырое, обрисовывало рёбра, но она не замечала холода. Она присела, босые ступни коснулись бетона, оставив лёгкие лужицы. Её глаза — тёмные, бездонные — уже не были пустыми: в них тлела искра, слабая, как далёкий свет. Она смотрела на мальчика, взгляд скользил по его рукам, по плащу, что волочился по бетону, по волосам, падающим на лицо. — Почему ты не ломаешь всё? — спросила она, шёпот её голоса прорезал гул ветра и дождя. Она наклонила голову, пряди упали на лицо, прикрыв один глаз. — Твоя сила… она обычно рвёт.       Мальчик вздрогнул. Её слова — мягкие, но острые — кольнули, как шипы. Он вскинул голову, зрачки сжались, и из горла вырвался хрип — не ответ, а смятение, как у зверя, чующего тень. Он не знал их смысла, но голос её будил образы: огонь в груди, тьма, что движется. Пальцы впились в бетон, ногти оставили борозды, и он смотрел на неё, не понимая, но чуя — не враг, но и не безопасна.       И тогда он ощутил её. Сила её — та, что вспыхнула в чёрной лапе, что остановила его — билась в такт с его собственной. Как эхо, как сердце, что стучит с его сердцем — тёплое, родное, но острое, как клинок. Грудь сжалась, дыхание споткнулось, и он наклонился ближе, ведомый этим теплом — не разумом, а инстинктом, что тянул его к ней, как к потерянной части.       Офис замерла. Её взгляд стал острым, и она подняла руку — не угрожая, а словно ловя что-то в воздухе. Шёпот её стал тише, но в нём мелькнула тень растерянности, чужая для её холода. — Странно, — сказала она, глаза сузились, изучая его. — Твоя сила… как моя. Будто одно дыхание. — Она замолчала, пальцы дрогнули, выдавая удивление. — Откуда это? Мальчик моргнул, капли повисли на ресницах. Он открыл рот, но горло стянуло, и вместо звука вырвался стон — слабый, хриплый. Образы кружились в голове: чёрная лапа, вены, как звёзды; глаза, что держат; тепло, что горит, как угли. Он подался вперёд, ладони скользнули по бетону, тело напряглось, будто хотело коснуться её или отпрянуть.       Офис поднялась, её рука опустилась, но взгляд не отрывался. В её глазах мелькнуло что-то новое — не тепло, но узнавание, как будто тень прошлого коснулась её. Она чувствовала то же — их силы, как два осколка, бились в унисон. Губы дрогнули, не в улыбке, а в лёгком изгибе, как от сбоя в её пустоте. — Ты не знаешь, — шепнула она, слова утонули в дожде. — Но я… чую тебя.       Мальчик склонил голову, волосы упали на лицо, скрывая взгляд. Он издал тихий звук — не рык, а скулёж, как у зверя, что ищет путь. Руки сжались, ногти царапнули бетон, и он смотрел на неё, ведомый образами: тень, что стоит; глаза, как ночь; тепло, что зовёт, как пещера в бурю. Дождь лил, смывая грязь с его кожи, и ночь сгущалась, укрывая их в тенях, где их силы — зелёная и чёрная — всё ещё дрожали, как одно сердце. Её фигурка казалась неподвижной в бурю. Чёрные пряди льнули к платью, сырому, обрисовывающему худые плечи. Её глаза — тёмные, как провалы — тлели слабым светом, и её шёпот — «Я чую тебя» — всё ещё висел в воздухе, растворяясь в ветре. Их силы — его зелёная, её чёрная — бились в такт, и она протянула руку, пальцы скользнули к его груди, ловя это тепло. Он дёрнулся, как зверь, но не отпрянул. Его щека коснулась её ладони — тёплой, влажной, прижавшись к холодной коже. Движение было мягким, звериным, как у волчонка, ищущего мать, и он замер, дыхание споткнулось. Их силы вспыхнули — как эхо, как пульс одного сердца, родного, но острого. Образы закружились в его голове: тень, звёзды в её лапе, огонь, что не жжёт. Он издал тихий звук — слабый, как скулёж, — и прижался сильнее, не понимая, но чуя. Офис застыла. Её рука не дрогнула, но взгляд сузился, и в нём мелькнуло смятение — не чувство, а сбой в её пустоте. Она смотрела на его лицо, на щеку, что грела её ладонь, и шепнула, голос резал дождь: — Ризевим… он связал нас. Наши силы — одного корня. — Она замолчала, изучая его. — Но ты не он. Не Трихекса. Ты… другой. Мальчик не шевельнулся. Его щека всё ещё льнула к её руке, глаза — зелёные — полузакрыты. Образы текли: чёрная тень, тепло, ночь, что держит. Он не знал имён, не знал слов, но её голос будил искры — знакомые, как след в пепле. Пальцы сжали бетон, оставив царапины, и он издал новый звук — протяжный, тревожный, как у зверя, что ищет путь. Офис убрала руку, пальцы скользнули по его коже, оставив влажный след. Она отступила, платье качнулось в ветре, но глаза не отрывались. Их силы всё ещё дрожали, как одно дыхание, и она чувствовала его — не Ризевима, не зверя, а что-то новое. Губы шевельнулись, почти незаметно. — Ты зовёшь меня, — шепнула она, слова утонули в дожде. — Но кто ты? Мальчик осел, опираясь на локти, движения резкие, как у щенка. Волосы скрыли взгляд, и он издал тихий стон, ведомый образами: тень, что стоит; тепло её кожи; ночь, что укрывает. Пальцы стиснули плащ, ткань смялась, и он смотрел на неё, не зная, но чуя — она часть его мира. Дождь смывал грязь с его лица, и тьма сгущалась, пряча их в тенях, где их силы бились, как одно сердце.