Песнь Зверя Апокалипсиса

      Ночь душила Токио. Тучи, тяжёлые, как свинец, глушили луну, и только холодный дождь, мелкий, но упорный, стучал по стали и бетону Токийской башни. Её шпиль качался под ветром, красные и белые огни мигали, словно пульс умирающего зверя. Город внизу тонул в размытых жёлтых и белых пятнах — фонари, вывески, окна небоскрёбов, — но здесь, на высоте, мир казался далёким, чужим. Площадка у вершины была разворочена: бетон раскололся, трещины змеились, как вены, перила смялись, куски металла болтались над пропастью, скрипя в такт вою ветра.       Мальчик скорчился на коленях, его худое тело дрожало под огромным плащом — чёрным, с серебряной каймой, пропитанным водой. Ткань цеплялась за его ноги, волочилась по бетону, как тень прошлого. Бледная кожа, с едва заметным зеленоватым отливом, блестела под дождём, короткие белые волосы липли к щекам, закрывая глаза. Его грудь вздымалась рывками, дыхание сипело, будто лёгкие не знали, как держать воздух. Тонкая изумрудная аура мерцала вокруг него, шипя, когда капли касались её, и гасла, как угли под ливнем. Ладони упирались в бетон, пальцы скребли трещины, оставляя царапины — не осознанно, а словно тело само искало опору. Он не знал, кто он. Не знал, где. Но что-то внутри — не разум, а инстинкт — толкало его двигаться, цепляться, жить.       Офис Уроборос стояла в двух шагах, её маленькая фигурка казалась неуместной среди искорёженной стали. Белое платье, сырое, липло к худым плечам, обрисовывая рёбра, но она не замечала холода. Длинные чёрные волосы струились по спине, неподвластные ветру, словно тени, что не падают. Её глаза — чёрные, как беззвёздная ночь — смотрели на мальчика, и в их глубине тлела искра, слабая, но живая, как далёкий маяк. Она чувствовала его силу — зелёную, дикую, рвущуюся наружу, — и она билась в такт с её собственной, чёрной, пустой. Это сбивало, как трещина в вечности, и Офис, Дракон Бесконечности, впервые за века ощутила укол любопытства.       Мальчик дёрнулся, его плечо хрустнуло, будто кости искали новую форму. Кожа на запястье вспучилась, чешуя — изумрудная, блестящая — мелькнула и пропала, как мираж. Он заскулил, хрипло, звук вырвался из горла, больше похожий на рык зверя, чем на человеческий голос. Его глаза — изумрудные, с узкими драконьими зрачками — метались, слепые от страха, но цепкие, как у хищника. Он не видел её, но чуял — тепло, тень, что-то, что держало его, не давая рухнуть в пропасть. — Странно, — шепнула Офис, её голос прорезал шум дождя, мягкий, как шорох звёзд, но острый, как лезвие. Она шагнула ближе, босые ступни оставляли лужицы на треснувшем бетоне. Её взгляд скользнул по его рукам, где пальцы то сжимались в кулаки, то растопыривались, словно когти. — Ты… нестабилен.       Мальчик вскинул голову, его зрачки сузились, поймав её силуэт. Он открыл рот, губы дрогнули, пытаясь поймать слово, которое она произнесла. — С-с… тран… — выдавил он, но горло сжалось, и звук утонул в хрипе. Его лицо исказилось, не то от боли, не то от усилия, и он ударил ладонью по бетону, разбрызгивая воду.       Офис наклонила голову, пряди упали на щеку, прикрыв один глаз. Её губы не дрогнули, но в глазах мелькнула тень интереса, как будто она рассматривала редкий осколок. — Пытаешься говорить? — сказала она, голос ровный, но с лёгкой насмешкой, холодной, как ночь. — Слова тебе не нужны. Пока.       Он зарычал, низко, зверино, и его рука — худая, дрожащая — рванулась вперёд, как будто хотел схватить её. Но пальцы замерли в воздухе, кожа на них потемнела, намёк на чешую блеснул и угас. Он смотрел на свою ладонь, зрачки расширились, и новый звук — не рык, а скулёж — вырвался из горла. Его тело дёрнулось, спина выгнулась, вдоль позвоночника прошла волна, будто что-то огромное шевельнулось внутри, но затихло.       Офис не шелохнулась. Она присела, её платье коснулось бетона, намокнув ещё сильнее. Её взгляд поймал его глаза — дикие, потерянные, как у щенка в бурю. Она медленно протянула руку, маленькую, бледную, и коснулась его груди, там, где сердце колотилось, как молот. Кожа под её пальцами дрогнула, будто плоть искала форму, но Офис не отдёрнула руку. Его аура вспыхнула, зелёный свет смешался с дождём, шипя, как угли. Бетон под ними треснул, осколки брызнули в стороны, и ветер взвыл громче, раскачивая обломки перил. — Т-ты… — прохрипел мальчик, его голос сорвался, слово раскололось на куски. Он стиснул зубы, пытаясь снова, но вырвался лишь стон, хриплый, полный растерянности. — Тише, — шепнула Офис, её голос был мягче, но всё ещё холодным, как лёд. — Ты не знаешь, что говоришь. Но я слышу… тебя. — Её пальцы сжались чуть сильнее, не раня, а словно проверяя, что под кожей. Она чувствовала его силу — хаотичную, рвущуюся, как река без русла, — и она звала её, как эхо.       Мальчик замер, его дыхание сбилось. Его рука — дрожащая, с каплями, стекающими по запястью, — коснулась её ладони, не сжимая, а просто касаясь, как зверь, что ищет след. Кожа на его пальцах дёрнулась, но осталась гладкой, лишь слабая дрожь выдала бурю внутри. Он смотрел на неё, его изумрудные глаза горели, вбирая её черты — чёрные волосы, белое платье, глаза, как бездна. Её касание держало его, как якорь в бурю, и он наклонился ближе, ведомый теплом, что текло от её ладони. — П-по… ч-чему… — выдавил он, горло напряглось, но слово рассыпалось, как песок. Он мотнул головой, волосы упали на лицо, и его кулак ударил по бетону, оставив новую трещину.       Офис чуть склонила голову, её взгляд сузился, но не от раздражения, а от нового укола любопытства. — Почему? — переспросила она, её голос был шёпотом, но резал шум ветра. — Ты повторяешь за мной, но не понимаешь. — Она помолчала, её пальцы дрогнули на его груди, улавливая ритм его силы. — Может, тебе и не надо. Пока ты… зовёшь.       Его грудь дёрнулась, кожа потемнела, намёк на чешую мелькнул, как тень, и пропал. Он заскулил, но не отпрянул, его пальцы сжали её запястье, не раня, а словно боясь, что она исчезнет. Их ауры — зелёная, живая, и чёрная, пустая — сплелись, дрожа, как одно дыхание. Площадка под ними загудела, трещины поползли шире, и стальная балка над головой скрипнула, готовая сорваться.       Офис медленно подняла взгляд, её глаза поймали движение — не его, а что-то в тенях. Воздух сгустился, пространство сжалось, как перед ударом молнии. Она убрала руку с его груди, но не отстранилась, её пальцы зависли в дюймах от него. Из-под подола её платья выползла змейка — чёрная, тонкая, с серебряными глазами, что мерцали, как звёзды в бездне. Она обвилась вокруг её запястья, шипя, будто живая тень, и Офис шепнула, так тихо, что даже дождь едва уловил: — Не знаю зачем… но ты нужен.       Змейка рванулась вперёд, скользнув через её ладонь, и влилась в грудь мальчика — без крови, без раны, как тень в воду. Он замер, его зрачки сузились, глаза вспыхнули ярче. Аура взорвалась зелёным светом, чёрные искры заплясали в воздухе, и он зарычал, хрипло, но мощно, как пробуждающийся дракон. Кожа на его шее потемнела, чешуя блеснула, кости хрустнули, но не сломались. Его сила вспыхнула, но осталась хаосом, без формы, и он рухнул на колени, цепляясь за бетон, его пальцы оставляли борозды. — Н-ну… ж-жен… — прохрипел он, пытаясь поймать её слово, но горло выдавало лишь обрывки. Он ударил кулаком по земле, вода брызнула, и его аура мигнула, как пламя под ветром.       Офис встала, её платье колыхнулось, как призрак. Она посмотрела на него, её глаза тлели, но лицо осталось пустым. — Нужен, — повторила она, без насмешки, но с лёгкой тенью удивления, как будто слово обожгло её саму. — Но не мне. Может, миру. Может, хаосу.       Пространство загудело, низкий гул прокатился по башне, и над ними вырос купол — багровый, с рунами, что тлели, как угли. Он отрезал дождь, заглушил ветер, и огни города потускнели, будто мир отступил. Капли стекали по куполу, как слёзы, а внутри воздух стал тяжёлым, пропитанным магией. Мальчик дёрнулся, его аура вспыхнула, и он заскулил, озираясь, как зверь в клетке. Офис не шевельнулась, её взгляд скользнул по куполу, но вернулся к нему. — К-кто… — выдавил он, его голос сорвался, зубы стиснулись от усилия. Он потянулся к ней, но рука дрожала, пальцы сжались в кулак, и он рухнул вперёд, упираясь ладонями в бетон. — Кто? — переспросила Офис, её голос был холодным, но в нём мелькнула тень интереса. — Ты не знаешь. Я тоже. Но… — Она замолчала, её глаза сузились, когда тени внутри купола шевельнулись.       Из сумрака выступили пять фигур — падшие ангелы, их чёрные крылья с лоском вороньего пера дрожали, отбрасывая тени на бетон. Глаза пылали алым, лица застыли, как маски из стали. Они чуяли их силу — смешанную, ядовитую, что рвала ткань ночи. Вожак, с длинным шрамом, тянущимся от виска к подбородку, шагнул вперёд, его кожаный плащ скрипел, нагрудник блестел царапинами. Его кулак сжался, свет родился в ладони, острый, как клинок. — Что ты за тварь? — прорычал он, голос резал тишину, хриплый от ярости. Его взгляд упал на мальчика, затем на Офис, и алые глаза сузились. — Эта сила… не демонов, не ангелов. Назовись!       Мальчик дёрнулся, его аура вспыхнула, зелёный свет ударил в купол, и руны треснули с тихим звоном. Он зарычал, пытаясь встать, но ноги подогнулись, и он рухнул обратно, цепляясь за плащ. — Т-тварь… — прохрипел он, повторяя слово вожака, но оно рассыпалось в горле, став скулёжом. Его пальцы скребли бетон, оставляя новые царапины.       Офис медленно повернула голову, её чёрные глаза поймали взгляд вожака. Она не ответила, её лицо осталось пустым, но воздух вокруг неё сгустился, как перед ударом. Падшие вскинули руки, не тратя слов. Пять копий света — жгучих, ослепительных — сорвались с их пальцев, разрывая сумрак купола. Они метнулись к ней, к нему, их сияние резало воздух, целя в сердце.       Офис подняла свободную руку, лениво, будто отмахиваясь от мухи. Пальцы шевельнулись, и копья замерли, зависнув в дюймах от её груди. Свет потускнел, края растеклись, как чернила в воде. С шипением они растворились, чёрные искры осели на бетон, угасая, как звёзды на рассвете. Она опустила руку, её платье качнулось, и посмотрела на вожака, её глаза были пустыми, но тяжёлыми, как бездна. — Уходите, — шепнула она, голос холодный, как смерть, но спокойный, будто она предлагала чай.       Вожак не дрогнул. Он шагнул ближе, крылья сложились за спиной, тень упала на мальчика. Его шрам побелел от напряжения, короткие тёмные волосы с сединой на висках блестели от влаги. — Уроборос, — выдохнул он, узнавание мелькнуло в его взгляде, смешанное со страхом. — Что ты творишь? Хаос в сердце людского города — твоя работа? — Он кивнул на мальчика, его голос стал резче. — И этот… щенок. Его аура давит, как бездна. Кто он?       Мальчик шевельнулся, его голова поднялась, глаза поймали вожака. — Щ-щен… — прохрипел он, но слово утонуло в рыке. Его кулак ударил по бетону, трещина поползла дальше, и он заскулил, глядя на Офис, словно ища ответа.       Она наклонила голову, её чёрные пряди липли к платью, сырому, обрисовывающему худые плечи. Её губы шевельнулись, тень улыбки — холодной, как звёзды — мелькнула. — Щенок? — переспросила она, её голос был шёпотом вечности, но с лёгкой насмешкой, как лезвие в бархате. — Может быть. — Она посмотрела на мальчика, её пальцы дрогнули, зависнув над его плечом. — Он — вопрос. Не ответ.       Вожак сжал кулаки, свет мигнул в его ладони, но угас. Его шрам дёрнулся, голос стал твёрже, но в нём звенела тревога. — Вопрос?! — рявкнул он, шагнув ещё ближе. — Этот… мальчишка давит аурой, как дракон! Ты творишь нового бога, Уроборос? Азазель не спустит такое, слышишь? Назови его, или я выжгу ответ из вас обоих!       Мальчик дёрнулся, его аура вспыхнула ярче, и он зарычал, хрипло, но твёрже, чем прежде. — Б-бог… — выдавил он, горло сжалось, и он кашлянул, будто слово обожгло. Его глаза горели, но он смотрел на Офис, а не на вожака, его пальцы сжали её запястье сильнее, будто она была единственным, что держало его.       Офис выпрямилась, её маленькая фигурка стала тяжёлой, как сама ночь. Её взгляд — пустой, но острый — пригвоздил вожака к месту. — Бога? — сказала она, и в её голосе мелькнула тень смеха, холодного, как лёд. — Может. Может, хуже. Но тебе не лезть бы, падший. — Она помолчала, её глаза сузились. — Беги к Азазелю. Плачь ему в плащ. Это не твоя игра.       Она опустила руку на плечо мальчика. Его глаза вспыхнули, зелёный свет смешался с её тенью. Их ауры — зелёная и чёрная — слились, как река в море, и тени под ними закружились, как дым. Купол мигнул, руны треснули, и они растаяли — без звука, будто ночь проглотила их. Дождь хлынул внутрь, холодный, жёсткий, смывая следы их присутствия.       Вожак замер, его кулаки дрожали, шрам горел в свете гаснущих рун. Он сплюнул, зубы скрипнули. — Чёртова змея, — прорычал он, голос ломался от злости. Он обернулся к падшим, их мантии колыхались, крылья ждали. — Зачищайте всё! Каждый осколок, каждый след! Я к Азазелю. Он должен знать.       Падшие кивнули, растворились в тенях, как призраки. Вожак бросил взгляд на мокрый бетон, где плащ мальчика оставил лужу. Дождь бил сильнее, смывая пыль, и ночь сгустилась, гася его шаги. Башня скрипела, но держалась, а мир за куполом молчал, будто затаил дыхание.

***

      Мастерская Азазеля пряталась в недрах заброшенного склада на окраине Токио, где ржавые балки и треснувший бетон пахли временем и маслом. Снаружи — тьма, дождь хлестал по жестяной крыше, заглушая далёкий гул города, но внутри свет был резким, почти живым. Лампы — десятки, подвесные, на кривых штативах — заливали помещение жёлтым сиянием, отражаясь от стальных столов, заваленных шестернями, проводами и осколками кристаллов, что тлели, как угли. Воздух гудел от низкого звона — Священный Механизм, незаконченный, мигал в углу, его руны то вспыхивали, то гасли, будто дышали. Пол был испещрён царапинами, следами старых кругов призыва, а стены покрывали схемы — чернила, мел, местами кровь — с формулами, что могли бы разорвать реальность, если их дочитать.       Азазель стоял у центрального стола, его длинный плащ — чёрный, с потёртой каймой — волочился по полу, цепляя пыль. Седые волосы, спутанные, падали на плечи, борода топорщилась, а жёлтые глаза — острые, как у ястреба — щурились на деталь в его руках: шестерню, вырезанную из металла, что не отражал свет. Его пальцы, в пятнах сажи и масла, крутили её, проверяя баланс, но взгляд был где-то дальше, в мыслях, где планы складывались и рушились, как башни в бурю. Он хмыкнул, бросил шестерню на стол — она звякнула, задев гору болтов, — и потянулся за бутылкой саке, стоявшей среди инструментов. Пробка скрипнула, горлышко коснулось губ, но он замер, не глотнув. Воздух дрогнул, как перед ударом, и его крылья — двенадцать, чёрные, с золотыми прожилками — шевельнулись за спиной, отбрасывая тень на стену.       Дверь склада — стальная, с вмятинами от старых боёв — распахнулась с треском, впуская ветер и дождь. Ксавир ввалился внутрь, его сапоги скользили по мокрому полу, оставляя грязные следы. Плащ — кожаный, потрёпанный — лоснился от воды, шрам на лице горел багровым, будто свежий. Его тёмные волосы, короткие, с сединой на висках, липли к вискам, а алые глаза метались, как у зверя, что чует погоню. Он задыхался, грудь вздымалась, но шаг был твёрдым, как у солдата перед казнью. За ним тени шевельнулись — другие падшие, молчаливые, их крылья сложены, лица скрыты капюшонами. Они остались у входа, стерегущие, но Ксавир рванул вперёд, к свету, к Азазелю. — Азазель! — рявкнул он, голос хрипел, ломаясь от спешки. — Беда! Токийская башня… там… — Он споткнулся, кулак ударил по столу, смахнув болты на пол. — Уроборос! И какой-то… щенок с аурой, что рвёт реальность!       Азазель медленно опустил бутылку, его бровь дёрнулась, но лицо осталось каменным, только жёлтые глаза блеснули, поймав свет. Он шагнул к Ксавиру, плащ колыхнулся, задев стул, что скрипнул, как кость. — Спокойнее, — сказал он, голос был низким, с лёгкой насмешкой, но острым, как клинок. — Ты врываешься, как пьяный демон на свадьбе ангела. Что за щенок? И с чего ты взял, что Уроборос? — Он скрестил руки, крылья чуть дрогнули, тень на стене качнулась.       Ксавир стиснул зубы, шрам дёрнулся, будто живой. Он выпрямился, но пальцы дрожали, комкая край плаща. — Я видел её, — выдохнул он, голос стал тише, но звенел от напряжения. — Маленькая, в белом платье, чёрные волосы, глаза — как яма. Офис Уроборос, Дракон Бесконечности. Она стояла на башне, под дождём, будто ей плевать на мир. — Он сглотнул, взгляд метнулся к Азазелю. — А рядом… мальчишка. Худой, бледный, белые волосы, глаза — как у дракона. Его аура… — Ксавир замолчал, кулак сжался, костяшки побелели. — Она жгла, Азазель. Как Трихекса, но… хуже.       Азазель замер, его пальцы дрогнули на бутылке, но он не дал ей упасть. Его взгляд сузился, жёлтые глаза впились в Ксавира, будто могли выжечь правду из его костей. — Трихекса? — переспросил он, голос стал тише, но тяжёлым, как свинец. — Ты уверен? Зверь запечатан, Ксавир. Печати Бога не ломаются от дождя. — Он шагнул ближе, тень его крыльев накрыла падшего. — Рассказывай. Всё. И без твоих театральных воплей.       Ксавир выдохнул, его грудь опала, но глаза всё ещё горели, как угли. Он провёл рукой по лицу, стирая капли, и начал, его голос дрожал, но держался, как канат над пропастью. — Мы патрулировали город, — сказал он, — когда аура ударила. Будто кто-то разорвал небо. Башня треснула, люди кричали, двое… не выжили. — Он поморщился, шрам побледел. — Мы поставили купол, чтобы скрыть, и поднялись. Там они — она и он. Мальчишка скорчился, будто зверь, плащ на нём — чёрный, с серебром, не по размеру. Его кожа… менялась. Чешуя мелькала, пропадала. Он рычал, но… не говорил. — Ксавир замолчал, его пальцы сжали стол, дерево скрипнуло.       Азазель хмыкнул, но его глаза не смеялись. Он отставил бутылку, его рука легла на стол, пальцы постучали по металлу — раз, два, три, — как метроном. — Рычал, говоришь? — сказал он, голос был лёгким, но в нём звенела сталь. — Звучит как дракончик, что потерял маму. А Уроборос? Что она делала? Пела ему колыбельную?       Ксавир мотнул головой, его шрам дёрнулся, будто от удара. — Она… держала его, — сказал он, голос упал до шёпота. — Ладонь на его груди, будто гасила бурю. Их ауры… — Он сглотнул, взгляд метнулся к теням. — Они бились вместе, Азазель. Зелёная, как яд, и чёрная, как бездна. Башня трещала, купол чуть не рухнул. Я приказал атаковать — копья света, пять, прямо в них. — Его кулак ударил по столу, болты звякнули. — Она даже не моргнула. Пальцами щёлкнула — и копья сгорели, как бумага.       Азазель выпрямился, его крылья шевельнулись, тень легла на пол, как сеть. Его губы дрогнули, но не в улыбке — в гримасе, где смешались раздражение и тревога. Он шагнул к Ксавиру, его сапоги скрипнули, и остановился в шаге, глядя сверху вниз. — Щёлкнула пальцами? — сказал он, голос стал резче, насмешка пропала. — Это Офис, без вопросов. Но мальчишка… — Он замолчал, его пальцы сжали край стола, дерево треснуло. — Опиши его ещё раз. Точно. И не мямли, Ксавир, или я сам полезу в твою голову.       Ксавир сглотнул, его глаза забегали, но он заставил себя говорить, слова падали, как камни. — Маленький, хрупкий, будто сломается от ветра. Бледный, кожа — как снег, но… зелёная, местами. Волосы белые, короткие, липли к лицу. Глаза — изумрудные, зрачки узкие, драконьи. — Он замолчал, его рука дёрнулась к шраму, пальцы задрожали. — Он… похож на Люцифера. На Ризевима, Азазель. Те же черты, но… мягче, моложе. Но аура — не его. Она… живая. Как зверь, что рвётся из цепей.       Азазель замер, его дыхание стало тише, но грудь вздымалась, будто он сдерживал бурю. Его жёлтые глаза потемнели, взгляд ушёл в пол, где тени шевельнулись, как живые. Он медленно повернулся, шагнул к Механизму в углу — груде проводов и кристаллов, что гудела, как улей. Его пальцы коснулись руны, она вспыхнула, но угасла, будто почувствовала его гнев. — Ризевим, — пробормотал он, голос был низким, как гром вдали. — Этот старый псих… но он мёртв. Или должен быть. — Он обернулся, его глаза впились в Ксавира. — Ты уверен? Не твои шрамы шепчут тебе сказки?       Ксавир шагнул вперёд, его кулак дрожал, но голос стал твёрже. — Я не спятил! — рявкнул он, шрам побагровел. — Я видел его лицо, Азазель! Мальчишка — копия Ризевима, но… не он. Его сила — не демона, не ангела, не падшего. Она… — Он замолчал, его рука упала, пальцы сжались в кулак. — Она как Трихекса. Но Офис держала его, будто он её игрушка.       Азазель хмыкнул, но звук был пустым, как эхо в пещере. Он потёр бороду, его пальцы оставили след масла на щеке. — Игрушка Уроборос? — сказал он, голос стал тише, но острым, как лезвие. — Это хуже, чем враг. Офис не играет, Ксавир. Если она с ним, значит, он — часть её шахмат. — Он шагнул к столу, схватил шестерню, сжал её, металл скрипнул. — Или он её разбудил. Дракон Бесконечности спит века, но если щенок её тянет…       Он замолчал, его взгляд упал на схему на стене — круги, руны, линии, что вились, как змеи. Его пальцы разжались, шестерня упала, звякнув о пол. Ксавир шагнул ближе, его сапоги скрипнули, но он не посмел тронуть Азазеля. — Что прикажешь? — спросил он, голос был хриплым, но твёрдым. — Башня в руинах, люди мертвы, следы зачищены, но… — Он сглотнул, шрам дёрнулся. — Эта аура. Она не уходит. Я чую её, даже здесь.       Азазель повернулся, его крылья сложились, тень сжалась, как кулак. Его глаза горели, но лицо было спокойным, слишком спокойным, как небо перед ураганом. — Чуешь? — сказал он, и в его голосе мелькнула насмешка, но холодная, как лёд. — Тогда молись, чтобы это был просто мальчишка. — Он шагнул к Ксавиру, его рука легла на плечо падшего, пальцы сжали, не раня, но твёрдо. — Собери всех. Следите за городом. Если Уроборос шевельнётся — или этот… щенок, — я хочу знать первым. И не лезьте к ней, Ксавир. Она сожрёт вас, как тень — свет.       Ксавир кивнул, его шрам побледел, но глаза всё ещё горели. Он выпрямился, плащ колыхнулся, и шагнул к двери, где тени ждали. — А если это Люциферы? — спросил он, не оборачиваясь, голос был тихим, но звенел, как сталь. — Если Ризевим… жив?       Азазель хмыкнул, его рука потянулась к бутылке, пальцы сжали горлышко. — Тогда я сам разберусь, — сказал он, голос был лёгким, но тяжёлым, как клятва. — Люциферы, драконы, боги… мне не впервой. Иди, Ксавир. И не ори, как девчонка.       Ксавир сплюнул, его сапоги стукнули по полу, и он вышел, тени падших сомкнулись за ним. Дверь скрипнула, захлопнулась, и дождь заглушил его шаги. Азазель остался один, его взгляд упал на Механизм, что гудел в углу. Он поднёс бутылку к губам, глотнул, и саке обожгло горло, но не согрело. Его крылья дрогнули, тень на стене шевельнулась, как зверь, что чует кровь. — Ну и дерьмо, — пробормотал он, голос хриплый, как ржавый замок. — Змея, щенок… что вы творите? — Он потёр шею, кряхтнул, будто старые шрамы ныли, и шагнул к шкафу в углу, где хлам громоздился, как могила идей.       Сапоги стукнули по бетону, плащ задел ящик, тот звякнул, выплюнув болт. Азазель сплюнул, губы дрогнули в ухмылке, но глаза были острыми, как ножи. — Ксавир, дебил, — буркнул он, ткнув пальцем в воздух, будто падший всё ещё тут. — Наорал, как девка, и слинял. А я теперь ройся в этом бардаке. — Он пнул куб, тот зашипел, пыхнув дымом, и Азазель хмыкнул. — Заткнись, не до тебя.       Шкаф скрипел, ящики трещали, железки сыпались, звеня, как монеты. Он копался, пальцы в саже цепляли ржавчину, а голос ворчал: — Люциферы, мать их… мальчишка с мордой Ризевима… — Его рука наткнулась на холод, тяжёлый, как грех. Кристалл — чёрный, с трещиной, как шрам, и руной Бельзевула, что тлела синим, как уголь в ночи. Он вытащил его, пыль закружилась, и ухмыльнулся, но глаза были холодными, как лёд. — Аджука, старый хрыч, — сказал он, сарказм лился, как пиво. — Если твоя хрень меня подведёт, я твой Ад разберу по болтам.       Он плюхнулся на стул, тот скрипнул, чуть не сломавшись. Кристалл лёг на стол, его свет резанул тени, и они сжались, будто чуяли. Азазель ткнул руну, пальцы оставили след масла, и кристалл загудел, как мотор. Синий свет брызнул, но тут же треснул, будто буря ломилась внутрь. Он нахмурился, бровь задёргалась, как струна. — Ну, давай, не тупи, — буркнул он и треснул кристалл кулаком, не сильно, но с хрустом. Руна мигнула, треск рванул, и он стукнул ещё раз, зубы скрипнули. — Аджука, твоя рухлядь глючит хуже моего куба!       Связь ожила, синий свет заплясал, дрожа, как фонарь в бурю. Голос Аджуки прорвался — низкий, с ухмылкой, как у бармена, что знает твой заказ. — Эй, падший, ты опять мои игрушки ломаешь? — сказал он, слова рвались, но тёплые, как виски. — Или твой хлам в потолок рванул?       Азазель хохотнул, коротко, но глаза были острыми, как гвозди. Он откинулся, сапоги легли на стол, болты звякнули, как кости. — Мой хлам? — сказал он, голос сочился ядом, но с хмыком. — Твои железки, шахматист, дохнут быстрее. В Токио бардак — драконы, демоны, всё в щепки. — Он наклонился, пальцы постучали по кристаллу. — Башня треснула, щенок с аурой рвёт реальность, а Офис его за ручку держит. Не твоя пьянка?       Аджука фыркнул, как будто подавился пивом. — Токио? — сказал он, треск утих, но голос был с подвохом, как у друга, что знает твой косяк. — Ты вечно в мой огород лезешь, Азазель. Мои демоны спят, а твои падшие что, опять город спалили? — Он хмыкнул, и Азазель уловил искру — любопытство, как у гика, что чует новую фишку. — Какой ещё щенок?       Азазель сжал кристалл, руна пыхнула дымком, и тени шевельнулись, как живые. Он снял ноги со стола, крылья дрогнули, тень легла, как сеть. — Малой с рожей Ризевима, — сказал он, голос стал твёрже, но с ухмылкой. — Белые патлы, глаза — как у ящера, аура лупит, будто Трихекса вылезла похмелиться. — Он замолчал, пальцы стиснули кристалл, свет треснул. — Офис с ним танцевала, их силы слились, Аджука. Башня — хлам, двое в могиле. Не твоя шалость?       Тишина легла, как бетон. Дождь лупил, куб шипел, а Механизм пыхнул искрами, будто ржал. Аджука кашлянул, но звук был сухим, как песок. — Ризевим? — сказал он, и в его голосе мелькнула тень, но тут же пропала. — Ты с саке перебрал, падший? Мои демоны дома, с пивом и шахматами. — Он замялся, пауза была короткой, но острой, как игла. — Но слияние… это ты занятное подкинул.       Азазель хмыкнул, глаза блеснули, как угли. Он треснул кристалл, дым рванул, и лампы мигнули, будто чуяли. — Занятное? — сказал он, ухмылка резала, как нож. — Для тебя всё — как новый пазл, шахматист. Тащи свои железки, те, что ауры чуют. — Он наклонился, голос стал ниже, но тёплым, как угли. — Чёрная, как дыра, и зелёная, как яд. Похоже на твои осколки, когда ты их не уронишь.       Аджука хохотнул, тепло, как будто вспомнил, как Азазель спалил свой плащ. — Осколки? — сказал он, треск пропал, голос был хитрым, как у барыги. — Они твой куб уделают, падший. Но аура… — Он хмыкнул, и Азазель представил, как он тасует чертежи, как карты. — Ладно, зацепило. Чего хочешь? Мои схемы? Или пивка заваляться?       Азазель сплюнул, пинком смахнув болт, тот звякнул, как пуля. — Пивка? — буркнул он, но губы дрогнули, как у пацана в баре. — Твои пешки дохнут, как твой сигнал, Аджука. Хочу ясность. Офис в твой Ад лазила? Демоны с кровью Люциферов пропадали? — Он сжал Механизм, искры брызнули, как кровь. — И твои железки. Они унюхают, что она натворила.       Аджука хмыкнул, но в его голосе мелькнула тень, как у друга, что знает больше, чем говорит. — Офис? — сказал он, и треск вернулся, будто руна злилась. — Не ко мне в гости ходит, падший. А Люциферы… — Он замялся, тишина легла, как лезвие. — Мой бар в порядке. Но если ты так кипятишься, может, сам в её тень влез?       Азазель треснул кристалл, дым рванул, и он рявкнул, но с хохотком: — Кипячусь? Это Ксавир, дебил, орёт, как на пожаре! — Он выдохнул, крылья сложились, тень легла, как одеяло. — Хватит трепаться. Токийская башня, полночь. — Голос стал твёрже, глаза поймали свет. — Там их аура воняет, твои железки сгодятся. Без кодлы, я не вечеринку зову.       Молния хлестнула, дождь взвыл, и Механизм рванул искрами, будто чуял. Аджука хохотнул, но в его голосе мелькнула искра, как у пацана, что нашёл новую тачку. — Башня? — сказал он, треск пропал, тон стал лёгким, но с подколкой. — Твои перья там в мусоре утонут, Азазель. Но… — Он хмыкнул, и Азазель представил, как он роется в ящиках. — Я за. Только не ной, если мои железки тебя обставят. И фонарь захвати, там как в Аду без света.       Азазель хохотнул, тепло, как будто вспомнил, как Аджука пролил пиво на доску. — Фонарь? — сказал он, ухмылка резала, как стекло. — Твои железки сдохнут, я их на шурупы раскручу. И не тормози, шахматист, знаю, как ты в своих бумажках тонешь.       Кристалл треснул, свет угас, руна потухла, как свеча. Тишина легла, только дождь бил, да куб шипел, как змей. Азазель откинулся, пальцы сжали Механизм, искры брызнули, но он смотрел в бурю, где тени шевельнулись, как живые. — Щенок… змея… — буркнул он, голос резал ночь. — Что вы мутите? — Он хмыкнул, глаза были острыми, как гвозди. — Ладно, поглядим.       Он встал, плащ задел стол, болты звякнули, как кубики. Лампы мигнули, Механизм гудел, и ночь сжалась, ждя полуночи.