Louder than bombs

Сильные скажут, что у войны лица нет, но город, разрушенный танками и избитый несчастьем, ответил бы на этот вопрос иначе — взорвался бы и выпрыгнул из своих деревянных оков, надеясь навеки запомниться в глазах людских увядающей слезой на иконке. Наполненные звуками дома не смогли бы вновь выдержать этой предсмертной тишины, когда все замирает и остается один лишь крик. Эти мысли пульсировали в стенках разума, когда юноша смотрел на острие косы у сидящего рядом мужчины. Одно неверное движение — и лезвие вонзится прямо в шею. И тогда уже не будет возможности кричать. Облаченные в черное люди стояли у разных стенок громыхающего, пыхтящего трамвая, вглядываясь в новые надписи на лавочках и в отчего-то опустевшие окна. В их глазах — крепкий черный чай и малиновый простор вечера. Уставшие работяги и тот самый пролетариат, которого в последнее время вообще стали побаиваться. И верно: в руках крестьянина, с плугом отходившего несколько верст, силы-то всегда будет в разы больше, чем в нежных ручках какого-нибудь царевича. Где-то в небе плакали жаворонки, одному богу известно как залетевшие в просторы города. В заброшенных грязных клумбочках около школ расцветала тревога. Вот уже сколько дней по улицам ходила молва о том, что люди исчезают, но сейчас, видя отражение гремящего трамвая в золотом обилии православной церкви, отчего-то думалось украдкой, что ничего плохого случиться не могло. Все же время было тяжкое, и люди поднимались с колен криками и визгами, особенно здесь, в Харбине, где каждой культуре нашли свое место. В сочетании созерцания и разрушения, казалось, спрятался маленький хаос. Чимин пытался отогнать от себя эти мысли, но сердце все равно как-то странно билось в груди, заполняя тело этой молчаливой паникой. Даже дети рядом с ним спокойно махали людям своими красными флажками, что-то выкрикивая на разных языках. Юноша еще не привык к этому разноцветному миру, так что все же слишком сильно смущался, чтобы заглядывать хоть кому-то в глаза. Осеннее солнце недобро шептало в спину, а опадающая листва все пела свою печальную песню, то ли пытаясь завлечь улетевших в теплые края птиц, то ли успокаивая рыдающую землю. В лужах еще стояла гарь. Отгремела кровопролитная Первая мировая, отгремели японские танки, ворвавшиеся в город еще, казалось бы, совсем недавно. И пока русские все что-то кричали, радовались, словно дети малые, остальные настороженно косились в стороны. Видеть солдат в трамвае было мучительно, черные зрачки так и цеплялись за их странную имперскую форму, непривычно темную, словно небо перед бурей. Сердце так и выпрыгивало из груди, ломая ребра, но в то же время отрадно, как-то возвышенно было от мысли, что сейчас каждый мог довольствоваться своей свободой. И сам юноша был свободен, поэтому он вжался в свое пальто и обернулся к старшему брату-безумцу. — А ты уверен, что хочешь быть солдатом? — вдруг спросил Чимин. — Родители ведь строго-настрого наказали не ехать, а ты вот едешь… — Словно выбор здесь есть, глупый, — ответил родственник. — Уверен, прознали уже, что на Родине славился зорким глазом, вот и вызвали. — Врешь и не краснеешь. От воспоминаний о родных местах в венах запульсировала боль, а воспоминания бурей из ртути по легким расползались цветами. В Харбине о таких вещах не говорят и про дом всегда забывают, ведь здесь, на стыке всех стран, не было ни границ, ни вечности. Каждый знал: у патриотизма есть своя цена — две монеты на глазах покойника. Однако Юнги, всегда держащий осанку прямо и не позволяющий ни одной эмоции проскочить на своем бледном лице, не боялся. Младший восхищался этой стойкостью, но все равно обернулся вокруг: благо, корейский здесь знали немногие. Трамвай, словно зверь с чудовищем внутри, развернулся, громыхая в сторону университета. Огромное здание с библиотекой-сердцем. У младшего пропал всякий страх, когда он увидел столь величественное строение. Среди русских домиков и китайских кварталов с низкими лачужками здесь, казалось бы, точно можно было встретить свою судьбу. Прижав старенькие, запыленные от времени книги поближе к себе, юноша тяжело вздохнул, набираясь смелости. Всего лишь двадцать лет — вся жизнь впереди, но знания так и манили, хотелось попробовать их сладкий вкус и увидеть, что же есть жизнь. — Ты дома только не говори, куда я ходил сегодня, — выдавил из себя старший, провожая брата взглядом. — Отец разозлится. — И правильно сделает. Зачем тебе в армию? Для чего? — Что тебе объяснять-то? Ты в руках и буквари свои удержать не можешь. А уж мысли мои так точно. Жуков своих изучай, а не меня. Юнги отвернулся, словно не желая разговаривать больше о причинах и целях. Никто в этой семье не мог определить объем его сердца, поэтому его лучшим другом стало безмолвие. Если даже самый близкий человек не мог поддержать, то был ли хоть какой-то смысл разговаривать? Всегда лучше сохранить молчание. У старшего сына была своя собственная правда, безумная и неидеальная, но заглянуть в себя и он бы побоялся. Глядя на такого воодушевленного младшего, хотелось верить, что в мире еще осталось хоть что-то хорошее. Но в руках самого новобранца все словно останавливалось, теряло свой блеск. И он чувствовал себя достаточно опустошенным, чтобы ни во что не верить. Нахмурившись и поправив козырек, Чимин просто выбежал — в нем было слишком много смущения, чтобы вот так вот потянуть за колокольчик и попросить монстра остановиться. Поэтому, выпрыгивая из гремящего сооружения, он еще пару секунд проследил янтарем карих глаз за уходящим вдаль силуэтом родственника, вновь ругая его в своей голове, а после — взор на прекрасное. Университет действительно казался величественным, словно только одним лишь своим зачислением ты становился лучше. В этот же момент пронзительный ветер, словно крик зверя раненого, пролетел рядом, своими руками выхватывая шляпу и забирая ее с собой. Не успел юный студент и обернуться, как увидел рядом с собой фигуру все в той же темной шинели, все в тех же сапогах, грохот которых отдавался в сердце стуком танков, и взгляд, наполненный чем-то зимним, январским, словно застывшее на клюкве пламя. Младший невольно сделал шаг назад, прижимая к себе учебники и пытаясь не смотреть в глаза японскому офицеру — все они на одно лицо и каждый думает о чем-то своем, о чем-то страшном и грязном. — Возьмите, что же Вы? Так и будете стоять? — подал голос незнакомец, протягивая украденную ветром вещь. — Вы знаете корейский? — только и смог из себя выдавить Чимин, снова делая шаг назад. — И откуда в глазах столько страха в ваши-то годы? Слухам верите, верно? Удивительно, что так, ведь Империя к вашей Родине всегда была благосклонна. Было бы время подумать, да только все замерло. Первородный ужас заполнил все тело, и как бы ни старался юноша казаться сильным, не мог это сделать. Боялся говорить правду и боялся слухов о пропаже людей после встречи с такими вот вестниками бури, поэтому смог лишь забрать свою вещь и начать шагать дальше к хранилищу знаний. Сегодня должен был быть особенный день, поэтому и мальчишка нарядился в самое дорогое, что сберегли его родители после побега в этот город. Незнакомец оказался настырным, не позволял уйти и все шел тенью, словно рисуя на спине кровавые стигмы. Чимин обернулся и даже слегка топнул ногой, решаясь посмотреть в глаза опасности, но человек перед ним только улыбнулся — и улыбка эта была чище самой кристальной воды, даже той, что в этих церквях святой называли. Офицер лишь прошел мимо, погладив напуганного до смерти студента по голове. Прикосновение обожгло кожу, а ветер вновь налетел на худощавое тельце, словно желая сбить его с ног уже сейчас. Не было времени медлить — скоро должна была начаться встреча с гением, с тем, кого называли прорывом в медицине, и если бы мальчишка из-за собственного страха опоздал, если бы не смог увидеться с тем, на кого хотел бы равняться, не простил бы себя никогда. И родители его бы не простили, поэтому он сорвался с места и, словно лепесток потерянный, помчался дальше, прорываясь мимо незнакомца и отчего-то искренне радуясь такой глупости — хотя и в гонки-то они не играли. Остальные студенты уже толпились в зале, ожидая легенду, толпились и не могли дождаться, рассказывая друг другу все новые и новые достижения этого человека. Ширили сплетни в преддверии зимы. На удивление, даже преподаватели были взволнованы: надели свои перчатки и халатики, будто бы это и не они чаи распивают в любое свободное время. Низкорослому и запуганному мальчишке трудно было найти себе место среди этих бесконечных русских, но все же кое-как Чимин смог забраться почти к началу, выглядывая из-за плеча солдата и встречая громкими аплодисментами вошедшего в зал японца. Борода словно каменная и круглые очки, лоб широкий и ровный, но во взгляде таилось что-то черное и мутное, как набранная жидкость из прогнившего насквозь болота. Но и болото часто бывает вязким, поэтому в этой тьме можно было бы найти нечто привлекательное, манящее. Врачи-ученые, познавшие все ужасы человека и оттого смотрящие на мир немного иначе, всегда завлекали. И голос у него был звучным, чистым, как стеклышко. Юноша невольно слышал и зачем-то не слушал, соглашаясь и кивая, ведь все же вещи из уст срывались правильные. Героем стать не так уж и сложно, когда к тебе обращены взоры еще юных, не познавших ничего в этой жизни, детишек. Легко стать идолом, когда все огни направлены на тебя и остается лишь возвысить свой голос, обрамляя идею в слова о чести и доблести — всегда все покупаются. Даже самое страшное и уродливое при умении и разуме можно завернуть в оболочку прекрасного. Поэтому ученый говорил так уверенно, как только мог. Говорил, а слова его тут же клинописью на страничках младых сердец вторили сами себе. Все кивали. И всякий должен понимать: без крови невозможно познать медицину. И в науке должны быть ошибки, чтобы дойти до истины в своем формальном смысле. — Но человеческая жизнь всегда является самой ценной, верно? — сказал напоследок мужчина, поднимая руки к солнцу и приветствуя аплодисменты. — Верно, дорогие, нет ничего интереснее человеческой жизни. Мудрое государство не позволит умереть невинным. Мудрые люди не станут убивать себе подобных. Запомните, студенты: если хотите оставить след в истории, то сейчас самое время. Каждый может сделать это. — Правильные вещи говорит, да? — прошептал кто-то сзади на все том же корейском. — Понравилось? Мальчишка обернулся и вновь встретился с этой нахальной улыбкой, смущаясь и опуская взгляд. Офицер же смог лишь улыбнуться, все так же чисто, как и там, под ветреным саваном и осенней меланхолией. В стенах университета множились разговоры и крики, и только эти двое сохраняли молчание, глядя в глаза друг другу. Отчего-то юноше вновь стало не по себе, а все слова утонули во всеобщем гуле. Незнакомец был похож на какого-то ангела, если бы только не форма, но и та только подчеркивала широкие плечи и узкую талию. Если бы этот человек был воином, вероятно, его портреты разлетелись бы по всем храмам, а благословение так и лилось бы из каждого. Но сейчас, когда повсюду ходили слухи, когда родители не выпускали своих детей на улицы, а женщины боялись идти в одиночестве, отчего-то было совсем не до какой-то неземной красоты. Когда падают звезды на руки, они оставляют шрамы. Когда надежда разрушается, дотла выгорая, не остается ничего, кроме животного страха. Даже руки студента дрожали, не желая признаваться себе в том, что им так тревожно от одних лишь слов и от возможности услышать родную речь. Но эта темная туча перед ним не позволяла расслабиться, смотрела точно в душу и пронзительно улыбалась. — Ах, понимаю я Вас, все нас боятся. Не переживайте, людей крадем вовсе не мы, — вновь начал разговор старший. — Разве не знаете Вы, как советские граждане погибают? Вероятно, должны знать после всех событий-то. Да и недавно вспышка тифа была в квартале китайском, так что, может, и не пропадали никуда те люди? Это небольшая тайна, но сейчас там осталось много беспризорников, они называют себя бандой. Я зову их кошками. Убили уже парочку девушек молодых, чтобы украсть украшения. — Но разве возможно это?.. — А Вы не судите по смеху красному, ищите ответы в себе, — он указал длинным пальцем на чужое сердце. — Вы, конечно, верите науке, но и тело свое послушайте. Разве оно врало, когда билось в такт словам Сиро Исии? — Тлело, — добавил он, опуская взгляд. — Тогда, полагаю, мы еще обязательно встретимся. Мудрая страна воздает по заслугам каждому. От столь нежного голоса даже этот одинокий мальчишка почувствовал себя чуть более значимым. Но офицер и хотел, чтобы так случилось, ведь к красивым всегда был иной подход. А Чимин сразу же выделялся среди чумазых личиков остальных. И руки у него были нежные, тонкие, словно не работали ни разу. На маленьких пальцах ютилось колечко — роскошь в эти времена; на губах застыло смущение, цветки мака — на щеках. С таким лисьим личиком, конечно же, можно было пуститься в разврат, но студент сохранял скромность, смущался от одного взгляда лишнего. И офицер в форме, сотканной из туч грозовых, мог лишь улыбаться, галантно обхаживая столь драгоценный цветок. — Приходите к той церкви, что недавно восстановили, завтра вечером. — Для чего же? — он вновь сделал шаг назад. Но незнакомец отвечать не стал, скрываясь в толпе и теряя свой величавый облик. В сердце все еще стояла какая-то безумная тревога, хоть и интерес подогревал столь явный флирт — здесь и это было запрещено. А уж тем более под орлиным взором преподавателей. Что-то шептало Чимину, что и судьба тоже циклична. И все всегда возвращается к печали.

***

Сокджин жаждал приказа. Он хотел, чтобы его направили хоть куда-то, сказали, что же нужно такого сделать и кого вновь нужно уничтожить. Сидя за одним столом со своими родителями, ему было одиноко, он чувствовал себя настоящим чужаком, ведь им не объяснить, отчего в каше с мясом он видит месиво, отчего среди красных наливных яблок ему мерещится лунные глаза тоски. Инвалиды от рождения никогда бы в жизни не увидели этот безумный вой внутри, но не оставалось ничего, кроме того, чтобы сыграть в хорошего сына. И солдат ел, оглядываясь по сторонам и не зная, как же опустошить себя до состояния «ничто». Мужчина даже надкусил яблоко, вспоминая, как же отрадно было в ту туманную ночь, когда он один остался на поле битвы среди русских солдат, встретившихся друг с другом и начавших неравный бой со своей яростью. Он был там и был свидетелем столь кровавой сцены. Но и тогда отчего-то в сердце не было ни малейшего сожалению или мысли о том, что война равнозначна безумию. Была только спесь за себя, уцелевшего из-за глупости своего противника. — Сыночек, ты бы пошел и проведал свою сестру в мастерской, — улыбнулась женщина, вытирая подолом платья тарелки. — Верно, она же хотела тебе кое-что показать, не расстраивай девушку! Эти слова ничего не значили. И ничего не значила семья. Сокджин играл самого себя, забыв, в какой же момент ему удалось потерять свою тень. Он послушно поднялся и задвинул за собой стул, выходя на улицу и тут же встречаясь с этим мерзким зловонием: его семья разводила белых голубей, а запах от них похуже любой птицы — такой вот смрад надежды и мира. Мужчина зажал нос рукой и оглянулся: осень дышала прохладой и предвещала скорые холода. Если бы сейчас началась война снова, вероятно, было бы тяжело идти по заснеженным равнинам. Но солдат был готов и к безумно холодным ночам — лишь кто отдал приказ. Потому что по-другому он жить не умел. Осторожно отворив дверь мастерской, старший встретился взглядом с глазками-щелочками. На пухлых щечках разрастались солнечные зайчики, у девочки еще были красивые черные косы и столько любви в сердце, что в руках своих она творила чудо. Сжимая в руках ножик, эти пальцы выводили все новые и новые линии на дереве, а то поддавалось, разрушалось и приобретало нужную форму, словно от доброты и тепла может сломаться даже жестокая природа. — Братец, а знаешь ли ты, что в месте, где ты работаешь, умер желтый дракон? — она улыбнулась и стала ожидать ответа, но, ничего не получив взамен, добавила: — А тебе сегодня снова нужно будет уйти, верно? Мой жених придет, хотела вас познакомить! ОН такой замечательный и такой добрый, точно копия твоя! И еще… — И что же ты хотела мне показать? — подделывая улыбку, сказал Сокджин, перебивая. — Не помню, куда же я дела… — прошептала она, поднимая чертежи и после находя наконец выточенного с точностью до мелочей медведя. — Я это для тебя сделала! Только для тебя! Девушка так радовалась, что костыли, прислоненные к креслу, повалились с грохотом на пол. И тогда что-то на ее детском личике потухло. Ей было противно видеть свою слабость, сидя рядом с тем, кто точно знал, что такое сила. Но солдат просто кивнул, надеясь, что в семье каждый перестанет эгоистично думать только о собственных недостатках, находясь вблизи своего здорового сына. Отец семьи Ким был глухим и старым, мать — худощавой и слабой, задыхалась при любой ситуации, когда на нее повышали голос, а их младший ребенок не мог ходить самостоятельно. И среди этих калек и вырос тот, кем они хотели безумно гордиться, но все же отчего-то боялись — получивший один из самых высоких военных званий старший сын. И только в его глазах не было никакого огня. Мужчина потрепал сестру по волосам и молча вышел, не забирая ее подарок с собой и никак не объясняя своего поведения. Но никто никогда и не спрашивал, смирившись с тем, что в этом доме растут два разных мира. Один был наполнен любовью, теплом и завистью, второй — леденящим душу одиночеством. Надев мундир и отразившись в зеркале зверем, солдат слегка улыбнулся. Отчего-то именно сейчас, несмотря на все эти годы службы на Империю, ему подумалось о том, как самураи убивали себя для защиты своего господина. Но что же делать воину, не имевшего пристани сердца? Смог бы и он вонзить клинок в свой желудок? Проведя длинными пальцами по предполагаемому месту раны, он вдруг замер, вспоминая, как уже видел нечто подобное. Верно, это было так давно… Когда люди слетали в ловушки и насаживались на копья. Тот наполненный криком лес навеки остался в стеклянной пещере памяти. Собравшись, мужчина повязал на поясе ремень, затягивая его на угловатой талии, и вышел из дома. Погода беззвучно, бесслезно плакала. Даже сломленная, сгнившая трава дрожала, ожидая, когда небо нарядит ее в снежную шубку. Сокджин вдруг обернулся, замечая, что все члены семьи вышли из дома и провожают его молча, как и провожали в первый день в армии. Тогда все казалось возможным. Кто же знал, что именно победа принесет столько пустоты. Младшая сестра продолжала сжимать в руках деревянного медвежонка, готовясь вырезать ему кровавые слезы. Мужчина направлялся на отбор новобранцев, чтобы увидеть каждого с этим бриллиантом в глазницах. И дорога была длинной, но солдат прошел ее пешком, разглядывая зашторенные пыльные окна и отчего-то криво улыбаясь: в китайских улицах так боялись японской формы, что прятались по углам, расступаясь перед каким-то там прислужником Империи. — Удивительный ты город, Харбин. Как в тебе столько страха вместилось? — сам себе сказал солдат. Подходя к бесконечной очереди из еще таких неопытных юношей, Сокджин потерял свою улыбку. Печально видеть, как эти молодые люди стремятся заниматься тем, чем не пожелал бы заниматься никто в здравом уме. Ведь о защите чего-то никогда речь и не шла, верно? Командир встал около стены за лекарем и его помощником, просматривающим документы новобранцев. Они не стали никак реагировать на внимание старшего по званию, только немного напряглись в плечах, боясь сделать ошибку. — У вашей семьи ведь два сына, где же ваш брат в таком случае? — спросил проверяющий, заглядывая в черные глазки юноши. — В университете учится, на медицинском. Ему сказали, что в он в таком случае освобожден от службы. — Правильно сказали. Каждый должен заниматься тем, что у него получается лучше всего, — сказал мужчина, поворачиваясь к окну. — Зачем служить идешь? — Чтобы найти, ради чего я должен жить. Хотелось бы рассмеяться, но смех так и застыл на губах. Этот самый «Юнги», исходя из документов мальчишки, казался глупым и одновременно слишком взрослым для своего возраста. Без спеси и юношеского максимализма, но с явно атрофированным пониманием реальности. Хотя, говоря честно, Сокджин его словам не поверил, ведь не увидел ни огонька в лисьих глазках, ни света — одна непроглядная тьма. Перед командиром стояла загадка, а такие люди будут расчетливыми в бою, потому командир толкнул проверяющего в плечо и кивнул в сторону печати, чтобы утвердить кандидатуру. — Мальчишка, раз ты готов служить Империи несмотря на свое происхождение, скажи, а готов ли ты свой живот разрезать, когда враг подойдет слишком близко? — Не готов, — спокойно ответил он, — потому что войны еще нет. Так о каком враге вы говорите? Против кого вы хотите воевать? — Забавный ребенок, — только и ответил старший. — Но следи за языком. Солдат исполняет приказы. Занося свое имя в список, ты вверяешь свое тело другим, поэтому скажут идти воевать — пойдешь. — Командир, — улыбнулся Юнги, — Вы бы такие речи громкие не говорили, когда от вашей шинели несет отходами птичьими. Все замерли от этой наглости. И Сокджин замер, улыбаясь и отвечая на этот смелый взгляд юноши своим собственным. Он ненавидел тех, кто не признает силу и авторитет, но этот новобранец совершенно точно лукавил, словно желая вывести каждого здесь на эмоции. Поэтому мужчина и не стал отвечать, только пожал плечами и попросил следующего подойти к столу для регистрации. Нет смысла маяться с теми, кто не может быть искренним даже в собственной наглости.

***

— Учитель, а Вам обязательно уезжать?.. — прошептал мальчишка, остановившись в дверном проеме. — Послушайте, ведь сейчас небо мирное! Ну зачем Вам ехать туда? А как же наши уроки? — Тэхен, дорогой, ты что, будешь скучать по мне? У ребенка не хватило сил, чтобы ответить что-то, он лишь резко опустил голову, пытаясь подавить в себе слезы. Его драгоценный учитель, единственный, кто был с ним все это время добр, оставлял его в этом безумном деревенском одиночестве. Здесь не осталось ни одного взрослого человека, только этот приют с десятком детских душ, старшим из которых как раз и являлся этот несчастный юноша. В свои пятнадцать он уже видел землетрясения, унесшие жизнь его родителей, видел, как солдаты ходят по улицам города и разрушают все, что видят. Он не верил ни войне, ни даже самому небу. Только Чон Хосоку. Последний протянул руку и сжал в своих пальцах детскую щечку, улыбаясь так нежно, как только могли улыбаться рожденные на глазах тюльпаны. Старший ничего не говорил, молчал и пытался успокоить встревоженное сердце напротив. И только осень стучала в окошко легкими морозами, оповещая о скорых холодах. — Теперь тебе нужно стать сильным, понимаешь? Я обязательно вернусь, буду вам писать и присылать много-много всего! — Не нужно, Вы просто не уезжайте и все! Подросток не желал слушать и думать, как и не хотел видеть это безмолвное прощание на чужих губах. Хотелось забиться под покрывало моря и утонуть в летнем вечере, но сейчас, когда от удушающего ветра не спасало даже столь шаткое здание, вероятно, уже не оставалось никакой надежды на спасение. И Тэхен окончательно разрыдался, хоть и должен был быть самым настоящим маленьким героем, должен был провожать учителя и не плакать, но слезы сами катились по пунцовым щекам и снежинками оседали на полу. Хосоку тоже не хотелось уезжать, ведь он сам основал этот приют для беспризорников, он сам выстроил личность каждого здесь и был уверен, что его воспитанники никогда не останутся в одиночестве снова. Особенно сильно не хотелось оставлять того, кто стоял перед ним и, цепляясь руками за подол своей рубахи, так горько всхлипывал. Мужчина нашел этого мальчишку под мостом. Собаки, такие же голодные, как и этот потерянный, выжидали скорой смерти, отчего-то не решаясь напасть на ребенка, пока тот еще оставался живым. Тогда, пять лет назад, стояли дикие морозы, из-за чего лежащий под снежным саваном Тэхен не мог даже пошевелиться. Синими губами хватая последний воздух, он умолял спасти его. И его спасли. А теперь он должен был расстаться с тем, кого называл своим героем. И можно ли было ознаменовать это прощание с чем-то, кроме слез? — Мальчик мой, ну что же ты так? — ласково прошептал учитель, прижимая к себе подростка. — Я же обещал, что буду приезжать сюда? Отчего же ты так расстроился? Мальчишка вытер рукой свое лицо, поднимая взгляд на старшего и не смея больше признаваться в том, что не хочет, чтобы тот уезжал. Ведь и для учителя это решение было трудным, верно? Для столь доброго и мудрого человека оказаться в армии, вероятно, было невыносимо. И Тэхен поклялся себе понять его хоть на малую долю, ведь герои не могут оставаться с нами навеки. Герой — тот, кто появляется неожиданно и кто берет на себя ответственность. Хосок ее точно брал и осознавал, что ему нужно будет измениться, поэтому и его подопечный обязан был следовать за тем, кого так сильно любил. — Споешь мне перед нашей разлукой? — неожиданно прошептал учитель, усаживаясь на пол и прижимая к своим коленям чемодан. — Да, но… Можно ли хоть узнать, в какой Вы едете город?.. — В Харбин, милый. Знаешь его? У нас говорят, что там встречаются все возможные реальности и все возможные языки. Клянусь, в этом прекрасном месте я обязательно найду тебе нечто незабываемое, в сотни раз лучше аленького цветка. Вот бы были песни, которыми можно было описать крик. Вот бы были слова, что смогли бы исцелять. Но сейчас, под покровом утренней дремы, оставалось только желать окунуться в омут спокойствия. Мужчина вновь нежно улыбнулся, ожидая прекрасную, как легкий ветерок в жару, песню. И Тэхен начал, из слов раздувая строчки и голосом своим оголяя пространство. Они оба стояли на рельсах своей памяти, не решаясь попрощаться. — Как же ты здесь оказалась, милая печаль? Улетай, улетай, здесь тебе нет места, — прошептал подопечный. Войны не было и на земле, казалось, впервые за долгое время этого сумасшедшего двадцатого века воцарилось спокойствие. Поэтому мальчишка позволил себе спеть песню о полете птицы, о том, как воздух мерил цену крыльям и как огромные разросшиеся до самых рек города с удивлением смотрели на белых голубей. Учитель слушал внимательно, но что-то в нем распадалось на маленькие кусочки. Эти слова его ранили, ведь только один Чон Хосок знал, отчего решился вступить в отряд, номер которого ему раскрывать отказались. А цели у него были вовсе не геройские. И не геройские поступки он должен был совершать там. Но пока мальчишка смотрел на него с такой надеждой и с таким восхищением, учитель не мог проявить себя как крысу, коей и являлся, ненавидя себя за свое желание власти и наживы все больше и больше. Эти дети — его оправдание, и от расколовшегося сердца совесть начинала изворачиваться в своей могиле. Тэхен все еще пел, улыбаясь и наконец успокаиваясь, а в голове мужчины увядали цветы. Еще немного — и он снова превратится в монстра. Но, благо, этого не случилось, поэтому он дослушал, а после поднялся, погладил ребенка по голове и, наконец, вышел, надеясь, что провожать его никто не выйдет. Солдаты уже ждали мужчину около своей машины, чтобы довести до военного корабля и доставить к городу по реке. В чемодане звенели драгоценности и воспоминания, а мальчишки выглядывали из окон, размахивая своими белыми платочками и прощаясь с любимым учителем. Как же горько было отпускать себя.