Louder than bombs

Путь до Харбина был длинным, но не настолько, чтобы Хосок хоть на секунду забыл о том, какими же окольными путями он оказался здесь. Казалось, даже природа пытается отговорить, но сделка с дьяволом уже была совершена, и богатство звенело в душе, пытаясь сломать ее. Верно, у мужчины были слишком большие амбиции, чтобы оставаться на том островке вместе с какими-то беспризорниками. Но пусть все его мысли и обращены к ним, обратно пути уже не было. И Тэхен оставался далеко-далеко позади. Река не позволяла расслабиться и посмотреть на красоты мира. Только закинув взор, словно удочку, вниз, учитель встретился со своим отражением и тут выхватил из сознания изображение монстра. Поговаривали, что ни одного путника здесь съели трехметровые сомы, однако ни страха, ни сожаления — ничего не осталось в груди, кроме какого-то гнетущего опустошения. Следующие три часа прошли словно бессознательно. Первый снег, наконец, показался из-за угла, а часы скоро-скоро должны были пробить последний день этой пасмурной, смутной осени. Корабль шел неровно, развалисто, словно не решаясь следовать про проложенному пути. И Хосок даже ненароком подумал, что, возможно, встретит свою смерть, однако берег оказался ближе, чем это предполагалось, а вскоре показалась и Биньцзян, прославленный своими курортами район Харбина, отчего сердце учителя забилось в такт «Зимнему пути» Шуберта. Бывший санаторий Магдалиной изнасилованной развалился среди озер и болот, и, к сожалению, дорога вела мужчину именно в это место. Еще не все было готово, даже проволоку колючую не смогли разместить по всему периметру, однако и некогда животворящий и любимый всеми детьми фонтан был отключен, отключены были и столбы с громкоговорителями, дабы отсюда ни звука не ушло ни в лес, ни на торфяники. Хосок шел уверенно, проходясь по некогда цветочным дорогам и ловя снег в ладоши, как часто это делал в своем драгоценном приюте. «Скучает этот дурачок, плачет по мне, а я здесь», — все пульсировала в голове и увядала одна и та же мысль. Солдаты по обе стороны, казалось, и сами не особо понимали, что же должно происходить здесь, но минуты безмятежно шли, а время других кончалось. И когда кончилась дорожка, приводя учителя к парадной двери, на устах невольно появилась улыбка. Темный зал вел все к таким же темным комнатам, а те, отремонтированные, сначала были абсолютно пустыми, и тишина стояла такая, что хотелось закричать. Отворив запечатанную дверь, солдаты вывели учителя в еще более узкий и темный, словно тело змеиное, коридор. В тусклом свете лампочек он смог увидеть, как в небольшую щелочку смотрят уставшие женские глаза. Рядом с ними — такие же мужские, но уже озлобленные, бешеные. Встретившись взглядом с ними, мужчина отвернулся, но его голову быстро заставили вернуть в прежнее положение. Несколько шагов вперед — и взору открылся первый маленький секрет этого места. Комната, наполненная детьми разных национальностей, напоминала своей формой слезы. Вероятно, раньше здесь были расположены бани и умывальни, а теперь, в некогда белом, а теперь испачканном и смердящем помещении, теснясь друг к другу, сидели уставшие, голодные беспризорники. Даже те из них, кто бунтовал и вырывался при похищении, не мог пошевелить своими тонкими ручками. Так они и лежали все вместе, маленькие осколки большой надежды. Хосок хотел сделать шаг вперед, но один из солдат шепнул ему на ушко: — Не стоит, им всем скоро введут инъекции. Пока что только кровь забирали. Но мужчина все же остановился, чтобы еще раз взглянуть в затуманенные глазки, где-то карие, даже черные, где-то — небесно-голубые. Одиноко было совести, поэтому она решила предупредить всякую боль, разрастаясь в груди приступами удушья. Но они шли дальше. Хосоку проводили экскурсию, ведь вскоре именно он должен был занять пост сторожевого пса, глядя на то, как умирают люди. И выбора не было. Была только жажда денег. После детей его встретила камера с плененными китайскими и русскими солдатами, членами коммунистических партий и обычными сторонниками левого движения во всех его проявлениях. У одного даже на груди красовалось изображение Ленина — видимо, чтобы советские псы не расстреляли. Здесь всем было наплевать на запреты, ведь какой-то там низкорослый революционер интереса для Империи не представлял. Империя таких идолов не создавала и красные уголки не строила, возвышая собственную идеологию в некий небесный абсолют. Мужчина плохо разбирался в политике, но одно знал точно: тех, кто все еще сжимал свои партбилеты, живьем здесь разделят. Бесчеловечно и неправильно. Что бы сказали подопечные, узнай они, где оказался их учитель? Что бы сказал Тэхен, увидев в том, кого так боялся отпустить, палача? Следующим маленьким шажком к безумию стала камера, стеклянная со всех сторон и с трубками по бокам для того, чтобы запустить туда газ. Вероятно, даже в Германии не додумались бы исследовать каждый аспект человеческой смерти, как это сделали здесь. Хосок смотрел на это с неприкрытым ужасом, но солдаты лишь отшучивались, словно и не понимали, что же здесь будет твориться. — Да Вы же весь мокрый, что же так? — прозвучал приятный, ласковый голос за спиной. — Тут нечего бояться. — А вы кто? — не стал церемониться с младшим учитель, строго глядя на высокого юношу. — Чон Чонгук, — вежливо поклонился он. — Руководитель пятого отдела. Капитан по званию. — В свои-то годы? Но офицер отвечать не стал, просто прикрыл глаза и, блаженно улыбаясь, пожал плечами. Он с гордостью носил медали, врученные за безупречную службу. У этого человека была одна особенность, не заметить которую проницательный взгляд Хосока просто не смог, — вера. Святая вера в идеи Империи и ненависть ко всему, что касается Китая и СССР, безжалостное отношение ко всему, что предводитель называл «бревнами». От таких людей мурашки бежали по коже. Мужчина проследил за ним взглядом, а после махнул головой и продолжил разгуливать по камерам, заполненным только на какую-то малую часть. В тех, что уже обитали люди, слышался животный скрежет и какой-то неописуемый, ледяной ужас. Хосок смотрел на реагирующих на шаги детей, подбегающих к решетке и смотрящих в глаза своей смерти. Жалеть их не хотелось, но и не хотелось убивать. Только ноги сами неслись к выделенной ему здесь комнате, просторной, обставленной дубовой мебелью и заставленной книгами. А в открытом настежь шкафу уже красовалась потерянная некогда форма. Старший лейтенант Чон, сбежавший из плена и живший двойной жизнью, обязан был показать свое новое лицо, такое же блаженное и наполненное верой, как и лицо того самого Чон Чонгука. Нацепив на исхудавшее за эти годы тело мундир и с силой щелкая бляхой на ремне, мужчина присел на кресло и тут же принялся писать свое первое письмо драгоценному мальчику, оставшемуся совершенно одному на кануне второй войны с Китаем. Учитель выводил буквы четко, но слова его терялись во лжи, расплываясь и словно описывая совершенно иной мир, в котором сам военный трудился в банке, рассматривал разноцветные витрины русских магазинов и скучал по детям, которых подобрал и выкормил. В момент, когда пальцы выводили это искаженное, уродливое «с любовью» дверь отворилась, а в ее проеме мелькнул все тот же колоритный образ юного руководителя, в руках его — поднос с крепким чаем, явно присланным каким-нибудь инвестором в качестве презента палачам. Кто бы мог подумать, что не так далеко, всего лишь в соседнем здании от голода умирали украденные люди. Комната наполнилась запахом облепихи и меда. Педантичный юноша даже умудрился найти в этом месте украшения для чайной церемонии, сервиз, форма подноса — все кричало о роскоши. Этот офицер явно был на особом положении, только взор заслонял блеск от медалей. И гордая тень тянулась за младшим, словно цепь. — И чем обязан Вашим визитом? — подал голос старший, пряча письмо в карман мундира. — Скучно здесь безумно, вот и ищу новые знакомства, — блаженно улыбнулся он, делая глоток и глядя на первый снег за окном. — Слышал, вы оставили там целый приют! Отрадно мне от мысли, что даже добрые люди понимают, что нужно Империи и идут к этому через все преграды. — И что за преграды? — Человечность, конечно же. Когда в мире не останется границ, а будут только условности, разве не хотели бы Вы, чтобы люди перешли на новый уровень развития? — он воодушевленно и томно вздохнул. — Представьте только этот великолепный новый мир. Разве не чудесно? — Я не большой любитель помечтать. — Верно. Мечтатели рано умирают, — он пронзительно глянул прямо в душу, дьявольски-нежно улыбаясь. — Но я продолжаю мечтать о великом будущем Империи, чтобы избавиться от собственного сознания. В какой-то момент Хосок стал захлебываться этим злом, исходившим изнутри столь юного и красивого создания. Говорят, демоны избирают только фарфоровые сосуды, дабы совратить даже самого стойкого, а духи света, напротив, стремятся поселиться в бесформенном уродстве. Чон Чонгук — идеальное подтверждение этому правилу. С его малиновых губ не сходила улыбка, но мужчина был уверен: этот человек убьет любого, не задумываясь. — Видели уже озеро? Представляете, некоторые дети сами пришли к нам, прося выловить из него рыбу. Говорят, целебное оно, хотя раны не лечит. — И где теперь те дети? — О, хотите знать? — он даже облизнулся, отпивая еще немного чая. — Накормили их хлебом. Ну и совсем немного блох подкинули чумных. Детишки были очень рады. Вспоминая эти глазки и маленькие ручки, холодную сталь собственных слов и те несчастные глаза Тэхена, с каждым словом этого еще недавно мальчишки становилось все тяжелее и тяжелее. Тогда же офицер и поднялся, выпрямляя спину и глядя на холодный ад за окном. Так привычно было видеть замерзшее безумие на краю этой догорающей вечности. Письмо в руке с самой явной и некрасивой ложью обжигало руку, чернила растекались, пачкая внутренний кармашек. Но Хосок продолжал смотреть, как чаинки складывают луну на дне чашки. Между военными воцарилось молчание, но после младший вышел, не прощаясь и надеясь сегодня вновь насладиться чужими печалями, как самый настоящий дьявол. Выйдя на улицу и выходя за пределы «санатория», Чонгук достал из шинели сверток, поджигая его и усаживаясь на пригорок. Снег оседал на его плечи и меховую шапку, превращая своего юного гостя в маленький цветок зла. Отсюда было видно, как озеро постепенно покрывается коркой льда, хоть морозы еще и не пришли, из-за чего земля уродливой плешью пробивалась сквозь белоснежный покров. Офицер, словно зверь дикий, навострил ушки и оглянулся, видя приближающегося товарища. Сокджин нравился молодому служащему больше всех, ведь он никогда не выдавал своих эмоций и жил с родителями, то ли боясь вступить в настоящую взрослую жизнь, то ли, вступив в нее, никак не мог покорить обиженного ребенка внутри себя. Мужчина приближался медленно, глядя не столько на того, за кем пришел, сколько на все то же озеро и расположившиеся за ним домики. Их жители уже затопили печки, страшась приближающегося дыхания зимы, хотя и снег был настолько слабым и робким, что таял, только-только прикоснувшись к чему-то. Сокджин нахмурился и сначала пару минут помолчал, ловя снежинки своими руками. Интересно: если бы у него были силы обнять весь мир, смог бы кто-то ответить ему тем же? Если бы он мог выбраться из своего тела, стал бы он облаком? Солдатам не положено мечтать о столь безрассудных вещах, но рядом с Чонгуком он всегда себя чувствовал немного мечтателем, только, вероятно, с атрофированным чувством надежды. — Командир! — улыбнулся юноша, докуривая самокрутку. — То есть подполковник Ким! Хотите забрать меня на проверку документов? — А ты единственный прохлаждаешься, — пожал плечами старший. — Новых нужно проверить. Семейка одна есть здесь нехорошая. Ладно бы корейцами были, простительно, но, по слухам, мать семейства иностранка. Говорят, шпионка она и потаскуха. — Тогда самое время узнать, лгут ли слухи. — Очевидно, недаром тебя прозвали крысой, капитан Чон. «Недаром», — улыбнулся младший и с легкой душой отправился на очередное предательство против человечества.

***

Слова рвались наружу, и Чимин не знал, как сдержать их, когда они с такой силой першили в горле. Юнги молчал, о чем-то задумавшись, медленно подносил рис к своему рту и также медленно его разжевывал. А глазки младшего так и бегали от этого спокойствия, заключенного в человеческое тело, до отца, читавшего книгу. Мужчина не очень-то любил разговаривать и свою любовь и привязанность к детям выказывал действиями, поэтому за столом всегда было тихо. Да и старость сказалась на этом человеке не мудростью, а безмерной тоской по тому, что уже никогда не вернуть. Мучительным ожиданием прошлого и непринятием настоящего. Даже свечку зажечь никто не мог, довольствуясь унылым светом неба из маленького окошка. — Он ходил сегодня в пункт регистрации, — опуская глаза, все же произнес студент, тут же обнимая себя руками. — Юнги? — отец спокойно посмотрел на сына, а после, увидев его нагловато-виноватое выражение лица, на секунду замолчал. — Он хотел уйти в армию. Отец, остановите его, умоляю… А сам виновник ссоры молчал, продолжая самозабвенно жевать и не думать о том, что будет дальше. Его решение было окончательным, и никакие крики не смогли бы его изменить или поменять. Снег за окном прекратился, ветер тоже перестал завывать, гремя решетками на окнах, словно самый настоящий хулиган. И в это мгновение время остановилось, замерло. Стрелки часов, что без устали бежали все это время, застыли. Именно тогда кулак старшего в семье и приземлился прямо на стол, а книга, взятая у богатого соседа, оказалась на полу. Отец выхватил чашку риса из рук сына и сказал с нечеловеческой обидой в голосе: — Разве я не говорил тебе, что война — место сбора дрянных псов? Жри с пола тогда, раз нравится прислуживать. Он отбросил чашку в сторону, не желая даже смотреть на лицо Юнги, но тот брезговать не стал, опустился на колени и начал палочками собирать остатки. Чимин дрожал от страха и смущения, дрожал и хотел сделать хоть что-то, но не мог, ведь ему всегда чего-то не доставало. В отличие от всей своей семьи, этот студент никогда не был храбрым или сильным. У него было не львиное сердце, а скорее тараканье, и каждый стремился задавить столь хрупкое явление природы. Его старший брат был совсем другим, оттого отец и злился, оттого и кричал сейчас. — Зачем тебе нужно все это, глупый ты ребенок? Хочешь приехать сюда с ногами оторванными? Хочешь тоже сойти с ума, да?! — Ничего я не хочу, — все также безмятежно вздохнул юноша. — Я люблю Вас, но ваши указания принимать не стану. И не стану слушаться. Я взрослый человек, так что смиритесь с моим выбором и отдайте мне уже свободу от ваших собственных страхов. От столкновения их взглядом небо раскололось. Один действительно боялся, а другой не хотел слушать. И каждый был в чем-то не прав, из-за чего младший сын мог лишь дрожать, закрывая уши чистыми ручками. Их отец и сам был военным, но потерял все, что любил, даже собственный дом, отстроил заново и себя, и свою душу, а теперь его же ребенок и умолял выйти из заточения в мир, который он ненавидел. Чимин понимал все это, и правда вырезала уродливые узоры на его сердце. Мгновение — звук пощечины заполнил уши, звоном разбежался по пространству. Юнги криво улыбнулся и подставил вторую щеку под удар, не желая соглашаться с тем, что творит и во что верит его родитель. А последний, окончательно выйдя из себя, тут же ударил сына и второй, и третий раз и всегда по лицу бил, чтобы тот навеки запомнил такой урок. Но оба ребенка находили это таким жалким и несчастным, оставалось только пожалеть того, кто, ненавидя войну, решает все свои проблемы насилием. Юноша стерпел все, но в какой-то момент эта бессмысленная пытка изнурила его и он, перехватив руку мужчины, отпихнул его в сторону стула, глядя на это обрамленное в кости и кожу сожаление с какой-то неприкрытой неприязнью. Тогда же отец не нашел ничего лучшего, кроме как заплакать, уткнувшись в колени младшего ребенка и фактически заставляя того разорваться между любовью к брату и к своему родителю. — И зачем Вы слезы теперь льете? Послушайте, это бессмысленно все, — новобранец опустился на колени и начал собирать остатки риса в чашку. — Я в любом случае уже все решил для себя. Примите мой выбор, даже если для этого вам придется избить меня еще раз. Я не боюсь боли. — Верно он говорит, папенька, что же Вы так? — наконец подал голос студент. — Правильно, зачем же плакать? От незнакомого голоса тело покрылось мурашками. Но отчего-то младшему словно шприц, наполненный ртутью, пустили в легкие, и юноша тут же обернулся к открытому окну, видя перед собой все тот же облик офицера, на встречу с которым так и не пришел из-за страха быть украденным. Но и Юнги здесь оказался в замешательстве: тот, кто принял его в ряды армии, стоял на пороге, кутаясь в шинель и пряча в ее воротнике свои синие от холода губы. Только старший мужчина замер, не понимания, что происходит и зачем подобным людям заявляться сюда. Подорвавшись с места и пряча сыновей за своими узкими костлявыми плечами, он тут же выкрикнул: — Никуда и никакой Империи вашей вшивой не отдам их. — А мы и не по их душеньки, — улыбнулся офицер, пожимая плечами и наконец открывая дверь. — Где жена ваша? — На фабрике работает, швея она, — честно ответил несчастный, все еще отчаянно закрывая своих детей. — Умерла она, — робко сказал Чимин, опуская взгляд назад. — А старик смирится не может, поймите его… — Да, умерла, когда мы сюда бежали. В реке утонула. Только Чон Чонгук никогда не верил словам, ведь и сам почти никогда правду не говорил, поэтому, вежливо поклонившись, пошел осматривать дом. Бедный, выстроенный собственными руками и где-то с одинокими трещинами. Юноша проводил руками по стенам, чтобы убедиться, что за ними никто ничего не прячет, стучал в пустые тумбочки, выписанные несчастному инвалиду кем-то добрым. В комнате младшего сына стояло множество поддержанных учебников, а в тетрадях, выдающихся бесплатно в библиотеке за продление читательского билета, красовались ровные надписи на удивительно грамотном японском и китайском (очевидно, в зависимости от преподавателя). Юный служащий не смог сдержать улыбки, разглядывая, с какой скурпулезностью этот замкнутый, вечно красный от смущения мальчишка изучал влияние бактерий на организм, формируя теории из тех малых знаний, что мог найти в бесплатных книгах или получить в университете. Юноша почувствовал прилив какой-то живительной силы, но не в его правилах было радоваться чему-то слишком сильно, поэтому он отложил в сторону свои находки и ушел в другую комнату, видя пред собой пустое пространство с парой тройкой книг у стены. Насторожившись, уполномоченный сразу же начал обстукивать каждый уголок, не понимая, то ли он дурак, раз пытается найти черную кошку в темной комнате, то ли кто-то здесь очень хорошо научился скрывать свои секреты. Сокджин же все это время стоял в дверях и следил за семьей. Вероятно, стоило бы поинтересоваться, что могло такого произойти в бедной семье, что на полу лежал рис, а щеки одного из сыновей казались краснее упавшей в снег клюквы. Мужчина смотрел на пришедшего в свой дом как на чужака, а дети его просто молчали, разрозненные ссорами и общей на весь их дом болью. Подполковник понимал, что значит быть чужим среди любящих тебя людей, оттого и сохранил на устах молчание. — Почему вы пришли к нам?.. — робко поинтересовался младший, опуская взгляд вниз. — Поступил приказ, согласно которому мы должны предупредить проституцию в китайских и советских районах. — Моя жена никогда не была шлюхой, — начал уже возражать мужчина, но рот его был перекрыт рукой сына. — Была она, тут ничего не поделать. В голодные времена и не тем займешься, чтобы детей спасти, — начал Юнги. — Я люблю свою мать, как бы ни называли ее остальные. На этом вопрос исчерпан? И почему вообще нужно применять столь радикальные меры? Вы ведь не за этим пришли, а проверяете нас на шпионаж, верно? — Много слов для своего положения, — отозвался вошедший в комнату офицер, одним взглядом показывая старшему по званию, что ничего дельного не нашел. — Почему книги на английском? Кто его здесь знать у вас может? Новобранец просто поднял руку, не тратя больше сил на какие-либо объяснения или высказывания. Сокджин еще долго смотрел ему в глаза со своей природной отстраненностью и каким-то послевоенным безумием. А отец так и сидел на стуле, словно разваленное, разрушенное гнездо кукушки. Казалось, он понимал свое собственное старческое одиночество и уже видел ржавый месяц смерти, но он не думал, что его сыновья так выросли, не думал, поэтому просто смотрел вниз, седые отросшие волосы спадали на его черные уставшие глаза. Видя это, Чимин приобнял его за плечи, пряча и свое трусливое сердце и его собственное, чтобы единственный смелый человек в их семье воссиял. — Выучил, когда выкрали вместе с плененными. Поэтому знаю. Ребенком был еще, — все же пояснил старший сын. — Так это же здорово, — улыбнулся Чон. — Тогда приходи в наше министерство иностранных дел. Мы-то найдем тебе работу по способностям, как любым подданным мудрого государства. Интересно, будь в этом мире, в этом времени, выбор, стали бы все так яро друг друга ненавидеть? Студент думал об этом, прижимая родителя к своей груди и не страшась силы людей перед собой. В своем же доме эти два слабака чувствовали себя чужими, неправильными и грязными. Но офицер улыбался так ласково и так красиво, в его фарфоровой внешности не было изъянов, даже личико казалось чище и ровнее всякого замерзшего озера. Чимин никак не мог посмотреть ему в глаза, поэтому сжался, когда уполномоченный приблизился к нему. В своем тяжелом вздохе младший, казалось, на секунду забылся, но после его руку сжали холодные пальцы Чона, а эта пронзительная, горько-сладкая улыбка сразу же затмила перед собой все. — Я рад, что судьба снова столкнула нас, — нежно, почти шепотом сказал солдат. — Жаль, что Вы не пришли к церкви, но по такой погоде, вероятно, я бы и сам жалел, что вы окажетесь на морозе. С таким хрупким телом вам стоит беречь себя. — И все же я мужчина, не забывайте об этом, — неуверенно отвел взгляд юноша, осторожно вырывая свою руку из чужой хватки. — Верно, но у меня к вам неподдельный интерес. Хотя вернее не к вам, а к вашему острому уму. Надеюсь, вы не станете разочаровывать нас и дальше. Они ушли, оставив после себя только крик вороний. Сыновья выдохлись, но поговорить друг с другом так и не решились, как и не решились посмотреть в сторону отца, погрузившегося на это время в свою смуту. Старика печалили любые мысли о том будущем, о настоящем. Сложно жить прошлым, когда твои дети давно уже выросли и больше не хотели видеть в тебе пример, выискивая его в ком-то, кого стоило бы бояться. Юнги выдохнул: он тоже ненавидел вспоминать прошлое. А вот Чимин и вовсе не помнил его, не помнил свою матушку и не помнил, что когда-то в их семье было счастье, а не это разрушенное гнездо кукушки. Старший сын глянул на брата и недобро свел брови, но не решился наставлять его или чему-то учить, лишь снова помножил тишину и удалился в свои покои, запираясь в своем одиночестве. Студент же лишь опустился на колени перед родителем и ласково улыбнулся, целуя старые дрожащие руки. — Матушка придет скоро! Поэтому ложитесь спать, а я ее встречу, — добродушно прошептал он, снова вверяя тело отца в фальшивую реальность, где нет ни печали, ни тоски.

***

Сегодня Чимин никак не мог снова оказаться в дураках, поэтому обязан был взять себя в руки и точно показать, чего стоит весь его упорный труд. Пусть он и был как раз-таки из той пресловутой робкой десятки, когда дело касалось того, в чем он был увлечен, и сердце, и тело юноши начинали двигаться сами, забывая о том, что вообще существует что-то, кроме бесконечности. Студент впервые надел перчатки и медицинский халат, отразившись в зеркале кем-то уже взрослым, самодостаточным и абсолютно свободным. И любимым, о чем мечтать в эти времена даже не представлялось возможным. Остальные молодые люди, коих за заслуги перед преподавателями отправили на показательную практику, разговаривали, хвастаясь своими навыками, что они якобы, в свои-то годы, уже успели получить, когда лечили беспризорников или оказались в центре военных событий. Честно сказать, младший совсем не верил ни одному из них, а, возможно, и просто завидовал: он вырос маленьким птенчиком под солнцем и крылом своего отца и начал познавать реальный мир лишь сейчас. Сигнал оповестил студентов о скором начале, поэтому Чимин в последний раз достал свой кулон с изображением семьи, а после слегка улыбнулся и спрятал его в кармашек, говоря себе, что он должен быть сильным, сильнее всех и даже сильнее самой войны, запах которой уже отчего-то бил ему в спину, хоть и шел еще только 1933 год. А дальше — гадкий сигнал и красный свет, после — леденящий ужас чужого внимания. Стеклянная комната с настоящим пациентом на операционном столе, инструменты и какие-то черные лики вдалеке. Сложно было разглядеть хоть что-то, пока лампы были обращены только на несчастного, введенного в наркоз мужчину. Незнакомцы за преградой перешептывались, однако разобрать их японскую речь было слишком трудно, поэтому студенты просто прошли дальше, начиная операцию. У некоторых дрожали руки, а тот жар, с коим они рассказывали о том, как уже все умеют, превратился в ледяной пот. Девушки стояли рядом и не могли даже смотреть на то, как пациенту разрезают сорочку. Один из преподавателей стоял рядом, контролируя ход операции и занося какие-то данные. Лучшим студентом, конечно же, не мог стать какой-то там бедняк, так что роль Чимина была проста, и он отыгрывал ее согласно командам. Инструмент за инструментом, скальпель и зажимы, стальные спицы и бесконечные взгляды в спину. Юноша не дрожал, думая исключительно о жизни больного и не представляя, как с такими навыками вообще можно спасти хоть кого-то. Младший отвлекся лишь на секунду, когда раздался приглушенный визг проводившего операцию. Из-за глупых попыток покопаться в чужом организме скальпель выскользнул из дрожащих рук, а после те же дрожащие руки задели внутренние стенки органов. — Что вы, черт возьми, делаете? — нахмурился преподаватель, уже бросаясь на помощь. Но тот, кого считали лучшим, запаниковал и просто отлетел в сторону, запираясь в себе и чуть ли не рыдая от осознания собственной ошибки перед столь важными людьми. Пульс замедлялся, накалились нервы, и впервые, казалось бы, настоящий трус сам взялся за дело, надеясь, что не сделает хуже. Он поступил достаточно хладнокровно, чтобы суметь предотвратить летальный исход, но уже через минуту его отодвинули, чуть ли не откидывая с силой от операционного стола и одним только взглядом указывая его место. Но Чимин был готов к такому отношению в свою сторону, поэтому лишь слегка улыбнулся, думая о том, что все вещи должны стоять на своих местах. Следующий час прошел в тщетных попытках преподавателя объяснить своим любимчикам тот курс, что они, очевидно, прогуляли на танцах в советских районах: туда всех пускали. Когда все это закончилось, вся та робость и стеснение вернулись с новой силой, ведь ни один юноша не смог не пошутить над бедняком по поводу его безрассудного поступка. Мальчишка всегда так сильно хотел быть похожим на брата, когда тот выслушивает подобные речи, но не мог быть подобным ему, не мог сдержать свое ранимое сердце от ненависти к себе. И оставалось только безмолвно уйти, вновь превращаясь для всех в тень. Однако этот полет к самому себе и своей обиде был прерван неожиданной встречей. Чон Чонгук со своей безмятежной улыбкой снова стоял перед ним, смотрел все с теми же оленьими глазками и одним своим взглядом возносил не самого красивого студента к небесам. Только те отвечали коркой морозной и тоннами снега, еще не успевшего свалиться на землю. Чимин прижал к себе руки, отворачиваясь и краснея, даже начиная дрожать от страха быть похищенным прямо из драгоценного университета. — А вот и Вы, — улыбнулся офицер. — Я наблюдал за Вами во время операции. — … Но что там… — почти неслышно прошептал он, проглатывая остальные слова. — Несмотря на то, что Вы так робки и неловки, в деле Вы оказались практичнее остальных детишек. Знаете почему? — Вы снова хотите обвинить нашу семью в чем-то?.. — Ну что Вы! — он засмеялся, снимая перчатки и снова сжимая чужие ладони в своих ледяных пальцах. — Ходит ли по улицам Харбина молва о нашей работе? Не знаете? — Не приходит ничего на ум, господин Чон… Офицер сделал еще один шаг вперед, словно отстукивая какую-то безумно медленную симфонию. Одна из его рук коснулась лба студента, оголяя его от волос и позволяя разглядеть лицо юноши полностью. За черными отросшими прядями, как и ожидалось, пряталось маленькое рубиновое солнце, и улыбка застыла на губах. В глазах мальчика было столько страха и смущения, что хотелось посмотреть, до какой же степени похоти и пошлости может дойти столь невинная душа. Хотелось узнать, сможет ли он надругаться над другим человеком и какое выражение у него будет тогда. В душе старший надеялся, что они похожи, потому что встретить кого-то похожего на себя ему еще не удавалось. — Не смущайтесь, — вновь подал голос офицер. — Мы занимаемся фармацевтическими разработками. Это ведь не столько для победы, сколько для всеобщего благополучия. Разве не прекрасно, если мы сможем понять, как излечить тело от всякой раны и всякой болезни? Представьте мир, в котором останется только душевная боль. — И как же тогда мы будем лечить ее? — неуверенно прошептал Чимин, все еще смущенный этими прикосновениями. — Любовью и добротой, конечно же. В это хотелось верить так сильно, как хотелось верить в прекрасное светлое будущее для всех, но любой образованный человек без сомнения скажет, что следовать за идиллией тождественно движению в яму. Чон отчего-то верил и все же с гордостью находил в глазах напротив нечто похожее, но еще уродливое и не сформированное до конца — такое же вымученное желание мира во всем мире. Их мечты были отражением друг друга, поэтому и бедняк, коего доселе никто никогда не слушал, все поддался. — Хотели бы Вы прийти и посмотреть на нашу лабораторию? Империя всегда рада принять в свои ряды талантливых молодых людей. Я ведь тоже еще молод, мой милый друг. В игре много правил, но не все играют нечестно. Верно? — Простите, мне немного страшно, — честно ответил юноша. — Как я могу верить вам? — Мне больно слышать такие слова, но я понимаю: смутный этот век, — он кивнул. — Ваши преподаватели будут в курсе, куда Вы уйдете для настоящей практики. За спиной Чонгука показался немного растерянный мужчина, на щеке его — пятно от краски. Незнакомец мельком глянул на студента, а после, вежливо кивнул и потрепал офицера по плечу, точно подзывая куда-то. О, это выражение какой-то детской обиды не передать словами. Чон действительно расстроился из-за столь скорого расставания с интересующим его человеком, но долг есть долг, он возводил подобные понятия в статус священных, посему в выборе между Чимином и Империей, безусловно, превозмогала вторая с явным перевесом. — Я приеду к вашему дому ночью. Не решитесь выйти — забуду о вашем существовании. Решитесь — измените свою собственную судьбу. Но я даю вам выбор, — он еще секунду продержал чужую руку в своей, а после ушел вслед за подошедшим знакомым. Юноша проводил взглядом две черные тени и прижал кулаки к своей груди, не зная, отчего же сердце стало таким тяжелым, словно прямо сейчас нужно было упасть и молить небеса о прощении. Но младший не падал, даже не складывал руки и не взывал к высшим силам. Он только подумал, что должен сделать хоть один выбор самостоятельно. Ведь ты силен только тогда, когда ты свободен.