Louder than bombs

Откуда взялась эта дрожь? Тэхен изо всех сил пытался понять ее природу, однако так и не пришел к какому-то выводу, теряясь среди собственного пепла мыслей. За этой сценой его ждал огромный мир животных, пришедших посмотреть на людские страданья. Рев львов раздавался вокруг, и звуки аплодисментов так и лились в самые уши. Мальчишка слегка приобнял себя, чтобы не вдумываться, однако все уже решили за него. Его новый наставник отчаянно закрашивал собственные морщины, натягивая улыбку, а надзиратель грозно ходил вокруг, о чем-то волновался и даже начал уже угрожать пришить губы этих никчемных простолюдинов к щекам, чтобы те навеки сохранили свое обличье жалких неудачников — над такими ведь и принято смеяться. Животные все хлопали в ладоши, хлопали и старались перекричать друг друга. И маленькое сердце льва разрывалось от страха, а тело его все подгонялось хозяином, и выгибалось, и ломалось, и млело. Подросток с горечью в янтарных глазках смотрел на эту оголенную честность в движениях зверя. Казалось, они чем-то похожи. Франко-русская спесь оседала под куполом, в напоминающем конфету шатре свиньи пытались сами себе отомстить. Тэхену было так страшно выходить туда, ведь даже будучи ребенком, он прекрасно понимал: все это — его собственное наказание. Пусть он не остался на фабрике смерти, его все равно отправили сюда, ублажать душеньки богатых и ласкать их самолюбие путем насмешек. Недаром ведь еще по законам римского права всякий, занимающийся мастерством комедии, подвергался умалению чести. Сейчас мальчишка чувствовал себя по-настоящему униженным, точно загнанной в клетку птицей. — Еще немного — и точно начнется война, — прошептал старый клоун, пачкая лицо своей фальшивой улыбкой. — Все неспокойно. Все ломается. — Господин… Не печальтесь! Все пройдет, даже самое страшное. — Хорошо тебе, наверное, жить с такими мыслями, малец. Такой абсурд. Глупость какая. Подростку захотелось высмеять свои легкие, однако он лишь робко улыбнулся, кивая и пытаясь немного приободрить незнакомого старца, чтобы и тот смог отпустить свои слабости, пропуская их через решето чужой доброты — такая уж учесть у новоиспеченного «Чон Хосока». Младший даже попытался сделать маленький цветок из лежащих рядом обрывков плакатов, сорванных пришедшими сюда солдатами. Крошечная поделка настоящего нарцисса отправилась прямо в руки надзирателя вместе с золотом детских глазок. Мужчина долго ворчал, однако выбрасывать не стал, удивляясь такой беззаботности со стороны ребенка с обглоданными собаками ногами. От пришедшего из ада ожидали поведения демона, но как, познав всю горечь смерти, можно было не любить этот мир еще сильнее? Ах, если бы только знал Тэхен, что это значит, вероятно, выхаркнул бы собственную душу, понимая, сколько же ужасного произошло с ним. А он действительно не злился. — Почему здесь так много этих сидит, в форме которые? — скривился старший. — Молчать, — зарычал надсмотрщик, угрожая плетью. — Сегодня у нас эксклюзивное шоу. Думаешь, чего мы репетировали так долго? Придут высшие чины, чтоб ты знал. Может и я уйду с ними, хай бы они уже забрали меня, честное слово! — Тебя-то? Ты только воровать кильку умеешь, — вздохнул он. — А ты заткнись, что ты знаешь? Вот они меня точно поймут и запомнят! — добавил он, почесывая свои тараканьи усики. — Буду с ними чаи распивать в служебной квартире, девку найду сразу же. Замечательно же. Ты знаешь, прикажут даже убить — пойду убью. А что мне? Приказ и приказ, ручки чисты! — В таком случае вы приказ отождествляете со своей волей. Старшие тут же обернулись на несносного мальчишку, а удар кнута пришелся на оголенные голени его ножек. Подросток скривился, однако от правды своей не отступился, желая закричать о ней во все горло и получая новый удар, после — еще один, и так до тех пор, пока старец не остановил своего юного ассистента, закрывая его выкрашенный рот рукой и не позволяя с его уст сорваться больше ни одному лишнему слову. Тэхен не выбивался, принимая это и охлаждая свой пыл глупыми извинениями. Только бывшего солдата уже нельзя было остановить, так что на сцену он фактически их выпихнул, не забывая засветиться перед высшими чинами, пришедшими сюда, со всей той жестокостью, что хранил в своем сердце. Мельком пробежавшись по людям вокруг, младший тут же опустил голову, теряясь среди пестрых нарядов дам, их странных сумочек и еще более странных собачек в дорогих импортных костюмах, со шляпами на головах — точно правила этикета не знали! — и их вечными папиросами. Под куполом уже, казалось, собрался целый клубок дыма, и под таким вот масляным небом они начали свое выступление. Старик разбежался, тряся костями, начал заводить безучастную толпу и иногда падать, чтобы все эти свиньи хохотом изнутри взорвались. А мальчишка так и стоял марионеткой и не знал, что ему делать, замер от страха и потерялся в сотнях глаз. И только один взгляд смотрел прямо, не отрываясь ни на секунду от того, кого называли ребенком. Маленький взрослый спрятался под ребра настоящего Хосока, восседавшего здесь в той же грязной смердящей одежде, в какой и покинул это место, а рядом с ним — Чонгук. Это был его прощальный подарок этому месту, и те, кто устранил помеху в виде капитана, не могли отказать в столь легкой просьбе. Так что военные сидели смирно, глядя на бездушные попытки скрыть собственные слезы. — Кому здесь весело? — вдруг прошептал старший, оборачиваясь к своей ненависти. — Без понятия, — ответил юноша, поправляя отросшие смольные пряди. — Не твоему подопечному. — И даже не мне. Уже можно? — Да, дождись только, когда я выйду. Мужчина кивнул, повинуясь воле того, кто смог предоставить ему эту прекрасную возможность. А сам офицер, больше никому не кланяясь, прошел вдоль по коридорам, сталкиваясь с руководителем и грязно улыбаясь ему, точно Человеку Черному, двойнику. И этот «друг» тут же скривился весь, сморщился, попытавшись обнять солдата и вжать это крепкое тело в свое пухлое. Отец, оставивший свое чадо на холодном берегу реки в абсолютном одиночестве, потому что брать на себя ответственность не решился. Конечно, глупый Чон не помнил это, поэтому мог так спокойно разделять собственную печаль с этим человеком. А старший и не думал уклоняться, играясь со своим сыном в эти одинокие прятки. Пройдя мимо, капитан остановился около маленькой комнатки за кулисами, осматриваясь и вежливо здороваясь с юными девами в вычурных костюмах. Надзиратель, скручивая собственные усищи, тут же подлетел к гостю в такой желанной для него форме, начиная что-то там лепетать про Империю и про всеобщее счастье, точно рассказывая про трактаты, которые, конечно же, в голову его пустую чуть вместились. И невольно Чонгук думал: неужели в идеальном государстве должны будут жить именно такие идиоты? Неужели все это время он сражался только ради того, чтобы на его место подобрали кого-то такого, не готового чем-то пожертвовать? Тогда почему сам юноша отдал все, что у него было? Зачем он жил все это время? Теперь ответить было слишком трудно, и мерзкие, отравленные цветы заполняли разум. — Могу я принять участие в шоу? — неожиданно спросил военный. — В каком это смысле? — забегал глазками таракан. — Значит, могу, — улыбнулся младший. Пальцы коснулись алой краски, нанося ее на лицо и рисуя на лбу крест. Это так забавляло, что хотелось смеяться, и он смеялся, пугая всех остальных. Однако даже простые униформисты не посмели останавливать человека в погонах, пропуская его на сцену и все переглядываясь и перешептываясь. Солдат вбежал прямо туда, срывая выступление и открываясь для выстрелов. Вот только никто не стрелял, высмеивая такое жалкое поведение давно уже сошедшего с ума. — Ха, а он был прав, — прошептал Хосок, уже спустившийся со своего места. — Как жалко. Свиньи смеялись в голос, ведь чужое горе забавляло их больше всего. И пока клоун и его маленький ассистент стояли в полной растерянности, Чонгук позволил себе пофлиртовать с публикой, определяя ей высшую веху в собственном израненном сердце. Не было ничего забавнее этого, и такое отвратительное чувство бежало по венам. Капитан прыгал вокруг и изображал из себя невесть кого: сейчас он Петрушка, а после — Дьявол. Он помогал предателю, которого сам же хотел уничтожить, потому что так велела чужая его часть, вызванная сывороткой. В этот же момент, когда гогот стал до невозможности душным, офицер ясно понял: своим экспериментом глупый Чимин хотел остановить весь мир от пытки. Ведь люди не умеют слушать и слышать, не хотят замечать чужую боль до тех пор, пока она не коснется их самих. И если бы можно было связать каждого человека с другим, даже с кем-то, кого он и вовсе не знает, а после разделить и эту связь, если бы можно было позволить достучаться каждому до своего ближнего, тогда и могла бы идти речь о создании идеального государства. Только сам Чон, даже став жертвой этой идеи, в нее не верил, как бы ни хотел отдаться такой глупой надежде. Для него уже все было кончено. Тэхен обернулся лишь единожды, и этого хватило, чтобы увидеть такое родное лицо, ждущее его около выхода. Забыв себя, мальчишка бросился прямо в объятия учителя, не зная, плакать ему сейчас или смеяться. Их прощание было продлено на эти секунды, и подросток бежал изо всех сил, так быстро, как только мог, залетая вверх и позволяя увести себя как можно дальше. Свиньи не реагировали, не думали даже, ведь для них вся жизнь — театр, а вся боль — шоу. И эту трагедию они собирались пропустить мимо себя. — Вы пришли, — рвано выдохнул младший, прижимаясь к чужой груди. — Я пришел, — улыбнулся Хосок, нежно гладя чужую головку. В кармане подопечного оказалось то самое письмо, отданное при последней их встрече. Мужчина так и не решился прочесть эти милые страницы, ведь предатели не заслуживают быть любимыми. И пусть Хосок прекрасно знал, что до конца своих дней этот мальчишка будет нести бремя такой глупой детской влюбленности, забыть которую попросту невозможно, он сам себя наказал за тот страх, когда отпустил чужую руку и позволил отправить его в ту гадкую камеру. Схватив запястье подростка, заключенный бросился прочь отсюда, убегая так далеко по снегу, как только мог, чтобы остановиться по середине площади с четырьмя дорогами, остановиться и застыть на месте от боли. В глазах Тэхена все еще рождалось эта безумная чайная доброта, и глупые слезы хрусталем застывали на щеках. Учитель вымученно улыбался, глядя на воспитанника с такой дикой гордостью. Он хотел обнять его еще сотни и тысячи раз, хотел забыть тот момент, когда предал всю память и отбросил все свои мысли в сторону, чтобы нажиться на смертях. Тогда ему хотелось денег, а теперь он, приняв свою натуру монстра, хотел только спасти этого ребенка. — Мне забыть о Вас, верно? — с болью в сердце отозвался младший. — Да, забывай. Даже если не прямо сейчас. Беги от меня подальше и никогда не вспоминай. — Прощайте. Он должен был быть сильным и не плакать, хотя и чувствовал, что наставник не станет его ругать за эту маленькую слабость. Взявшись за крылья своей свободы, он взмыл в одинокое небо маленькой путеводной звездочкой. Вскоре и след его остался позади, занесенный снегом. Кругом цвела и танцевала метель, мороз рисовал свои узоры на окнах, и люди, словно в какой-то насмешке, шевелились кругом, расхаживали важно, демонстрируя уродство своих шуб. Когда даже силуэт Тэхена остался только в памяти бывшего солдата, тот достал подаренный недавно кинжал, сжимая его в руках и бесстрашно вставляя в собственный живот. Такой вот акт любви к родине, пусть она заполняет во славу предателя, пусть окажет его грязной душе самый лучший прием. Откашлявшись кровью, он провел лезвием от одной стороны к другой и снова проделал это, завершив круг. Ему было так смешно с такого жалкого себя, не сумевшего сохранить ни одно данное ему счастье. Он все потерял из-за собственного желания нажиться. Теперь звон монет ознаменует разве что его собственный труп, замерзший во льдах. И люди вокруг шли. И шло время. А сам Хосок свалился на колени, растекаясь вокруг тигровой лилией и продолжая улыбаться тому себе, что еще мог любить и страдать. Предатель отдал свое, однако в сердце того, кто любил его больше жизни, что-то столь хрупкое разбилось и сломалось, оставляя после себя такую рану, что и крик родился сам по себе. Такого крика еще не знала эта улица. И пусть подросток обещал себе, что обязательно начнет новую жизнь, пусть и знал, что эта самая новая жизнь начнется уже завтра, сейчас он мог только кричать, окончательно гневая черные небеса над собой. Тяжелые времена рождают не сильных правителей. Как бы это ни было прискорбно, они порождают лишь сотни сломанных судеб. Все в этом мире способно умереть, так и не сделав круг. И все в этом мире способно забыться, как забудется и эта маленькая трагедия.

***

Чонгук вернулся в свой автомобиль, стирая с лица глупый крест и оборачиваясь к притихшему ученому, безвольно смотрящему, как за окном падают черные хлопья снега, оседая гарью на домах и рисуя вокруг печальные мотивы этого готовящегося к смерти мира. Тишина вокруг заставляла улыбаться и сходить с ума, однако теперь, когда все подходило к концу, они больше не могли ни спорить, ни драться. Лишь ехали по затравленному городу, наблюдая, как все национальности смешиваются и без страха покоряют улицы собственной красотой. Мир наполнен этими красками, и хотелось бы любить каждую из них, а не строить теории о том, что из этого лучше, а что из этого не достойно даже права быть. Соматическая природа всякого закона отдавалась в разуме болезненными пульсациями. Честно говоря, Чимин не представлял даже, куда они сейчас едут. Все вещи остались позади, даже одежда, поэтому сам студент кутался в офицерскую шинель, прижимая нос к странному красному шарфику. Чон вырвал его из лаборатории поздно ночью и молча увел сюда, принося только несколько пластинок и проигрыватель для них. Так они и ютились на соседнем сидении, о чем-то своем шептались друг с другом и о чем-то своем печалились. Юноша лишь мельком поглядывал на них, ничего не спрашивая у хозяина. — Хотите увидеть своего отца? — вдруг сам подал голос старший. — Хочу, — на выдохе ответил он. И на этом все. Лишний час безмолвия, укутанного в теплое одеяло из снов. Они молчали, и поэтому студент решил поставить одну композицию, позволяя себе закрыть глазки и вслушиваться в одинокие слова молодой певицы. Капитан видел ее труп и поражался, что даже после смерти она смогла сохранить свою изумительную красоту. Посмотревшись в зеркало, сам военный понял, что потерял лицо в собственном безумии. Вероятно, поэтому и поступал так глупо. Дорога до того квартала около леса оказалась заваленной, поэтому мельком Чимин даже подумал, что теперь они точно развернутся, однако, несмотря на эту страшную метель, солдат просто взял чужую руку и повел его через это препятствие, оставляя машину заведенной. Маленькая покосившаяся избушка пыхтела и не хотела встречать тучных гостей, пытаясь отогнать их своими клубами дыма, страшными зверями на окнах и завывая от старости. Ученый всем своим телом чувствовал чужое спокойствие и не мог не сохранять его тоже, подходя к окошку и любовно глядя на цветущего отца. Старик бегал вокруг двух детишек, называя их именами своих сыновей, рассказывал сказки и целовал в макушки, и так хотелось сейчас тоже быть маленьким и ничего-ничего в этом мире не решать. Сжав чужую руку еще крепче прежнего, студент оставил письмо в раме и развернулся, не желая портить покой собственного родителя. — Наверное, иметь семью — это очень больно, — сказал Чонгук, чувствуя, как рана в его сердце разрастается. — Очень больно ее покидать, — прошептал младший. Забравшись обратно в салон автомобиля, они продолжили свой путь в неизбежность, в какой-то момент теряясь в распорядке секунд и минут. Сломались часы в доме бессточных песен. Осталась только печаль. Юноша пытался понять, что значит вычерпать себя до нуля, а его неожиданный любовник хотел бы узнать, что такое вечность — сама она догорала в пустословии и графоманстве. Они ехали через день и утро, через ночь и вечер, отбегая как можно дальше от Харбина и не вслушиваясь в крики за своей спиной. Их сами небеса хулили, пытаясь сломать по обе руки у каждого. — И куда мы едем? — все же спросил ученый, когда окончательно запутался в сутках, затянув колки скрипки собственной нервной системы до предела. — Мы убегаем, — ответил Чон. — Раз они решили убрать меня, то я не нужен больше Империи. Раз ей я не нужен, то лучше мне исчезнуть. — И что Вы собираетесь сделать? — Залечь на дно. Чимин улыбнулся на такую глупость и погладил собственный набухший от гноя план. Все закончится так, как хотел именно этот человек, а не так, как об этом мечтал воспаленный разум офицера. В любом случае, они продолжали слушать ласковые мелодии Вертинского, проживающего на пластинке целую жизнь от одного конца до другого, выпивая самую грязную воду измен и нелюбви. Казалось сейчас, что в этих непонятных русских словах прячется что-то, способное дать ответы на вопросы Чимина, однако в этом безмолвии любой ответ был бы похож на какую-то глупую шутку. Добравшись до порта, капитан тут же оставил машину, захватив с собой только дорогие сердцу пластинки, такого же дорого человека и портсигар — все, что ему нужно было в далеком пути до какой-нибудь МНР, чтобы остаться там в юрте и проживать вместе с остальными загнанными в колхоз. Может, в изобилии песков и снежных равнин они найдут покой оба, ведь там, где рождается пустота, нет места вере. И если бы не их глупая надежда быть кем-то, кем они никогда не являлись, вероятно, все сложилось бы по-другому. — Вы меня ненавидите? — спросил Чонгук, помогая забраться на борт корабля. — Да, — вдруг улыбнулся младший. — Ничего другого я к Вам не испытываю, несмотря на действие моей сыворотки. — Наверное, больно Вам сейчас осознавать, что то, к чему Вы так стремитесь, разрушено. Вы ничего не изменили. — Верно. Как и Вы. Морозное утро складывалось в какие-то глупые мотивы сахарной ваты. На белоснежном небе розовела раздавленная малина, ежевика, молоком разбавленная, чернела в облаках. И мир оборачивался в розовые шелка, надевал мех лисиц полярных и готов был целовать каждого встречного — так и рождался румянец. На щеках обоих горело солнце, порождая воспоминания о том разе, когда глупый студент убежал в лес после ссоры, а после поддавался чужим ласкам, цеплялся за шею и все думал: неужели в жизни у него принц появился? Теперь этот принц догорал в рассвете обезумевшим от моря стариком. — Мы уезжаем навсегда? — спросил младший, глядя, как их теплоход тронулся, разрезая тонкую кромку льда под собой. — Навсегда. Не стоит себя жалеть. Все равно мы оба проиграли. — В этом Вы правы. И вновь бездушный поцелуй, причина которому — сквозная боль в сердце, будто бы сейчас они оба задохнутся. От мыслей одного из них хотелось рыдать, однако времени это делать больше не было, да и сил не осталось. Теперь нужно было действовать решительно. И Чимин решил сыграть в самую бессовестную игру, позволяя своему злейшему врагу переместить губы на шею, на ключицы, раскрыть даже грудь, несмотря на мороз, и все это для того, чтобы выхватить чужой пистолет из рук и приставить его к чужой спине. Капитан даже не дернулся, улыбаясь и продолжая под взором смерти свой окровавленный поцелуй. — Совсем не страшно? — засмеялся ученый. — Разве мне есть, что терять? Юноша попытался ударить этого человека, чтобы отлететь в сторону и прижаться прямо к парапету, чуть ли не вылетая в ледяную глубь реки под собой. Теплоход все наклонялся, поддаваясь сильному течению, пыхтел, а все его пассажиры мирно спали внизу, только эти двое продолжали играться с собственным сознанием. Студент сжал оружие крепче в своих руках, пытаясь сфокусироваться и выстрелить прямо в сердце военному. А тот и не стал убегать, раздвигая руки и жалея даже, что стер тот нарисованный в цирке крест. Первая пуля прошла мимо, а руки сами задрожали. — Ну же, сожмите крепче, чего Вы? — смеялся Чон. — Вылетит ведь за борт. По щекам начали бежать одинокие слезы, замерзая прямо на щеках. И солнце поднималось из-за горизонта, высмеивая эту глупость. Небо становилось все более и более раскаленным, словно еще мгновение — и стигму оставит на всей проплаканной земле. Вжавшись в перила еще сильнее, младший вновь нажал на курок, чувствуя, слыша, как выстрел его приходится на ни в чем не повинные пластинки в чужих руках. Солдат просто стоял и ждал, когда же его застрелят, и от этого все превращалось в какой-то спектакль, где в главных ролях — не способные ни на что люди. Пистолет то и дело хотел выскочить из пальцев, не умевших его держать. Как оказалось, стрелять намного тяжелее, чем думать об этом. Ветер завывал вдалеке, наделяя этот триумф каким-то особым смыслом. Противостояние одной и той же мечты. Борьба двух одиночеств — и сотни лет не прошло. Пули предательски заканчивались, и вьюга уносила несчастных подальше от цели, точно офицер был наделен каким-то щитом. От отчаяния Чимин продолжал рыдать, стреляя снова и снова и, когда в груди Чонгука, наконец, образовалась рана, захотелось кричать во все горло, чтобы вырвать собственные голосовые связки. Алые пчелы вырвались из-под кожи, принося неимоверную боль и разлетаясь облаком вокруг, обнимая своей жестокостью этих связанных и даже не пытаясь помочь мальчишке. Пуля вылетела вместе с насекомыми, а те сложились в расписные узоры церковные вокруг, спрятали чужое тело. И, обезумевший от этой мысли ученый, создавший оружие, против которого и сам пойти не смог, начал стрелять в пустоту, уже крепче сжимая пистолет и ничего не страшась. Теплоход ходил в разные стороны, от страха замерли остальные пассажиры, укутавшись в свои тревожные сны и закрывая деткам ушки. Капитан и не думал сдаваться, разгоняя руками дивных пчел и подставляя себя под все удары судьбы. Только они вечно проходили мимо. Молодые люди шагали друг к другу по тонкому лезвию, чтобы, в конце концов, посмотреть друг другу в глаза. Студент рыдал из последних сил, из них же, прижав дуло прямо к чужой груди, два раза выстрелил, замечая только, как эти глупые пчелы заполняют все пространство вокруг. Сладко-розовый рассвет сменился алыми тучами, и остановилось время. Магазин был пуст, поэтому надежды не осталось совершенно. Даже если бы сейчас он попытался задушить этого человека, ничего бы не вышло, и ничего не вышло бы, если бы он захотел его уничтожить любыми другими способами. Кровь стекала вниз и падала в реку. Чонгук взял в свои руки красное от ненависти и слез личико и вновь улыбнулся: — Почему вы продолжаете этот цирк? — Потому что ни мне, ни Вам нет прощения за то, что мы делали. Мы крысы, уничтожавшие людей. Мы уничтожили даже друг друга. — Да, поэтому мы убежим и начнем новую жизнь. — А я не хочу с Вами ничего начинать. Я не хочу убегать куда-то. — А чего же Вы тогда хотите, мой драгоценный и единственный друг? А ответ затерялся в бездушном рыдании. Военный прижал к себе это уставшее тело и начал гладить мальчишку по голове, убаюкивая и глядя на то, как алые узоры вокруг них начинают проясняться, как все вокруг вновь приобретает форму и размер, а не теряется в изобилии кровавого. Постепенно насекомые начали лишь вальсировать на ветру, словно готовясь к чему-то снова, разлетаясь по разным углам и не возвращаясь обратно. Это объятие воистину было чем-то целебным. Только нанесенные зимой раны залечить невозможно. И в этом декабре, в преддверии нового года, все должно было завершиться не так. Чимин осторожно отцепился от чужого тела и поднял пулю у своих ног, заполняя ей пистолет и отходя подальше. Подумав, что это будет очередная глупая попытка застрелить его, офицер даже не дернулся. И пчелы полетели на спасение солдата, не зная, что этот последний выстрел предназначался сердцу самого ученого. И рука его не дрогнула. И даже слез не осталось. Юноша прижал к себе оружие и бесстрашно повернул для себя время вспять, теряя способность говорить и думать. И утонули воспоминания, убегая вместе с человеком куда-то в рассветное небо. Белоснежный месяц уложил несчастное тельце на себя, погружая в холодные воды. Чонгук сорвался с места, выкрикивая что-то невнятное и хватаясь за руку своего последнего близкого, а та начала тлеть прямо на глазах. Сердце еще болезненно проиграло последние услышанные мелодии и остановилось с глухим стуком. Старший успел вновь обнять свое сокровище, впервые, казалось разделяя с ним не только смерть, но и желание умереть. — Отдохнем немного, — прошептал военный перед тем, как перестать помнить и дышать. Их бесконечная ненависть начала тлеть, а пчелиный рой взмыл в безразличное небо, словно пытаясь проткнуть малиновые облака и сделать ему так же больно, желая уничтожить жестокий мир, в котором всякая мечта покупается, а все настоящее вынуждено умереть вот так вот бесславно, глупо. И разбушевался океан, и солнце раскраснелось от слез. И только жизнь продолжалась, не замечая этой маленькой жертвы.

***

Когда Юнги оказался у порога, он увидел только свой бесконечный ужас. Чужие люди играли в тени, чужая избушка накренилась и недобродушно смотрела на чужака. Все было таким странным и чуждым, ничего настоящего не осталось, словно, приехав на родину героем, остается только скитаться всюду в поисках своего места. Нигде не было его брата, как и нигде не было того умалишенного отца. Был только засиявший от счастья старик с лицом того человека из памяти. А сам солдат был лишним в этом мире звуков и слов. Хотелось подать голос или хоть как-то заявить о себе, однако разве имел на это право какой-то проходимец? Ему даже выдали погоны и форму, контракт заключили, а сказать никто о том, что в душе родится буря, не посмел. Обойдя свою память вдоль и поперек, юноша все же обнаружил нечто родное, забирая промокший клочок бумаги из-под ставни. А там — размытые буквы. Видимо, чернила растеклись, и слова теперь было не разобрать. И только одна маленькая надпись внизу словно примерзла к памяти. Родное имя резало слух, и новобранец тут же прижал это письмо к себе, уходя подальше от этого дома. Резала душу правда, и тени тянулись сзади, пытаясь схватить за руки и вызвать неистовый страх в сердце. Дойдя до середины площади, он увидел кровавую тигровую лилию, во времени застывшую, и вокруг — разбегающиеся всюду солдаты, желавшие кого-то отыскать и выпотрошить каждого, знавшего секреты этого мира. А самого Юнги ничего уже не интересовало, и он тащил всю свою боль цепями тяжелыми позади. Остановившись у замерзшего фонтана, он вдруг улыбнулся: за слезами хрустальными — такое же опечаленное лицо Сокджина, оказавшегося не принятым в своем доме. Словно дети малые, они начали игру в прятки от собственного несчастья, встречаясь бесстрашно друг с другом взглядом и заступая за расплывшийся кровавый узор патриотизма. Пока вокруг бежали сотни и тысячи, пока неслись громыхающие трамваи, им хотелось только забраться друг другу под ребра и спрятаться там навеки. — Твой брат сбежал вместе с капитаном Чоном, — соврал подполковник, точно зная, что они оба погибли. — Тогда пусть живут счастливо где-то, где нет войны. — Ты бы хотел того же? — Разве будет нам покой теперь? — Мы всегда можем попытаться. Так они и поверили в свою маленькую ложь, уходя от всего, что заставляло их быть не теми, кто они есть на самом деле. Оставив на этой кровавой лилии свои медали и маленькую баночку с ананасами, бывшие военные отказались и от своего священного долга, и от любви к тому, что ненавидело их. И так они смогли выиграть среди тех, кто неизбежно должен был проиграть.