Louder than bombs

— Что? — глаза Чона округлились. — Что Вы сейчас сказали? — Ну что же ты так разволновался? — улыбнулся командующий. — Чонгук-и, ты же еще ребенок почти, руководителем отряда должен был изначально быть не кто-то, вроде тебя. Это ведь Великая Империя решила, так почему ты противишься? И в чине классном тебя понижать никто не будет, просто перейдешь работать в другое место. — Заткнитесь. Ах, от этих горьких слов хотелось прямо сейчас разрушить здесь всех и вся. Эти свиньи сидели в ряд, защищая свои опухшие от еды животы выданными мундирами, и только монстр стоял перед ними, сжимая кулаки и не понимая, почему они решили, что с ним что-то не так. Он был достаточно умным, хладнокровным и сумасшедшим, чтобы и дальше нести бремя чудища. У него не было другого оправдания кроме наличия «приказа» и невозможности его «исполнения», так разве теперь кто-то имел права вот так вот поступать с ним? Юноша выхватил стул и от злости разбил его о стену, пугая вышестоящих и заставляя их начать как-то странно, путано объяснять ему об их плане вновь. — Ну что же ты так?! — завизжал самый жирный. — Поставят просто более опытного! Ты все равно молодец! — Да не говори с ним, он ненормальный, — оттолкнул коллегу полковник, наставляя пистолет на собственного подопечного. — Живо успокойся, приведи себя в порядок и подписывай договор. Понял? Думаешь, ты незаменимый для нашей Империи? Да кто ты такой, чтобы так считать, мальчишка! Заорать бы сейчас так, чтобы каждый в этом бездетном мире услышал, чтобы вся эта выплаканная земля содрогнулась. Капитан откинул в сторону оставшуюся после удара в руке ножку стула и вышел из комнаты, чтобы отразиться в зеркале кем-то чужим. Туалетная комната здесь отличалась своей роскошью и советскими мотивами, поэтому офицер видел свое бледное лицо на фоне огромного выцветшего мотива Красного воскресенья. Девушки в алых платьях плясали где-то там, под пером мастера, улыбались и смеялись, а теперь даже выцарапанные глазки их могли только кровоточить, глядя на этого несчастного. Как так могло выйти? Чонгук хотел ударить себя со всей силы, чтобы забыться и лицо свое содрать с кожей. Потому что этот перевод был для него чем-то вроде предательства. Империя была его единственным другом и его самым любимым родителем, самым близким, и теперь она так бессовестно забирала у него все, к чему он так стремился, потому что верхние чины тоже начали замечать безумие этого человека. Красные от злости глаза так и плавились в глазницах, намереваясь выскочить и оставить после себя черную пустошь. Военный то и дело протирал свое лицо ледяной водой, снова и снова пытался поправить волосы, однако на него все еще смотрело это чудище, неспособное принять правду. Сжав кулаки, он кое-как вернулся и кое-как подписал этот договор, с ненавистью кланяясь свиньям и уходя к своему автомобилю так, словно готов был наброситься на первого встречного. Это одиночество пугало его, а еще больше пугала возможность потерять самого себя окончательно. В сердце подгорали его мечты, и он продолжал безвольно страдать, выхаркивая ругательства. Солдат даже уже хотел затушить о себя окурок, как вдруг остановился, отбрасывая его в сторону и вспоминая, что теперь он не может просто так причинять себе боль каждый раз, когда ему плохо. Если бы хоть кто-то был повнимательнее, смог бы понять, что на крепком теле, на этой руках мускулистых и тонкой талии нет ни одного живого места. Ведь всю свою агрессию Чон выражал именно так, чтобы на задание отправиться той самой хладнокровной мразью, чтобы сладко улыбаться и поражать каждого идиота своей пугающей харизмой. Кто же знал, что он такой вот умалишенный урод, а не тот принц на белом коне, которого из него хотели выстроить. Доехав до своего отряда, он буквально ворвался в собственную жилую комнату, начиная ходить вокруг и оглядывать все, что нажил. Сироты, никогда не имевшие дома, часто обладали повадками сорок, притягивая к себе все дорогое и красивое, однако сам юноша похвастаться этим не мог. У него был только шкаф с вещами, несколько пластинок, полюбившихся еще в детстве, проигрыватель и две стопки книжек, мирно покоившихся на письменном столе. Начав смеяться с собственной глупости, военный выхватил свои рукописи, начиная рвать их на маленькие кусочки и откидывать в сторону. Вот бы ему хоть кто-то объяснил, почему же ему сейчас так больно. — Офицер, Вы… — остановилась в дверном проеме молоденькая ассистентка. — Все в порядке? — Конечно, — спокойно ответил он, видя, как его холодный пот падает на разорванные клочки тетрадей. — Что такое? — Мин Чимин пропал… Такой тяжелый вздох еще в этой комнате не оседал. И на плечи тут же свалились целые горы очередных невыплаканных слез. Девушка тут же убежала, страшась гнева этого человека, а сам Чонгук закрыл глаза и слегка откинул голову назад, пытаясь успокоиться. Все нормально, ему просто нужно было немного отдышаться, чтобы вновь мыслить трезво. В этот момент вечер завернулся вокруг его шеи черным кружевом, вуалью разъел его надежды и заставил все тело наполниться этой животной силой. Спокойно отложив порванные в клочья бумаги на стол, военный вновь вздохнул и слегка улыбнулся, начиная свои поиски драгоценного и такого глупого чуда. Было мучительно холодно и горько, а это означало лишь, что сам студент где-то рыдает. И Чон глотал эту безысходность, пытаясь выстроить очередной диаметр земли из собственного роста. Нигде на территории бывшего санатория не было этого гадкого тела, поэтому на секунду старший вновь сомкнул вежды, видя пчелу-путеводительницу, устремившуюся через ледяные раздолья застывшего озера. — Вот идиот, — выплюнуло чудище, тут же набрасывая на себя верхнюю одежду и выходя из здания. Автомобиль так и остался стоять смирно, а ноги, закованные в солдатские сапоги, сами вели своего хозяина по следу. Безветренная погода только усугубляла положение несчастного мальчишки, отчаянно несущегося уже второй час по огромным сугробам. Ученый решил, что лучше он умрет именно так, пусть агония будет душить этого зверя, пусть все закончится трагично и пошло, как это любят делать японские писатели, вставляя кинжал в свой живот и разрезая его в безмерном акте любви к родине. Чимин забыл, что такое время и усталость, а те начали играться с больной головой в прятки. Студент выбегал в одном только свитере и своем халате медицинском, чтобы умереть с клеймом на теле. Чтобы каждый нашедший его бездыханным увидел, какая правда скрывается за этим местом, а после увиденного — закричал бы во все горло и спас хотя бы сам себя. Разум целовал эти мысли и наслаждался такой близостью, не замечая, как гниет изнутри. Так нравилось, так хотелось убаюкивать собственную совесть этой «жертвенностью», что юноша уже не мог остановиться и просто бежал все дальше и дальше. В какой-то момент он просто свалился на снег лицом вниз и почувствовал, как лёд под ним начинает трескаться: вероятно, столь тяжелую судьбу не смог поднять и лопнул. Младший попытался медленно отползти, но лишь вызвал новые трещины, отчаянно улыбаясь и припадая к кромке, чтобы уснуть именно так. Пусть сегодня, в такой удивительно теплый и солнечный день, он умрет спокойно и тихо, уснет навеки и закончит свой состоящий из осколков путь. Закат так и ложился акварелью на холст, стекал алым цветом куда-то за горизонт и солнце с собой уносил — маленький вечерний воришка. Чимин улыбался синими губами, обнимая себя и бестолково пытаясь разгадать собственную судьбу. И та пришла даже быстрее, чем нужно было. Пришла со своим размеренным топотом и теплым дыханием, пока ученый валялся на барахтающейся льдине. — И чего Вы добились? — спросил офицер, усаживаясь на сугроб. — Ничего, — горько выдохнул младший. — Я ничего не добился. Абсолютно ничего. — Не плачьте. Но для слез не существует ни закона, ни права — они вольны слушаться только наполненное иглами сердце. Чимин прижал руки в лицу, спина его сломалась и вывернулась в этом одиноком рыдании. И Чон думал, что может его сейчас понять: они оба так устали. Они оба больше не могли терпеть этот мир, отравивший их несчастье своим собственным и возложивший на плечи самые тяжкие ноши. Военный закурил, глядя на своего замерзающего возлюбленного и вдруг выбрасывая на ветер холодный: — Наверное, легче было бы ни во что не верить, правда? — Правда. Лучше было бы не пытаться. — И все же мы оба продолжаем верить, пусть и в разные вещи. Старший протянул дымящую папиросу к своему первому и последнему близкому по духу человеку, позволяя тому закурить и забыться хоть на секунду. Отказываться было бы слишком глупо, поэтому юноша спокойно принял этот презент, закрывая уставшие покрасневшие глазки и чувствуя на себе неласковые поцелуи солнца. В такие минуты безумно хотелось жить, а жизнь казалась чем-то далеким и ненастоящим. Над головой взрывались планеты, окровавленные их ошметки тянулись по бокам, и облака, заворачиваясь в кружево, уродливо смотрели по сторонам в поисках своей новой жертвы. Все вокруг было залито этим закатом, и все вокруг замирало от тяжелого ее груза. В такое время сердца связанных тоже начали безутешно плакать, хоть и сами молодые люди продолжали сохранять свое молчание. — Почему Вы полюбили меня? — прошептал ученый, чувствуя нарастающую в груди истерику. — Так много людей, готовых пойти за Вами. Отчего же тогда именно я? — Потому что наши мечты все еще отражают друг друга, — усмехнулся он. — Мечта одна, а способы ее достижения разные, поэтому и ненавидим. Глупо, правда? Мне казалось, что я испытываю интерес только к Вашему телу, но ни насиловать, ни бить Вас мне больше не хочется. Скорее обнять, и чтобы вы обняли в ответ. — А я мечтаю Вас уничтожить. И чтобы каждая Ваша рана была смертельной. — Как предсказуемо. В чужих руках еще томилось папироса, мгновение — и ее тлеющая головка свалилась на лед, прожигая его и уходя чуть дальше. Военный осторожно вытянул своего драгоценного из опасного места и поднял на руки, чтобы унести замерзшее тело обратно в ад. Только теперь Чон не знал, что будет делать, ведь только он покрывал предателя своей шкурой, за что, очевидно, его и убрали с должности руководителя отдела. И теперь он вновь был бездомной шавкой. Студент чувствовал эту боль внутри себя и ненавидел монстра еще сильнее, с каждой минутой все яростнее и яростнее, неожиданно выбиваясь из его хватки и заваливая безвольное тело на снег, чтобы задушить. Казалось, воля окончательно покинула разум капитана, раз тот, несмотря на всю свою силу, даже не попытался сопротивляться, просто ждал, пока это удушье настигнет и связанного с ним. Однако такую судьбу принимать Чимин не собирался, и он надавливал на чужое горло, роняя слезы, кашляя и дрожа от холода. Хотелось бы сейчас закутаться в одеяло из теплых колыбелей и уснуть на равнине среди цветов, где спокойная трель запела бы ему музыку света и тьмы. Мальчишка так ярко представлял это, что и не сразу же заметил, как его бледное личико, словно персик податливый, оказался в тюрьме чужих ладоней. Руки дрогнули, и затряслось тело. И какие-то глупые ругательства вырывались из сошедшего с ума ребенка, только в конце концов все закончилось обессиленной борьбой их двоих. Катались по снегу, словно щенки малые, пытались закусать друг друга до смерти. — Ненавижу, я так ненавижу Вас, — рыдал студент, утыкаясь в чужую грудь. — Я ненавижу все, что нас связывает. — Но связала нас Ваша собственная глупость и наивность, — он повернул голову в сторону, обнимая глупое тело своего нежеланного противника. — Поэтому я и ненавижу самого себя. — Я тоже себя ненавижу. И снова — неизбежный поцелуй на грани сумасшествия. Они вечно касались друг друга губами и отбегали на сотни километров после. В их чувствах не было никого ближе, и ни одно слово не могло описать это тотальное, всепоглощающее чувство собственного конца. Чонгук расцеловывал чужую макушку и лицо, пытаясь справиться с болью внутри себя, а ученый поддавался всем этим ласкам, чтобы окончательно возненавидеть то, во что еще недавно он был безответно влюблен, — мир.

***

Вокруг были животные, и мертвый лес разрастался, напившись ужасом — так отразился купол цирка в глазах ребенка, так он его запомнил с первой же секунды, когда нога его очутилась по ту сторону улицы. Вели мальчишку в кандалах, словно желая унизить ни в чем не виновного еще сильнее. А Тэхен шел дальше, глядя на зверей, несчастные тела которых были испещрены шрамами и остатками чужой ярости. Мерзкие мужчины в сюртуках хлестали кнутами и женщин, и детей. Казалось даже, что сейчас все обрушится, рухнет прямо на голову, погребая под собой этот ночной кошмар. — Иди быстрее, чего плетешься? — крикнул солдат сзади, грубо толкая заключенного в спину. — И чего вы его притащили мне? — спросил выбежавший мужчина, поправляющий свои длинные усищи. — У меня здесь хватает людей. — Офицер Чон попросил. Сам знаешь, ты его должник. — Да нет, — засмеялся старик. — Но не могу же я отказать брошенному сыну, правда? Дурак все еще думает, что я его друг. От этой жестокости вяли уши. Отчего-то сироте было слышать такие слова тяжело, и вспоминались собственные родители, погибшие от голода много лет назад. И теперь перед ним стоял еще один монстр, все время поправляя свой задравшийся из-за торчащего пуза пиджак. И руки в воровской манере все что-то рыскали по карманам, что-то пытались вычесать оттуда, выгрести — вот ведь глупость. Мужчина осмотрел вновь прибывшего со всех сторон, откидывая его в сторону к кому-то, напоминавшего старую поганку. Бледный, искаженный печалью и покрытый от старости плесенью морщин незнакомец, облаченный в глупый клоунский наряд. Его трясущиеся руки потянулись к ребенку и выхватили его из привычного оттенка реальности, чтобы поместить в этот траурно-черный. Шпрехшталмейстер все расхаживал вдоль сцены, сотрясая воздух тростью и что-то сам себе рассказывая. Униформисты бегали вокруг юных девиц с животными на привязи, и все казалось каким-то ненастоящим, словно Тэхен уснул в тех теплых руках. — Есть тебе, о чем сожалеть? — спросил клоун, усаживая подростка перед собой. — Конечно, — кивнул он. — Я знаю… Вы хотите отнять мое имя? — Верно. Такое оно тебе не нужно. Как тебя представлять? — Чон Хосок, — улыбнулся мальчишка. Конечно, ни для кого не было дела, какое из сочетаний букв он выберет прямо сейчас и что за ним будет стоять. Его собственная история должна была быть скрыта от чужих глаз, и он не должен был вновь себя ранить, однако никак не мог освободиться от глупой памяти. Записав себя именно так, он впервые примерил свой наряд, роняя алые слезы и смущаясь от пристальных взглядов вокруг. Была одна маленькая правда об этом ребенке, и его учитель всегда боялся его ему рассказать: подопечный всегда жил в собственном мире, абстрагируясь от всего, что может причинить ему боль. И вся эта его смелость и всепоглощающая любовь — все это от безутешного бегства. Обучение проходило через шрамы. Как оказалось, его наставник — тот самый мужчина с поседевшими ресницами — и сам был бывшим заключенным трудового лагеря, поэтому надзиратель из имперской армии уже стоял над их душами, считая выгоду из каждого жеста. Роль подростка была простой: иногда падать, иногда изображать дикое веселье, а порой и вовсе хвататься за голову — делать все, что его скромность никогда бы не позволила. Первый удар кнутом пришелся на ноги, однако Тэхен не посмел упасть и проиграть, ведь теперь он нес над собой чужое имя и не имел права распоряжаться им так бессовестно. Он хотел быть достойным. Вскоре на его теле оказались уже несколько царапин: жестокий управляющий не позволял расслабляться, заставляя снова и снова переживать момент чужого смеха и будущего счастья. По щекам старика то и дело стекали слезы, и он, костями скрипя, продолжал улыбаться. Мальчишка вдруг оглянулся, чтобы получше разглядеть спрятанный под шатром мир, а там — боль в суставах, огромный и злой барон, с важным видом разгуливающий по своим владениям и всем рассказывающий какие-то сплетни. Тигр послушно сложил на раненые, окровавленные лапки голову, и так заканчивалось время. А сам Хосок, а, вернее, главный из предателей, сидел в камере, глядя на мелькающие за дверью тени. Все ходили вокруг, бегали и что-то их так волновало. Только сам учитель никаких таких тонкостей не знал и продолжал сжимать в руках грязное, местами порванное письмо своего подопечного. Вокруг летали странные мошки, и мужчине оставалось надеяться, что это не очередные паразиты, готовые взорвать все органы изнутри. Устроить маленькую войну в голове. Дверь открылась лишь после, когда в нее вошел Чонгук, сжимая в руках миску риса. Что-то в этом человеке изменилось, сломалось, и в клетке оказалось целых две крысы. Возненавидевшие друг друга в самом начале, они могли лишь печально любоваться чужим одиночеством сейчас. Отдав еду в чужие руки, капитан сел на этот грязный пол, больше не брезгуя и не боясь запачкать форму. Учитель вздохнул и вдруг спросил: — Отравленное, да? — он даже выдавил из себя улыбку, внюхиваясь в странный запах. — Верно, — ответил военный. — Хотя здесь просто наркотик. —… Стоит ли мне спрашивать? — А я сам отвечу, — он усмехнулся. — Твоего мальчишку я отправил, потому что… Потому что какая-то часть меня этого хочет. А остальная ненавидит. Достоевская тоска, да только каждый уже ее раскритиковал, выпотрошил и двойника, и братьев. Хосок подхватил какую-то часть риса пальцами и положил ее себе на язык, улыбаясь этому расколовшемуся сознанию перед собой. Военный выглядел отчаянным, на губах его все еще томились жаркие ненавистные кем-то поцелуи. И так хотелось завершить этот путь, хотелось покончить со всем. Мужчина попытался проглотить это, однако в следующее же мгновение выплюнул отраву, говоря: — Через сколько она подействует? — Кто знает, — пожал плечами младший. — Может, через пару часов ты уже будешь мертв. — Тогда позволь мне дожить до завтрашнего вечера, — вздохнул он, откладывая чашу в сторону. — Умолять не стану. — Не умоляй, — он усмехнулся. — Мне уже наплевать, что будет. Какая разница? Камер еще много. Вероятно, учитель должен был бы поблагодарить, однако в душе у него не осталось ничего, кроме этой пустоты. Сколько ни сотрясай ее, сколько себя ни мучай, а в итоге все равно будешь сидеть у разбитой лодки среди бесконечных песков и слезных озер. Говорят, здесь неподалеку умер желтый дракон, и сейчас бывший солдат думал, что, вероятно, это его печали так запрятались в тело мифическое, чтобы сознанию было легче придумать себе оправдание. Капитан видел этот потерянный взгляд и понимал, чего добивается заключенный, поэтому, оглянувшись, отдал ему свой кинжал, вкладывая под одежду лезвием к животу. — Удачи, — улыбнулся военный, выходя из комнаты. Хосок сжал оружие в своих руках и сломал свои губы в неопределенной эмоции, точно клоун какой-то безликий. Глядя в этот отдаляющийся крепкий силуэт юноши, кажется, мужчина до конца осознал, с каким человеком его так бессовестно свела судьба. И пока все звали его «крысой», отгоняя от себя из-за страха, сам он мечтал об этом отчаянии, чтобы получить возможность убежать навсегда и не возвращаться. И это не было трусостью, это была двухсотлетняя усталость в еще молодом теле. — Ты все равно не найдешь себе дома, — прошептал старший. — А я не найду себе оправдания. Так жестоко.

***

Наступило оглушающее спокойствие. Сокджин не знал, в какой момент это произошло, однако и не хотел противиться этой сладости, раскусывая ее полностью и снимая с себя все свои маски. Его подопечный сидел на полу и крутил в руках железную баночку с колечками ананаса, отражаясь на крышке и то расплываясь, то сужаясь в своей маленькой улыбке. Тела обоих все еще жутко болели, раны, казалось, не заживут никогда, а сам шок после того, как сотни пчел вырвались из их кожи, никак не позволял расслабиться окончательно. Сегодня передавали новую песчаную бурю, поэтому все попрятались в свои убежища, скрылись от жестокой природы. Мужчина остался наедине с этим мальчишкой и не решался что-то сказать, все глядя на его изрезанные руки и вспоминая, откуда же на них столько шрамов. В ту ночь, когда время почти остановилось, казалось, что они стали по-настоящему близки, ближе, чем когда-либо были с кем-то еще. Во всяком случае, так думал сам истощенный своей игрой подполковник, отнимая консервы из чужих рук и раскрывая их ловким движением ножа. Юнги отчего-то притих, то ли смущаясь, то ли думая, что сейчас должно случиться нечто плохое. — Ты ее хранил, потому что хотел отдать брату? — спросил старший. — Хотел, но думаю, что он теперь меня видеть не захочет. — Захочет, — спокойно кивнул он. — Скоро вернемся обратно. Снова будешь дома, с семьей. — А Вы хотите вернуться? Он не хотел, до безумия не хотел, ведь знал, что никто его не ждет. Его собственные родители желали ему смерти, ведь понять монстра были не в силах, а сыграть для них что-то оглушающее, великое он не мог. Так военный и остался в полном одиночестве со своими мыслями, вспоминая до обидного грязные воспоминания о тех порочных взглядах, встретивших его после Первой мировой. Новобранец заметил эту неуверенность в теле командующего, поэтому, вздохнув, позволил себе небольшую вольность. Собравшись с духом, младший накрыл чужие плечи шинелью и слегка улыбнулся. — Знаете, я не очень люблю разговаривать, но я думаю, что никогда не поздно найти новый дом. Всегда можно начать сначала, если найти в себе силы отпустить прошлое. И Вы отпустите его. Вы не обязаны любить что-то, потому что так принято или потому что Вы когда-то это любили. Вы вправе оставить то, что причиняет Вам боль, пусть это тоже будет больно. Двигайтесь дальше. Сокджин смотрел на этого ребенка перед собой и думал только о том, что не знает теперь, что делать дальше. Ведь не было в этих страшных словах ничего неискреннего, хотелось им верить, а не верилось. Мужчина слегка улыбнулся, только кивая, и отворачиваясь, чтобы скрыть собственную печаль. Однако заскучать ему не позволила рука юноши, опустившаяся на плечо. Старший вновь повернул голову к солдату, а последний обнял этого несчастного, так крепко, как еще ни одно минное поле не обнимало смерть. — Послушайте, я не так много еще знаю, но хочу, чтобы Вы поняли, что Вам необязательно быть одиноким, чтобы другим было легче. Перестаньте жертвовать собой ради других. — Отпусти меня, — твердо сказал он. — Заигрался, мальчишка? Думаешь, скажешь мне все эти вычитанные в романах слова и мне сразу же станет легче? Правда? — Так позвольте помочь Вам. Почему Вы все время убегаете? Почему хотите, чтобы все вокруг чувствовали себя лучше Вас? Вы тоже человек, тоже достойны любви. — Спасибо, но замолчи уже. Некуда было бежать, негде было спрятаться. Они делили одну комнату, и та стала сейчас целым миром. За окном бушевала буря, такая же рождалась и в сердце того, кто вечно молчит и притворяется. Он был ранен своей жизнью, и эту травму никто и никогда не смог бы залечить, поэтому сейчас старший так и злился. Командующий не мог справиться с этим потоком слов и решил, что самым оптимальным вариантом для него будет удар. Только Юнги не боялся боли, ведь они разделяли ее на двоих, не боялся и был безутешно добрым, так что вытерпел и второй, сжимая чужие запястья и пытаясь успокоить подполковника. — Вы не можете скрыть это от меня! — кричал младший. — Потому что, как бы это ни было прискорбно, мы с Вами связаны этим чертовым ядом. — Прекрати учить меня чему-то, не дорос еще, — выплюнул он, начиная злиться пуще прежнего. Их борьба была такой глупой и одинокой. В какой-то момент даже их свечка — единственный источник света в этой комнате — погасла, погружая комнату в абсолютную тьму. И тишина наступила, наступил голод по близости. Сокджин не хотел признавать, что у него есть проблемы, не хотел, потому что было ведь проще и дальше притворяться и молча страдать, поэтому в какой-то момент он просто начал вымещать на юноше всю свою боль, взвывая от одиночества. Юнги позволил ему раскрыться и быть самим собой, пусть хоть раз этот мужчина покажет настоящее лицо, а не будет строить из себя холодного солдата дома и паяца на публике. Сейчас военный впервые стал самим собой, оголяя свою уродливую несчастную душу. Его удары остановились только тогда, когда больше не осталось силы. И вновь легкие вздулись от молчания. Руки опустились, покатились по полу глазки. Марионетка разбилась на части. — Я понимаю Вашу злость, — прошептал младший. — Я понимаю, поэтому можете злиться. — Ты тоже дурак, жертвующий собой. — И правда, — улыбнулся он. — Мы идиоты. И как теперь его бить? Даже через всю эту пелену тьмы подполковник чувствовал, что этот глупый ребенок улыбается так ярко, как только может улыбаться такой же сломанный. В этом омертвевшем счастье впервые родилось нечто вроде начала. Юноша протянул руки к лицу своего командующего, оставляя свои пальцы на чужих скулах и снова говоря все те же ласковые: — Перестаньте думать, что спасете всех вокруг, если будете собой жертвовать. Ни один близкий Вам человек не будет рад собственному спасению, если при этом Вам будет больно. Иногда Сокджину казалось, что он проклят, раз вынужден встречать таких вот детей, желавших достучаться до его души. Однако только Юнги смог проникнуть настолько глубоко в сердце, чтобы разорвать его на кусочки и отдать свое собственное на растерзание. Мужчина выдохнул свою ярость и замер, поддаваясь холоду этих прикосновений. Юнги слегка улыбнулся и позволил себе обнять этого человека вновь, чтобы между ними больше не осталось расстояния. Оказавшись так близко, что стало страшно, новобранец крепче вжался в чужое тело, находя в этом панацею собственной печали. Он хотел излечить не только сотни раз перешитую маску своего командира, но и найти ответы в самом себе, что некогда заперся, подчиняясь своему травмирующему прошлому. Они оба хотели любить и быть любимыми, но жертвовали этой возможностью, чтобы другим стало легче. И теперь они жертвовали друг другом, чтобы найти самих себя. И как бы ни было это эгоистично, не было ничего милее этой страшной бури, соединивший их сердца в одно огромное спокойствие. Сплетя свои мысли в катушку и разложив свою прокисшую память, они вновь начали этот поцелуй, заходя чуть дальше, чтобы навеки запомнить себя такими вот свободными и не обремененными тяжкими думами о других. Подполковник действовал осторожно, точно зверь дикий, а мальчишка робко отвечал, ведь никто из них не знал, что такое любовь. Этой же ночью они должны будут сесть на корабль и вернуться обратно в Харбин, где смешалось время и боль, образуя массу покалеченных судеб. Однако все это было еще чем-то далеким, нереальным, и не было ничего более явного, чем их проснувшаяся тоска. Вероятно, никто из них не смог бы сказать, что влюблен в другого, ведь это чувство было чем-то большим, чем «влюбленность» или любая другая форма любви. Это было признание собственной ничтожности и самобичевания. Их поцелуй — предательство родины, их близость — обоюдоострый клинок. Как самураи в самые холодные зимы, военным оставалось только греться в руках друг друга, чтоб после воспламениться. И только в душе все еще оставался оазис загадок, главной из которых, конечно же, являлось их будущее, когда они окажутся вновь в своем родном городе, когда встретят эти бегущие вдоль улиц тени и воспоминания о самих себе. Смогут ли они тогда высыпать на флаг соль и вбить в него гвозди? Станет ли это их небом? Продолжая этот жаркий танец с чужим телом, Юнги невольно думал: насколько оглушительным будет его крик, если по приезде с задания он так и не найдет ни собственного брата, ни своего дома? Что если те горькие слова о ненависти и станут его прощанием? Сможет ли он принять эту уродливую правду правду? Правду о том, что на войне не может быть победителей.